- -
- 100%
- +
Пункт пятый: взгляд охраняемого лица не должен быть направлен выше уровня подбородка собеседника мужского пола без явного разрешения.
Вот это место я перечитала четыре раза.
Взгляд. Не должен быть. Выше подбородка.
Они законодательно запретили смотреть людям в глаза. Не метафорически, не косвенно — прямым текстом, пунктом пять, с формулировкой «без явного разрешения». То есть разрешение теоретически можно получить. Мужчина может любезно разрешить тебе посмотреть ему в глаза, и тогда всё нормально, пункт не нарушен.
Я представила себе эту сцену и почувствовала, как где-то внутри что-то закипает — не паника, не отчаяние, а что-то более конкретное и менее приятное. Примерно то чувство, когда тебя учат, как правильно дышать, потому что сам по себе ты дышать не умеешь.
Пункт шестой: охраняемое лицо не вправе запрашивать информацию медицинского характера напрямую у персонала — сведения о состоянии здоровья предоставляются законному владельцу или попечителю.
А вот это уже интереснее. Это значит, что врач, который меня сейчас лечит, формально не обязан мне ничего объяснять. Он объясняет Дорру. А Дорр, если захочет, объясняет мне. Или не объясняет. Его право.
Моё тело. Его информация.
Я смотрела на пункт шестой и думала, что есть вещи, которые можно понять умом — ну да, тоталитаризм, ну да, бесправие, всё логично, и при этом всё равно каждый раз, когда встречаешь конкретное проявление, чувствуешь этот короткий внутренний удар. Не потому что неожиданно. А потому что реально.
Дальше шли пункты про посещения, про личные вещи, про выход за пределы палаты только в сопровождении, про что-то ещё, я дочитала до конца, запомнила главное и отвернулась от стены.
Дежурная читала свою папку. За окном было серое утреннее небо. Каша остывала.
Значит, вот оно как устроено.
---
Врач пришёл около десяти — молодой мужчина лет тридцати, в белом халате поверх тёмного костюма, с планшетом под мышкой и выражением лица человека, у которого сегодня ещё восемь таких же визитов. Вошёл, кивнул дежурной, которая тут же встала и отошла к двери — вот это субординация, позавидовать можно, и подошёл к кровати.
Он не смотрел на меня. То есть он смотрел, но как-то мимо — туда, где я была, но не на меня конкретно. Открыл планшет, пролистал что-то.
— Мира Дорр, — сказал он. — Двадцать два года. Черепно-мозговая травма, сопутствующие повреждения. Находитесь в учреждении восьмые сутки. Как самочувствие?
Последний вопрос был задан в пространство примерно между мной и окном.
Я вспомнила пункт третий. Он инициировал контакт. Значит, мне можно говорить.
— Лучше, — сказала я. — Голова не болит. Рука немного.
— Головокружения есть?
— Нет.
— Тошнота?
— Нет.
Он что-то отметил в планшете. Потом взял небольшой фонарик из кармана халата и посветил мне в глаза — сначала в правый, потом в левый, — держа мою голову за подбородок двумя пальцами. Не грубо, но и не спрашивая. Просто взял и посветил, как берут лампу и проверяют, работает ли она.
Я сидела смирно и думала, что, наверное, именно так и надо держаться — пока. Сидеть на попе смирно и тихо. Наблюдать и понимать, как тут всё работает. Время на реакции будет позже, когда я буду понимать правила достаточно хорошо, чтобы их нарушать правильно.
— Память, — сказал врач, убирая фонарик. — Как с памятью?
— Плохо, — сказала я, что было чистой правдой — только по другим причинам, чем он думал.
— Что именно не помните?
— Многое. Некоторые слова. Людей. Что было до... до того, как я здесь оказалась.
Он снова что-то отметил. Снова не посмотрел прямо на меня, взгляд скользил где-то в районе моего лба или за плечо.
— Это ожидаемо при данном типе травмы, — сказал он. — Часть воспоминаний может вернуться. Часть — нет. Прогнозировать сложно.
— Понятно, — сказала я.
— Препараты принимаете?
Я подождала секунду.
— Да, — сказала я.
Он закрыл планшет, и тут произошло что-то интересное. Он повернулся к дежурной, не ко мне, и начал говорить ей, хотя говорил, очевидно, про меня:
— Динамика положительная. Неврологический статус в норме. Продолжаем текущую схему. Через двое суток повторный осмотр, после чего будет решение по выписке. Владельца уведомить.
Дежурная что-то записала.
Я сидела на кровати и слушала, как два человека обсуждают моё состояние здоровья так, как обсуждают состояние машины в автосервисе. Не враждебно. Не жестоко. Просто именно так. Это был порядок вещей, и никто из присутствующих не видел в нём ничего странного.
Врач убрал планшет под мышку и направился к двери.
— Подождите, — сказала я.
Он остановился. Обернулся. Вот теперь посмотрел на меня — с лёгким удивлением, как смотрят, когда предмет неожиданно издаёт звук.
Я вспомнила пункт шестой — информация медицинского характера предоставляется владельцу, и всё равно спросила:
— Что за препараты я принимаю?
Можете сказать, что именно и для чего?
Молчание. Он смотрел на меня несколько секунд, и я смотрела на него, не выше подбородка, осторожно, примерно в район галстука, и ждала.
— Это следует уточнить у вашего владельца, — сказал он наконец. Ровно. Без интонации. — Он располагает полной информацией о назначениях.
— А если у меня нет возможности спросить его прямо сейчас?
— Он будет уведомлён о вашем состоянии. При необходимости вы сможете обратиться к нему с вопросами.
— Понятно, — сказала я.
Он кивнул и вышел. Дежурная закрыла за ним дверь.
Я смотрела на закрытую дверь и думала, что врач был вежливым. Профессиональным. Он ничего не сделал плохого, он просто выполнял свою работу именно так, как она здесь устроена. И именно в этом и было всё дело: здесь это было нормой. Не исключением и не чьим-то личным решением, а частью этого мира.
Пункт шестой, закреплённый практикой.
Я взяла стакан с водой, допила его до конца и поставила на поднос.
Потом достала из-под подушки утреннее лекарство и убрала подальше. Пусть лежит — мне нужно сначала понять, что именно мне дают и зачем.
---
После обеда, такого же безликого, как завтрак, только горячее и с куском чего-то мясного, что я идентифицировала как курицу предположительно, дежурная ушла куда-то по делам, и я осталась в палате одна. Не заперто: я проверила — дверь открывалась. Но идти было некуда и незачем, поэтому я просто сидела на кровати и думала.
Думать было о чём.
Для начала — Дорр придёт завтра. Поэтому надо было не строить планы — планы строить рано, — а просто принять, что это случится, и не тратить на него заранее ни страха, ни злости. Посмотрю, когда увижу.
Следующее — язык. Я говорила нормально, понимала нормально, но это была только поверхность. Устав на стене я прочитала и поняла, но некоторые формулировки были странными, непривычными, как будто у языка была другая история, другие заимствования, другая эволюция. Это требовало внимания. Ошибка в словах здесь могла стоить дороже, чем я пока понимала.
Ну и наконец — этот мир. То, что я про него знала, умещалось примерно в одно предложение: тоталитарный, женщины бесправны. Хель была лаконична, это я могла оценить только сейчас, когда начала сталкиваться с конкретикой. Пункт пятый распорядка, врач, который объясняет моё состояние не мне, слово «владелец» в рабочем контексте — это всё было конкретикой. И конкретика говорила, что за одним пунктом распорядка стоит целая система, которую я пока не понимаю даже в общих чертах.
Значит — наблюдать. Слушать больше, чем говорить. Не делать резких движений, пока не понятно, что здесь вообще считается резким.
Я вздохнула, легла обратно на подушку и уставилась в потолок.
Белый потолок, серый день за окном, тишина с редкими звуками коридора. Я лежала и думала, что в другой жизни — в буквальном смысле в другой жизни — у меня был телефон, подруги, планы на вечер, любимая песня в наушниках. И что всё это было примерно двое суток назад по субъективному времени, хотя по объективному — непонятно сколько, потому что я не знала, сколько времени провела в промежутке между смертью и пробуждением.
Хель сказала — займи тело, пока врачи не сдались. Я заняла.
Дальше — моя работа.
Я перевела взгляд на лист в рамке. Пункт пятый смотрел на меня с казённой серьёзностью человека, который очень доволен собой.
Взгляд не выше подбородка.
Ладно. Пока — не выше подбородка. Это не навсегда, это просто сейчас, пока я разбираюсь, как тут всё устроено. Подбородок — так подбородок. Я умею ждать.
Дверь в палату приоткрылась, и заглянула дежурная — та же, что с утра, видно смена была длинная.
— К вам посетитель, — сказала она. — Тётушка Реш, попечитель учреждения. Войти?
Я почти сказала «конечно» — и вовремя поймала себя. Слишком легко, слишком своё. Здесь так, наверное, не говорят.
— Да, — сказала я.
Дверь открылась шире, и в палату вошла женщина лет пятидесяти с небольшим — невысокая, плотная, в тёмном форменном жакете с каким-то значком на лацкане. Лицо у неё было из тех, которые называют «доброжелательными» — не потому что там есть доброта, а потому что там нет очевидной враждебности. Профессиональная нейтральность с лёгким налётом участия.
В руках она держала папку — здесь, похоже, все ходили с папками, это был местный аксессуар — и маленький коричневый саквояж.
— Мира, — сказала она. Не спросила — сказала, проверяя. — Я тётушка Реш. Попечитель этого учреждения. Как вы себя чувствуете?
Тётушка. Должностное лицо, папка, значок на лацкане — и тётушка. Судя по всему, здесь так обращаются к женщинам определённого статуса, не по родству. Местный этикет, запомним.
— Лучше, спасибо, — сказала я. — Присаживайтесь.
Реш чуть приподняла бровь — то же движение, что у дежурной утром, только заметнее — и присела на стул рядом с кроватью. Открыла папку, достала лист, положила на колени, но смотрела на меня, а не в бумаги.
— Врач сообщил, что вы идёте на поправку, — сказала она. — Это хорошо. Я хотела бы задать вам несколько вопросов — для документов. Если вы не против.
— Не против.
— Вы помните своё имя?
— Мира Дорр.
— Возраст?
— Двадцать два.
— Ваш владелец?
— Дорр. — Я секунду подождала и добавила: — Я не помню имени. Только фамилию.
Реш кивнула и что-то записала.
— Это нормально при вашем диагнозе, — сказала она. — Не беспокойтесь. Память возвращается постепенно. — Она посмотрела на меня внимательнее. — Вы знаете, где находитесь?
— В медицинском учреждении, — сказала я. И почти сразу всплыло название. — В Харне, я думаю.
— Верно. Учреждение медицинского попечения номер четыре, округ Харн. — Она снова сделала пометку. — Скажите, Мира, вас что-нибудь беспокоит? Помимо физического состояния?
Я посмотрела на неё. Вопрос был задан участливым тоном — именно тем, который профессионально означает «я готова выслушать», но не обязательно означает «я готова помочь».
— Несколько вопросов, — сказала я осторожно. — Если позволите.
— Конечно.
— Препараты, которые я принимаю. Можете сказать мне, что именно?
Реш не удивилась, скорее, слегка скорректировала выражение лица в сторону мягкого сожаления.
— Назначения делает врач, — сказала она. — Подробности — к вашему владельцу. Это стандартный порядок.
— Понятно. — Я выдержала паузу. — Тогда второй вопрос. Свод норм речевого этикета, параграф семь, в пункте четыре распорядка упомянут. Я могла бы его получить? Я... не всё хорошо помню.
На этот раз Реш посмотрела на меня с чем-то похожим на интерес — лёгкий, осторожный.
— Разумная просьба, — сказала она и открыла свой саквояж. Немного поискала, достала тонкую брошюру в серой обложке и протянула мне. — Держите. Это базовая версия, её обычно выдают в учреждениях. Основные правила там есть.
Я взяла брошюру. На обложке было написано «Нормы речевого обращения для охраняемых лиц. Краткое руководство». Под заголовком — герб, который я ещё не умела читать, но запомнила.
— Спасибо, — сказала я.
— Пожалуйста. — Реш закрыла саквояж и снова посмотрела на меня с тем же профессиональным участием. — Есть ещё что-то?
— Да, — сказала я. — Скажите, тётушка Реш... Дорр — он часто навещает? Ну, в смысле — он приходил, пока я была без сознания?
Она словно прикидывала, что сказать.
— Дважды, — сказала Реш. — Справлялся о состоянии.
— Понятно.
Она собрала бумаги, закрыла папку и встала.
— Завтра он придёт лично, — добавила она. — Вы должны быть к этому готовы. Отдыхайте, Мира. Поправляйтесь.
Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Я осталась одна с серой брошюрой в руках, белым потолком над головой и мыслью, которую не могла от себя отогнать: дважды приходил. Пока она была без сознания. Справлялся о состоянии.
Проверял имущество.
Я открыла брошюру на первой странице и начала читать. Если завтра придёт Дорр — лучше бы мне знать правила достаточно хорошо, чтобы понимать, какие из них можно нарушить незаметно, а какие — нет.
Это было, пожалуй, самое важное образование в моей жизни. Из двух жизней.
Глава 3. Словарный запас
Брошюру я прочитала за вечер. Дважды.
Первый раз — быстро, просто чтобы понять структуру. Второй раз — медленно, с карандашом, которого у меня не было, поэтому мысленно подчёркивая то, что казалось важным. Важным оказалось почти всё.
«Нормы речевого обращения для охраняемых лиц» — это было, скажем так, произведение жанра. Семьдесят страниц убористого текста, посвящённых одному вопросу: как именно охраняемое лицо должно говорить, чтобы никто не подумал, что у него есть мнение.
Начиналось с теоретической части. Там объяснялось, что речь охраняемого лица должна отражать его «естественное положение в иерархии Конкордата» и «способствовать гармоничному взаимодействию с лицами вышестоящего статуса». Гармоничное взаимодействие — это, как я поняла, означало «не раздражать». Иерархия Конкордата — это я поняла без объяснений.
Дальше шли правила.
Первое и главное: охраняемое лицо не использует утвердительные конструкции в разговоре с мужчиной. Никогда. Вместо «я хочу воды» — «позволено ли будет попросить о воде». Вместо «мне нужна помощь» — «не сочтёт ли уважаемый возможным оказать содействие». Вместо «мне больно» — и тут я перечитала три раза, думая, что неправильно поняла, — «не исключено, что состояние требует внимания».
То есть если мне плохо — я не говорю «мне плохо». Я говорю «возможно, существуют основания полагать, что самочувствие не вполне оптимально». И это не сарказм, это буквально написано в параграфе четыре, пункте втором, с примерами.
Там были примеры. Целая страница примеров — вопрос и правильный ответ, как в учебнике по иностранному языку. «Куда вы идёте?» — «Если позволено будет сообщить, предполагалось направиться в...» — и дальше куда угодно, но обязательно через «если позволено» и «предполагалось». Не «иду», а «предполагалось направиться». Как будто твои собственные намерения — это что-то, что ещё нужно согласовать.
Я перевернула страницу.
Параграф пятый был про извинения. Охраняемое лицо приносит извинения в случае любого действия, которое могло вызвать неудобство у лица вышестоящего статуса. Список поводов для извинения был довольно широким: «неожиданное появление в поле зрения», «звуки, произведённые непреднамеренно» и — моё любимое — «взгляд, направленный не в установленном направлении». За взгляд не туда надо было извиниться.
Интересно, как это выглядело на практике. «Прошу прощения, уважаемый, мои глаза ненадолго отклонились от согласованной траектории». Вполне возможно, что именно так.
Второе правило: всё, что охраняемое лицо хочет сделать, формулируется как вопрос или предположение, но не как намерение. Не «я пойду» — а «позволено ли будет». Не «я думаю» — а «осмелюсь предположить». Не «нет» — вообще никак, потому что охраняемое лицо не отказывает напрямую, а выражает «затруднение в исполнении».
Я лежала на кровати и читала это, и у меня было ощущение человека, которому объясняют, что дышать надо не просто так, а в соответствии с утверждённым регламентом. Вдох — пункт один. Выдох — пункт два. Задержка дыхания — только с разрешения лица вышестоящего статуса.
Третье правило касалось обращений. Тут было сложнее, потому что система была разветвлённой. Мужчина старше — «уважаемый» плюс должность или «господин мой», если это владелец. Женщина с должностью — «тётушка» плюс имя. Женщина без должности и старше тебя — «почтенная». Женщина твоего возраста — по имени, но только если она первой представилась. Мужчина твоего возраста — вообще лучше не начинать разговор, пока он не начал сам, во избежание нарушения пункта третьего основного распорядка.
Это была не речь. Это была система паролей, где каждое слово открывало или закрывало определённую дверь, и ошибка в пароле означала не просто неловкость, а что-то более серьёзное — это между строк чувствовалось, хотя прямо нигде не формулировалось.
В конце был глоссарий. Слова, которые охраняемому лицу рекомендовалось «применять с осторожностью» или «избегать в присутствии лиц вышестоящего статуса». Список был длинный. «Требую», «настаиваю», «не согласна», «это неправильно», «вы ошибаетесь» — всё это относилось к категории «недопустимо». «Я считаю», «по моему мнению», «мне кажется» — категория «применять с осторожностью и только если прямо запрошено».
Я закрыла брошюру и некоторое время смотрела в потолок.
С одной стороны, это был язык. Язык можно выучить — у меня с этим никогда не было проблем. С другой стороны, это был не просто язык, это была грамматика подчинения, встроенная в каждую фразу. И проблема была не в том, что я не смогу говорить правильно — смогу, если захочу. Проблема была в том, что каждый раз, когда я буду говорить правильно, я буду говорить не то, что думаю. Буду переводить с человеческого на местный диалект и обратно — постоянно, в реальном времени, не ошибаясь.
Это утомительно. Но выбора особого не было.
Я снова открыла брошюру на параграфе семь и начала разбирать примеры диалогов.
---
За стеклом было темно — ночь, тихая и равнодушная.
Интересно, сейчас у них там день или тоже ночь. Наверное, другой часовой пояс, другой мир — я понятия не имела, как это работает. Мама сейчас, может, только просыпается. Или уже не спит давно. После такого, наверное, долго не спится — это я читала где-то, что родители, потерявшие детей, часто перестают нормально спать. Папа, может, уже на кухне, делает кофе и смотрит в окно.
Я позволила себе подумать об этом минуту. Может, чуть больше. Потом убрала эту мысль туда, откуда она пришла, — аккуратно, без насилия, — и вернулась к параграфу семь.
Реш пришла на следующее утро — раньше врача, раньше завтрака, когда за окном только начинало светать. Вошла без предупреждения, что меня слегка удивило, но потом я вспомнила, что стучать перед входом в комнату охраняемого лица, по всей видимости, не предусмотрено ни одним из прочитанных мной документов.
— Доброе утро, Мира, — сказала она, ставя на стул свой неизменный саквояж. — Как спалось?
— Спасибо, хорошо, — сказала я.
Это было неправдой — я спала плохо, потому что слишком много думала, — но так было безопаснее, короче и не требовало уточняющих вопросов.
Реш кивнула и достала из саквояжа термос и два небольших стакана.
— Я принесла травяной отвар, — сказала она. — Для восстановления. Не возражаете?
— Нет, конечно. Спасибо.
Она налила в оба стакана и один протянула мне. Это был неожиданный жест — не казённый, почти человеческий. Я взяла стакан, попробовала. Что-то травяное, чуть сладкое, без химического привкуса. Не то чтобы вкусно, но приятно.
— Вы читали брошюру? — спросила Реш, устраиваясь на стуле с собственным стаканом.
— Да.
— Вопросы есть?
Я посмотрела на неё. Она держалась иначе, чем вчера — чуть расслабленнее, без папки на коленях, без официального тона. Может, утро так на неё действовало. Может, травяной отвар. Или она просто иногда бывала человеком, а не должностным лицом.
— Есть, — сказала я. — Много.
— Спрашивайте.
— Параграф четыре, пункт второй. Про утвердительные конструкции. Это обязательно везде — или только с мужчинами определённого статуса?
— Со всеми мужчинами, — сказала Реш без паузы. — Независимо от статуса. С мужчиной низкого статуса тоже. Это базовое правило.
— А с женщинами?
— С женщинами иначе. Между охраняемыми лицами разговор ведётся свободнее. Вы можете говорить «я думаю» и «я хочу» в разговоре с другой женщиной — если только рядом нет мужчины.
— Если рядом нет мужчины, — повторила я.
— Именно. Присутствие мужчины меняет правила для всего разговора, даже если он в нём не участвует.
Я переварила это. Значит, если я разговариваю с Вессой, служанкой, и рядом проходит какой-нибудь садовник, то я должна мгновенно переключить режим речи. Потому что мужчина в радиусе слышимости. Очень удобно, очень практично, просто отличная система.
— Понятно, — сказала я. — Ещё вопрос. В глоссарии — слова, которые нельзя использовать. «Не согласна», «вы ошибаетесь»... Это запрещено совсем? Или можно как-то иначе сформулировать?
Реш чуть склонила голову — жест, который я уже начинала читать как «вопрос интересный».
— Напрямую — запрещено, — сказала она. — Но косвенно — можно. Например: «позволено ли будет уточнить» вместо «вы ошибаетесь». Или «осмелюсь предложить иное прочтение» вместо «я не согласна». Суть та же, форма другая.
— То есть несогласие возможно, если оно правильно упаковано.
— Именно, — сказала Реш, и в её голосе мне почудилось что-то, что не совсем вписывалось в образ казённого попечителя. Не сочувствие — скорее, признание факта. — Форма здесь важнее содержания.
Я сделала глоток отвара и обдумала это.
Форма важнее содержания. Это, в общем-то, был ключ ко всей системе, и Реш только что мне его отдала — спокойно, между делом, как будто это очевидность, а не информация. Может, для неё это и была очевидность. Может, она жила с этим знанием так давно, что перестала замечать, что это знание.
— Тётушка Реш, — сказала я. — Можно ещё один вопрос? Уже не про брошюру.
— Можно.
— Расскажите мне про Дорра. Про моего... владельца. Я почти ничего не помню.
Реш не торопилась с ответом — взяла свой стакан, сделала глоток, поставила обратно на колено.
— Что именно вы хотите знать? — спросила она наконец.
— Что он за человек. Чем занимается. Как себя вести, когда он придёт.
— Каэн Дорр, — сказала Реш медленно, как будто взвешивала каждое слово. — Блюститель Порядка второго класса. Оценщик. Отвечает за аттестацию в округе Харн. Уважаемый человек, опытный специалист. — Она чуть помолчала. — Человек порядка.
Человек порядка. Формулировка была нейтральной до такой степени, что за ней ничего нельзя было прочитать — или, наоборот, можно было прочитать всё что угодно.
— А как себя вести, — повторила я. — Что важно для него?
— Соответствие, — сказала Реш. — Он Оценщик. Он привык замечать несоответствия. Говорите правильно, держитесь правильно и всё будет в порядке.
— А если я что-то сделаю не так? Из-за амнезии.
Реш посмотрела на меня внимательнее, чем до этого.
— Амнезия — это медицинский факт, — сказала она. — Он об этом знает. Разумное снисхождение возможно. Но — не злоупотребляйте этим объяснением.
Последнюю фразу она произнесла тише, и это была, пожалуй, самая ценная информация за всё утро. Не злоупотребляйте. То есть карта амнезии работает — но не безлимитно.
— Спасибо, — сказала я.
— Пожалуйста. — Реш собрала термос и стаканы, защёлкнула саквояж и встала. — Ещё кое-что, Мира. Это не из брошюры, это просто... практика.
Я ждала.
— Когда разговариваете с мужчиной — не торопитесь. Пауза перед ответом выглядит как обдуманность, не как медлительность. И не смотрите прямо... вы помните пункт пять?