Полночь в Майами

— Они здесь со вчерашнего, — говорит Тамар. — Спят много. Это нормально первые дни.

— Сколько?

— Пять. Все живы, никого не упустили. Двое в больнице на день — обезвоживание, царапины. К вечеру вернутся. Камила здесь, ждёт тебя.

Камила стоит в дверях кухни. Без вчерашних следов на запястьях — Тамар обработала, забинтовала. Волосы вымыты. Чужая большая футболка до колен.

Я подхожу.

— Как ты?

— Сплю. Ем. Я ничего не помню после микроавтобуса.

— Это хорошо.

— Кира, — говорит она тихо, — у нас вопрос.

— У кого «у нас»?

— У меня и у одной девочки наверху. Она хочет тебя видеть.

— Из вчерашних?

— Да. Та, что сказала El Limpiador.

Я замираю.

— Я думала, ей пятнадцать.

— Семнадцать. Она младше всех, но не пятнадцать.

— Хорошо.

— Я провожу.

Мы поднимаемся по узкой лестнице. На втором этаже — четыре комнаты. В трёх — закрытые двери. В четвёртой — приоткрыта.

Камила стучит костяшкой.

— Лиза. Кира пришла.

Голос изнутри:

— Заходи.

Лиза.

Это её имя. Не пятнадцать — семнадцать. Не доминиканка — точно не уверена пока. Я думала о ней одно, оказалось другое. У меня внутри что-то сдвигается на полградуса.

Я вхожу.

Маленькая комната. Кровать, тумбочка, окно, выходящее во двор. На кровати сидит девочка в широкой майке и шортах. Тёмные волосы коротко острижены — кто-то её перед сном подстригал, неровно. Лицо узкое, с большими глазами. Кожа смуглая. На запястьях — лёгкие повязки.

— Я Лиза, — говорит она. — Лиза Морено. Я доминиканка.

— Кира.

— Я знаю.

— Тебе семнадцать.

— Будет восемнадцать в марте.

Я сажусь на край кровати. Не близко, в полуметре.

— Камила сказала, ты хотела меня видеть.

— Да.

— Зачем?

Она долго молчит. Потом:

— Я хочу научиться.

— Чему?

— Делать то, что ты делаешь.

Я смотрю на неё. На бинты на её запястьях. На то, как она держит руки — сжатые в кулаки на коленях. У меня внутри поднимается что-то злое. Не на неё. На обстоятельства, в которых семнадцатилетняя девочка после подвала Лисандро хочет учиться убивать.

— Лиза.

— Что?

— Это плохая работа.

— Я знаю.

— Это не профессия.

— Я знаю.

— Это болезнь, которая выглядит как профессия.

— Я. Знаю.

Она смотрит на меня прямо. Глаза сухие. Это меня поражает больше всего — у неё не дрожат руки, у неё не плывут глаза. Она хочет того, чего хочет, и она это понимает.

— Откуда ты знаешь, что хочешь именно этого?

— Потому что в подвале я думала, что умру. И в этот момент я думала: если выживу — я найду каждого из них. Я нашла четверых уже здесь, в этом доме, по фотографиям, которые показала Тамар. Я их помню. Я хочу найти остальных.

— У них больше нет «остальных». Лисандро мёртв.

— У Лисандро есть сын Сантьяго. Я слышала, как они о нём говорили. Он на Восточном побережье.

Я молчу.

Эта девочка — лучше меня в семнадцать лет.

— Лиза, — говорю я. — Я не могу взять тебя в ученицы. Я работаю одна. У меня нет даже своей школы.

— Я знаю.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Имя контакта. Кого-то, кто будет меня учить, когда я буду готова.

Я думаю.

— Старик в Хайалии. Сальваторе Ди Анджело. Семьдесят два года. Не работает больше — но учит, если ему понравишься. Найдёшь по адресу: Палм-авеню, дом восемнадцать, белая дверь. Постучи три раза, потом два. Скажи, что от меня. Скажи, что ты после La Sangre Negra. Он поймёт.

— Спасибо.

— Лиза.

— Что?

— Один совет. Не сейчас. Через год. Минимум. Поживи. Потом возвращайся.

— Год — это долго.

— Год — это правильно.

— Хорошо.

Я встаю. На пороге останавливаюсь.

— Лиза. Кто тебе сказал про El Limpiador?

— Бабушка. В Санто-Доминго. Она говорила, что есть тот, кто чистит за нами. Что когда совсем плохо, он приходит. Я думала — это сказка.

— Это не сказка.

— Я поняла.

Я выхожу.

В коридоре стоит Соланж.

Я её сразу узнаю — высокая, в белом льняном платье до пят, волосы убраны в высокий узел, шею обвивает тонкая золотая цепочка с маленьким крестом. В руке — бокал воды.

— Bonjour, chérie, — говорит она. Голос низкий, мягкий, с тем самым луизианским креольским оттенком, который я слышала только в старых фильмах.

— Соланж.

— Зайди ко мне на минуту. Я в кабинете. Адриан подождёт.

Кабинет — маленький, на первом этаже, окнами во двор. Письменный стол, шкаф с документами, на стене — карта Юга США, обведённая красным карандашом — какие-то точки. Я не вглядываюсь.

Соланж садится за стол. Я — напротив.

— Девочка тебе понравилась, — говорит она.

— Я ей дала контакт Ди Анджело.

— Хорошее решение. Сальваторе её не возьмёт сразу — будет смотреть полгода. Но в итоге возьмёт.

— Откуда ты знаешь Ди Анджело?

— Я знаю всех охотников в Майами с восемьдесят пятого года. Это часть моей работы.

— Какой работы?

— Считать вас.

Я молчу.

— Chérie, — говорит Соланж. — Я скажу тебе одну вещь, которую тебе никто не скажет. Адриан хороший. Адриан мне дорог. Но Адриан — древний. У них своя память, и она их иногда сжирает. У него — самая длинная из тех, кого я знаю.

— Что это значит?

— Это значит, что когда он смотрит на тебя — он иногда видит не тебя. Если он промахнётся и перепутает — ты не злись. Это не предательство. Это профессиональная травма.

— Кого видит?

— Одну женщину из его прошлого.

Соланж на секунду замирает.

— Спроси у него, chérie. Если он захочет — назовёт имя сам. Если не захочет — не настаивай.

— Хорошо.

— Идём, я тебя провожу. Адриан ждёт.

Мы выходим.

В саду, под пальмовым навесом, действительно — Адриан. Сидит в плетёном кресле, в чёрной рубашке с длинными рукавами, в тёмных очках. Тень густая. Он не выглядит уставшим, но я уже знаю: днём он всегда напряжён.

— Соланж.

— Mon cher. Девочки в порядке. Кире я сказала всё, что было нужно.

— Хорошо.

— Bon voyage. Я сегодня вечером в город не приеду — нужно с этими ещё поработать. Завтра увидимся.

Она целует его в щёку. Меня — нет. Но кладёт мне руку на запястье, на секунду, и от этого жеста у меня внутри теплеет.

---

В машине я молчу первые десять минут.

Адриан ведёт спокойно, по правой полосе, по сорок миль в час. Майами в начале третьего часа дня — жара, мираж над асфальтом, кондиционер на минимуме. Я смотрю в окно.

— Куда едем? — наконец спрашиваю.

— У меня есть одно место. Я хочу, чтобы ты его увидела днём, а не ночью.

— Где?

— Key Biscayne. Под мостом, со стороны материка. Маленькая площадка, на которой я иногда останавливаюсь, когда мне нужно подумать.

— Триста лет, и тебе нужно специальное место?

— Особенно в триста лет.

Через двадцать минут мы выезжаем на Rickenbacker — длинный мост через Бискейн-бэй на Ки-Бискейн. С обеих сторон — голубая вода, белые яхты, далёкие силуэты круизных лайнеров. Я люблю этот мост. Я проезжала его сотню раз — в патруле, одна, на свидание, которое сама себе не хотела называть свиданием.

Адриан сворачивает почти сразу после съезда — на боковую дорогу, ведущую под мост.

Парковка под опорами — пустая. Бетонные сваи, прохлада, ветер с воды. Пирс, уходящий в залив. Чайки, цикады, шум транспорта над головой.

Он глушит мотор. Опускает стекло.

— Это здесь?

— Здесь.

— И ты сюда приезжаешь подумать.

— Я сюда приезжаю смотреть на мост.

Я смотрю наверх. Серый бетон, опоры, поток машин гудит ровно.

— Ты помнишь, как его строили? — спрашиваю.

— Я финансировал часть. В шестидесятых.

— Серьёзно?

— Не лично. Через фонд, конечно. Но идея была моя.

— Зачем ты строишь мосты?

— Затем, чтобы было куда уезжать. У меня были годы, когда я ничего не делал, кроме как уезжал.

Тишина.

— Адриан.

— Да.

— У вас иерархия — какая?

Он смотрит на воду. Долго.

— Молодые — до пятидесяти лет. Физическая сила выше человеческой раза в три. Слух, обоняние, ночное зрение лучше. Чувствительны к серебру, осине, солнцу. Голод — острый, плохо контролируемый. Их легко убить, легко обмануть, легко спровоцировать. Они дешёвая армия. Их много обращают, потому что половина не доживает до тридцати лет.

— Дальше.

— Средние — от пятидесяти до двухсот. Сила выше уже раз в пять-семь. Чувствительность к серебру и осине остаётся, но они её научились скрывать. Голод управляемый, если есть дисциплина. К солнцу — терпимость двадцать минут, потом становится плохо. Эти уже политики. У них есть свои дома, свои деньги, свои планы.

— Дальше.

— Старшие — от двухсот до пятисот. Это уже настоящие. Сила выше живого в десять раз минимум. Реакция — быстрее, чем глаз успевает заметить. К серебру — устойчивее, но смерть от него всё равно есть. Солнце — час, без последствий. Голод почти не чувствуется, если они не хотят его чувствовать.

— Ты — старший.

— Я — старший.

— А над тобой?

— Древние. От пятисот и выше. Их мало. В мире, может быть, сотня. В Майами — четверо.

— Четверо.

— Соланж — двести пятьдесят. Старшая, но не древняя. Орлов — триста пятьдесят, тоже старший. Эстер де ла Вега, которую ты вчера видела, — четыреста сорок, граница. Дмитрий, Иштван, ещё несколько — все старшие. Древние — это уже другая категория. Они в Венеции. В Совете.

— Виктор.

— Виктор — шестьсот. Древний.

Я молчу.

— А ещё кто?

— Об этом как-нибудь в другой раз.

— Адриан.

— Да.

— А дикие?

— Дикие — это те, кто сорвался. Не контролируют голод. Убивают много, без разбора, без чистоты. Их находят и убирают свои же — это закон. Им не дают жить.

— Закон какой?

— Старый.

— Кто решает?

— Совет.

— А если Совет не успевает?

— Тогда — старший в регионе. Иногда — я.

Тишина.

Я смотрю на его левое запястье. Сегодня тот же браслет. Тонкий, тёмный, с серебряной застёжкой. Под ним — край шрама. Я уже видела его в библиотеке. Сегодня я хочу спросить ещё раз.

— Адриан.

— Да.

— Твой шрам.

Долгая пауза. Он смотрит на воду. Не на меня.

— Кира, я тебя один раз попросил не спрашивать. Это было в библиотеке. Сейчас спросишь ещё раз — я отвечу, но не до конца.

— Насколько не до конца?

— До половины.

— Хорошо.

Он расстёгивает браслет. Медленно, одной рукой. Снимает.

На запястье — шрам. Длинный, неровный, идущий от основания ладони вверх по предплечью. Не порез. Что-то рваное, как от зубов.

— Это укус, — говорю я.

— Да.

— Чей?

— Это и есть «половина», которую я не скажу. Скажу лишь, что меня укусил тот, кого я любил больше всех. В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом. После той ночи я стал тем, кого ты сейчас называешь El Limpiador.

— Один укус — и сто сорок лет работы.

— Один укус — и сто сорок лет вины.

Я смотрю на шрам. На бледную кожу вокруг него. Хочу провести пальцем — не провожу.

— У вампиров не остаются шрамы, — говорю.

— Не остаются. Кроме одного случая.

— Какого?

— Когда твою кровь выпил кто-то старше тебя. И при этом ты сам ему её отдал.

Молчание.

— Это была женщина.

— Да.

— Та, о которой говорила Соланж.

Он отворачивается. Смотрит на воду. Долго.

— На сегодня — достаточно.

— Хорошо.

Он застёгивает браслет обратно. Я смотрю, как тонкая кожа закрывает шрам.

— Адриан.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За половину.

Он медленно кивает.

Мы сидим под мостом ещё минут двадцать. Я не говорю. Он тоже. Сверху едут машины — одна за одной, тысячами, и каждая везёт чью-то жизнь над водой, в которой одного из нас укусили сто сорок лет назад.

Когда мы выезжаем обратно, я успеваю заметить — на парковке возле выезда стоит чёрный «Линкольн». Незнакомый. Окна тонированные. Никто из него не выходит.

Адриан тоже его видит.

— Иштван, — говорит он коротко.

— Откуда такая уверенность?

— У него этот «Линкольн» с восемьдесят шестого. Машины он не меняет — говорит, что в новых слишком много электроники, которая его помнит. Это его суеверие.

— Он едет за нами с Хайалии?

— Видимо.

— Что делаем?

— Едем домой. Не сегодня. Если он хочет смотреть — пусть смотрит. Сегодня я ему ничего не дам.

Мы выезжаем на мост. «Линкольн» остаётся стоять.

Я смотрю на спину Адриана за рулём. На его руку на руле, на тонкую кожу запястья под браслетом.

Я больше не на ничьей стороне. И я не помню, когда это случилось.