Полночь в Майами

Глава 9. Salt Cay

В дом Адриана мы приезжаем в начале четвёртого.

Мария не спит. Она ждёт нас в холле — в халате, с распущенными седыми волосами. Молча принимает у меня куртку. Молча кладёт руку мне на плечо — на полсекунды, без слов. Потом уходит на кухню.

Адриан стоит у двери. Не двигается. Лицо — спокойное, но кожа стала серее, чем была вечером. Мне это знакомо: он устал. Не физически — внутри. Кровь из флакона уже не помогает.

— Я в душ, — говорю я. — Потом тебя найду.

— Я в восточной террасе.

— Хорошо.

Я поднимаюсь к себе. Раздеваюсь — медленно. Джинсы с серым налётом от пепла, майка пропотевшая, на правом запястье — лёгкая ссадина, я её даже не заметила, когда она появилась. Под душем стою долго. Горячая вода, потом ледяная. Возвращаюсь к телу через холод — это старая привычка после операций.

Натягиваю чёрный шёлковый халат, который висел на стуле. Он чуть тесноват в плечах, рукава длинноваты. Но плотный, тяжёлый — мне сейчас нужно что-то тяжёлое.

Иду на восточную террасу.

Терраса — не та, что выходит на залив. Эта — поменьше, с тыльной стороны дома, в окружении старых дубов. Здесь нет вида. Только тёмный сад, шум листьев, далёкий гул кондиционеров соседних особняков.

Адриан сидит в кресле у каменной балюстрады. Без рубашки — только в чёрных брюках. Босиком. Кожа — белая, в свете луны почти светящаяся. На левом запястье — браслет. На спине, я не видела раньше, — длинный косой шрам от лопатки до поясницы. Старый, рваный. Я останавливаюсь у двери.

— Это что? — спрашиваю.

— Что именно?

— Шрам на спине.

— Тысяча восемьсот двенадцатый. Россия. Один казак не понял, кто я, и предположил, что я француз. Когда понял, кто я, — было поздно.

— Для тебя или для него?

— Для нас обоих.

Я выхожу на террасу. Сажусь во второе кресло, в полуметре от него. На столике между нами — графин с водой и два стакана. Он наливает мне, не спрашивая. Я беру.

Тишина.

Не неловкая. Просто — большая. Как будто после операции в нас обоих осталось слишком много звуков, и мы оба их ждём, чтобы они стихли.

— Сегодня хорошо вышло, — говорит он наконец.

— Лисандро мёртв.

— Девушек спасли.

— Камила сказала спасибо.

— Я слышал.

Я отпиваю воду. Холодная, минеральная. На зубах оседает лёгкая горчинка.

— Адриан.

— Да.

— Та девочка, которая сказала El Limpiador. Сколько ей лет?

— Пятнадцать. Может, четырнадцать.

— Откуда ты знаешь?

— У меня глаз на возраст. Это профессиональное.

Я молчу.

— Адриан.

— Да.

— Когда ты на меня посмотрел в первый раз на яхте, ты сразу знал?

— Что?

— Сколько мне.

— Двадцать восемь.

— И послужной список тебе показали потом?

— Да. Но возраст — я сам определил.

— Хороший навык.

— Полезный.

Опять тишина. Где-то в саду цикады. Где-то далеко — сирена скорой.

— Я тебя кое о чём попрошу, — говорит он.

— Слушаю.

— Завтра вечером я хочу взять тебя в одно место. Это не операция. Это знакомство.

— С кем?

— С миром. С тем миром, в котором ты теперь работаешь. Тебе нужно увидеть, на каком фоне ты движешься. Иначе ты будешь делать ошибки.

— Что за место?

— Salt Cay. Маленький частный остров в Бискейн-бэй. Там собираются те, кто старше двухсот лет. Раз в неделю. Закрытый клуб.

— Ты — член?

— Я — учредитель.

— Ничего себе.

— Это было в семьдесят восьмом. Тогда нас в Майами было трое. Сейчас сорок один.

Я молчу секунду.

— А зачем мне туда ехать?

— Чтобы они тебя увидели. И чтобы ты увидела их. Если завтра кто-нибудь из них решит, что тебя пора убрать, — мне нужно знать заранее, кто решит. Знакомство — это диагностика.

— А если они решат сразу?

— Не решат. Я тебя ввожу как мою гостью. По их правилам, в эту ночь — ты неприкосновенна. После — уже другой вопрос.

— Это «после» — это сколько?

— Неделя. Иногда — три.

— Значит, через три недели на меня может пойти охота.

— Я бы предпочёл, чтобы ты к этому моменту была не одна.

— Я и сейчас не одна.

— Я знаю.

Он смотрит на тёмный сад. Не на меня.

— Адриан.

— Да.

— Ты сегодня попросил меня не быть одной этой ночью.

— Да.

— Ты хотел этого не для меня.

— Я знаю, что ты это поняла.

— Почему?

Он молчит долго.

— Когда тебя называют именем, под которым ты охотишься сто сорок лет, — говорит он медленно, — ты вспоминаешь всех, кто тебе это имя дал. Сегодня вспомнил шестую за этот год. Это много для одной ночи.

— Расскажи об одной из них.

— Из тех шести?

— Из всех.

Долгая пауза.

— Первой была девочка, — говорит он. — В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом. В Зальцбурге, в подвале. Семнадцать лет. Звали Анна.

Я молчу.

— Я её не спас. Опоздал. Она умерла у меня на руках через час. Перед смертью успела сказать «Sie sind der Reine». «Вы тот, кто очищает». С этого слова потом получился El Limpiador— потому что в девяносто пятом я был в Гаване, и там оно стало кубинским.

— А Анна-семнадцать-лет — она была случайно?

— Нет.

— Кто её убил?

Он не отвечает.

Я не настаиваю.

Какое-то время мы просто сидим. Я понимаю, что задала вопрос, на который сегодня ответа не будет. Это нормально — есть ночи для ответов и есть ночи для пауз.

И тут — впервые с того момента, как я приехала в этот дом, — я делаю что-то, чего не планировала.

Я кладу руку ему на плечо.

Не на шею. Не на запястье — там его браслет, его шрам, я туда не лезу. Просто на голое плечо, у самого основания шеи. Кожа у него прохладная, не холодная. Чуть твёрже, чем у живого. Но это плечо. Это просто плечо человека, который сидит рядом и устал.

Он не двигается. Не поворачивает голову. Не смотрит на мою руку.

Просто дышит.

Через минуту он накрывает мою кисть своей. И тоже не двигается. Не сжимает. Просто кладёт сверху и оставляет.

Так мы сидим в темноте сада ещё минут десять. Я не считаю.

Потом он говорит:

— Спать.

— Да.

Я встаю. Убираю руку. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Адриан.

— Да.

— Завтра я надену платье.

— Хорошо.

— Не потому что мне это надо. А потому что я хочу, чтобы они меня запомнили.

— Они тебя запомнят.

Я ухожу.

---

Salt Cay — это не остров. Это насыпь.

Я понимаю это, когда «Астон» останавливается на маленьком частном причале в полуночи. Перед нами — лодка. Не катер — длинная узкая моторка с тихим двигателем. За рулём — мужчина в чёрном костюме.

— Это насыпь? — спрашиваю.

— Да. Создали в семидесятых. На карте её нет.

— Совсем нет?

— Совсем. Это была идея одного из старших. На спутниковых снимках видна, но юридически не существует ни в одном кадастре. Плавучая платформа на якоре. Округ не возражает — налоги с неё всё равно никто не платит.

— Кому принадлежит?

— Никому. Юридически — это плавучая платформа на якоре. Налоговая до неё не доходит.

— Удобно.

— Очень.

Мы садимся в моторку. Я в чёрном платье — другом, не том, что было на мне на Madeleine. Это короче, проще, в нём легче бить ногой, если придётся. Шпилька в волосах. На бедре под платьем — два штифта, серебряный клинок. Пистолет на пояснице.

Адриан — в чёрном костюме без галстука. Тёмная рубашка. Старые серебряные запонки.

— Это запонки? — спрашиваю, когда мы отплываем.

— Это запонки.

— Серебряные.

— Австрийские. Восемнадцатый век.

— Тебе не жжёт?

— Жжёт. Я к этому привык.

— Зачем?

— Чтобы помнить, кто я.

Лодка идёт по чёрной воде минут пятнадцать. Майами с этой стороны почти не видно — мы идём с дальней стороны залива, в сторону Ки-Бискейн. Огни редкие. Луны нет — третья ночь после новолуния.

Salt Cay появляется из темноты, как декорация.

Низкая искусственная коса. Над ней — длинный одноэтажный дом из тёмного дерева. Окна — узкие, тонированные. У причала — три моторки и одна большая яхта, метров пятьдесят.

Мы причаливаем. Адриан выходит первым. Подаёт мне руку — не как кавалер, как охранник. У входа в дом — двое в чёрных костюмах. Не молодые. Я вижу это сразу — старые, в смысле обращения. Двести лет минимум каждому. Они смотрят на меня. Не враждебно. Оценивающе.

Один кивает Адриану.

— Mr. von Schönberg.

— Guten Abend, Walter.

— Madame.

— Кира Соболева.

— Я знаю. Прошу.

Двери открываются.

Зал — длинный, низкий, с тёмными деревянными балками. По стенам — старые карты, картины, какое-то военное оружие в рамах. У дальней стены — длинный бар из тёмного дерева. За ним работает один человек, женщина лет пятидесяти внешне, разливает что-то тёмное по бокалам.

В зале — человек двадцать пять.

И я понимаю сразу: я здесь самый молодой человек.

Не по виду — по сути. Каждое лицо, на которое падает мой взгляд, — старше моего ремесла, моих родителей, моей страны. У большинства — спокойствие, какого не бывает у живых. У некоторых — тяжесть, как у Адриана. У одного-двух — пустота, как у тех, кто давно не помнит, зачем продолжать жить.

Адриан ведёт меня через зал. Кивки. Лёгкие поклоны. Один мужчина — пожилой на вид, тёмная борода, тёмный костюм — поднимает бокал в нашу сторону, не вставая.

— Орлов, — тихо говорит Адриан. — Русский. Триста пятьдесят лет. Нейтрален. Когда-нибудь станет нашим союзником.

— Сейчас?

— Сейчас он ещё не определился.

Мы подходим к бару. Адриан заказывает мне бокал воды, себе — что-то тёмное в коротком стакане. Кровь, скорее всего. Я не уточняю.

И тут я слышу — справа от меня, не громко, но отчётливо:

— Niña.

Я поворачиваюсь.

Рядом со мной — женщина. Сидит на высоком барном стуле, в чёрном платье до пола, с глубоким вырезом. Чёрные волосы убраны в высокий узел. Кожа — тёмная, оливковая. Лицо — узкое, с высокими скулами. Возраст внешний — сорок, не больше. Возраст настоящий — я не могу угадать.

В руке у неё — бокал с тёмно-красным.

— Куба, — говорит она. — Меня зовут Эстер. Эстер де ла Вега. Я хочу с тобой познакомиться.

— Кира.

— Я знаю. Сядь со мной на минуту.

Я смотрю на Адриана. Он стоит в полушаге, но кивает едва заметно. Можно.

Я сажусь на соседний стул.

Эстер делает глоток. Смотрит на меня поверх бокала. Глаза у неё — почти чёрные, без видимых зрачков.

— Сколько тебе лет, niña?

— Двадцать восемь.

— А мне — четыреста сорок. Я обращена в Гаване в тысяча пятьсот восемьдесят шестом. До того, как Гавана стала Гаваной.

— Серьёзно.

— Гавана тогда ещё называлась Сан-Кристобаль. И с тех пор, niña, я видела тут много нового. Я видела, как испанцы строили крепости, как англичане их брали и как кубинцы делали революцию я тоже видела. Ещё я видела, как этот глупый ваш Майами вырос из болота. А также сорок-пятьдесят таких, как ты.

— Каких?

— Девочек, которые приходят с охотниками внутрь нашего мира. Кто под меткой. Кто-то на цепи. А Некоторые на своих ногах.

— Я на своих.

— Я вижу.

Она делает ещё глоток. Долгий.

— Niña, — говорит она. — Я тебе скажу одну вещь. Бесплатно. Потому что мне сегодня скучно и потому что мне нравится, что ты в платье и со шпилькой, а не в джинсах и в страхе. Слушай.

— Слушаю.

— Ты пахнешь его одобрением. Адриан тебя ввёл сюда — это значит, что он сказал всем: эта моя. Это хорошо. До определённого момента.

— До какого?

— Три недели. Может, четыре. После этого кто-то решит, что одобрение фон Шёнберга — это не охрана, а наклейка. И тогда они придут проверить.

— Кто?

— Не он. — Она кивает в дальний угол. Я смотрю — там, в углу у окна, сидит мужчина. Один. Седой. Я не вижу его лица под низкой лампой.

— Это кто?

— Это Иштван. Из Будапешта. Он сегодня здесь как наблюдатель.

— От кого?

— От того, кого здесь нет. Я не назову имени. Но ты, niña, и сама догадаешься. Этот «кого нет» — он тебя сейчас изучает через Иштвана. Иштван завтра ему скажет, какая ты на ощупь. И тогда он примет решение.

— Какое решение?

— Когда. Не «если». Когда.

Я ставлю бокал. Смотрю на неё прямо.

— Эстер, зачем ты мне это говоришь?

Она улыбается.

— Я тебе уже сказала. Мне скучно. И мне нравится, когда такие, как ты, доживают до моего возраста. Это редко. Я хочу увеличить твои шансы.

— Чем я могу тебе ответить?

— Ничем. Сейчас. Если доживёшь до пятидесяти — приди ко мне в Гавану. У меня там дом. Я буду тебя ждать. Расскажешь, как вышло.

— Договорились.

— Buena suerte, niña.

Она поднимает бокал. Я киваю. Возвращаюсь к Адриану.

Он смотрит на меня. Знает, что Эстер мне что-то сказала. Не спрашивает.

— Поедем? — говорю я.

— Ты уже всё увидела?

— Я увидела достаточно.

Мы выходим из зала. Walter у двери кивает обоим. На воздухе — снова цикады, шум воды о причал, запах соли.

В лодке, когда мы отплываем от Salt Cay, я наконец говорю:

— Адриан.

— Да.

— Виктор знает, что я здесь. Сегодня. Прямо сейчас.

— Я знаю.

— И у меня три недели.

— Меньше. Эстер всегда округляет в большую сторону, чтобы дать надежду. Реально — две.

Лодка идёт по чёрной воде. Я смотрю на удаляющуюся косу, на которой только что мне сказали срок.

Две недели.

Я даже не уверена, что это плохая новость.

За пять лет работы у меня впервые есть от кого узнать срок заранее.

Глава 10. Aston и иерархия

Хайалия — это Майами для тех, кто здесь не на каникулах.

Низкие домики, выгоревшие фасады, дворы за сетчатыми заборами. Собаки лают за каждым третьим. Спутниковые тарелки на крышах ловят кубинские каналы. На вывесках чаще испанский, чем английский. Здесь Соланж держит дом, в котором приходят в себя девушки.

Адриан сворачивает с трассы в начале второго дня. Мы едем не в «Астоне» — на этот раз он взял неприметный чёрный седан с тонированными стёклами. Днём «Астоном» он не пользуется: слишком заметный.

— Здесь? — спрашиваю.

— Здесь.

Дом на углу. Двухэтажный, бело-голубой, с большой верандой. На подъездной дорожке — два автомобиля и тот микроавтобус, который вчера ночью забрал девушек. Окна занавешены. Над входом — кустарник в горшке, бугенвиллия.

— Соланж знает, что я приду?

— Я звонил утром.

— Что сказала?

— Что ждёт. И что в платье можно не приходить.

Я фыркаю.

Сегодня я в обычном — джинсы, футболка, кеды. Никакого театра, никаких каблуков. Кисть после Salt Cay ноет — я перемотала её свежим бинтом. Под джинсами на правом бедре — два штифта и клинок. Шпильки сегодня нет — днём на солнце серебро слишком греется.

Я выхожу из машины. Адриан остаётся внутри.

— Ты не зайдёшь?

— Сейчас — нет. Пусть они увидят тебя без меня. Я в саду буду, под навесом.

— Они меня не боятся.

— Знаю. Но не хочу оттенять.

Я киваю. Иду к веранде.

Дверь открывает женщина — не Соланж. Та самая креолка с короткими волосами, что была за рулём микроавтобуса. На рубашке у неё капли воды — кого-то умывала, видимо.

— Кира?

— Да.

— Я Тамар. Заходи.

В доме прохладно. Большая гостиная, светлые стены, плетёная мебель. Где-то на втором этаже работает телевизор — тихо, мультики на испанском. В кухне кто-то разливает что-то по тарелкам. Запах — рисовая каша, корица.