Полночь в Майами

Глава 7. Подготовка

Мария будит меня в час дня.

Стук в дверь — три раза, негромко. Я открываю глаза, и катана уже в руке — рефлекс быстрее, чем сознание.

— Mija, — голос Марии из-за двери, — обед на кухне через пятнадцать минут. Señorпросит передать: оружейная — в подвале, второй пролёт от лифта. Спускайтесь, когда будете готовы.

— Спасибо, Мария.

— И душ. Полотенца на полке.

Шаги уходят. Я сажусь, спускаю ноги с кровати. Голова после трёх часов сна — тяжёлая, но это рабочая тяжесть, я её знаю. Через пять минут под холодной водой пройдёт.

В ванной — свежие полотенца. Белые, толстые, с лёгкой меткой в углу — не вензель, маленькая буква S. Видимо, его прачка ставит. На полке у зеркала — новая зубная щётка, паста, дезодорант, расчёска. Всё нераспечатанное. Я не спрашиваю себя, откуда. У Адриана в этом доме всегда найдётся гостевая полка для непредвиденной женщины с катаной.

Под душем я думаю о Лисандро.

Я знаю про него только по словам Адриана и Эстебана. Девяносто пять лет. Кубинец. Обращён в Гаване в тридцатых. Содержит закрытый клуб в Литтл-Гаване. Имеет своих — не из самых сильных, но опасных в численности. Любит музыку девяностых. Любит молодых. Любит смотреть.

И сегодня ночью он не доживёт до рассвета.

Я обещаю это себе, выключая воду.

На кухне — Мария поставила на стол ризотто с грибами и стакан с чем то красным. Не вино — гранатовый сок. Я ем стоя, у окна. Окно выходит на залив. Вода голубая, ровная, без волн. Какой-то катер тащит за собой парус для туристов — белый, в цветах. Майами в час дня.

Адриан в столовой не появляется. Спит, наверное.

Мария убирает мою тарелку.

— Mija, — говорит она. — Можно совет?

— Да.

— Когда вы будете ехать туда — поешьте перед выходом. Не сильно. Маленький bocadillo. Я приготовлю.

— Зачем?

— На голодный желудок страх в живот идёт. На сытый — в голову. В голове со страхом проще разобраться.

Я смотрю на неё.

— Откуда вы это знаете?

— У меня муж в Гаване работал в полиции, mija. Двадцать восемь лет. Я ему завтрак собирала каждое утро.

— Он жив?

— Восемь лет как нет.

— Прошу прощения.

— No te preocupes. Иди в оружейную. Señorне любит ждать.

Я иду.

Подвал у Адриана начинается за тяжёлой деревянной дверью под лестницей. Дверь открыта. За ней — мраморные ступени вниз. Воздух становится прохладнее с каждым шагом — здесь климат-контроль, я слышу гудение далеко внизу.

В конце лестницы — коридор. Серый камень, низкие потолочные лампы. Двери — три по правой стороне, две по левой. Адриан говорил: второй пролёт от лифта. Лифт я вижу в дальнем конце — обшитый сталью, грузовой. Второй пролёт — это, видимо, вторая дверь по правой.

Я толкаю.

И останавливаюсь на пороге.

Оружейная — это не одна комната. Это анфилада из трёх. Первая — стеллажи с холодным оружием от пола до потолка. Сабли, шпаги, кинжалы, тонкие итальянские стилеты, короткие японские танто, толстые скандинавские топоры. Несколько катан в подставках — мне видно с порога, что одна из них старше моей раза в два.

Вторая комната — огнестрел. Я вижу её через арку. Стеллажи с винтовками, шкафы с пистолетами под стеклом, ящики с патронами. На дальней стене — старый «маузер» в раме, как картина.

Третья комната — за ещё одной аркой. Там тише, темнее. Что-то вроде лаборатории. Стол, лампа, лупа на штативе. На столе — россыпь штифтов, серебряных пуль, маленьких бутылочек с прозрачной жидкостью.

Адриан стоит у этого стола.

В чёрной рубашке, рукава закатаны до локтя. Волосы влажные — он, видимо, тоже только что после душа. Спина прямая, движения экономные. Я смотрю секунду от двери, и впервые понимаю, как он выглядит, когда не наблюдает за тем, как он выглядит. Просто рабочий за столом.

Он поднимает глаза.

— Кира.

— Адриан.

— Подойдите. Я кое-что хочу показать.

Я иду через первые две комнаты — медленно, оглядываясь. У дальней стены огнестрельной — старый кожаный диван и низкий столик с шахматной доской. Партия начата и брошена. Не та, что в библиотеке. Эта — другая, чёрные дальше.

— У вас две партии? — спрашиваю, подходя к нему.

— Я играю сам с собой. Одна не успевает закончиться к настроению другой. — Он отодвигает табурет рядом с собой. — Сядьте.

Я сажусь.

На столе передо мной — деревянная коробка, размером с обувную, открытая. Внутри — десять штифтов. Не моих — других. Темнее, плотнее и тоньше. Как будто даже длиннее.

— Это что? — спрашиваю.

— Осина, но не местная. С Альп. Старше двухсот лет. Я их сам делаю.

— Зачем мне?

— Затем, что Лисандро — не молодой. Девяносто пять лет — это рубежная цифра. Со средним и тем более со старшим вампиром обычная осина может не сработать с первого удара. С этими — сработает.

Я беру один. Тяжёлый. Балансировка смещена чуть к острию — для удара снизу-вверх это лучше. Я делаю несколько коротких движений в воздухе. Штифт ложится в ладонь, как родной.

— А с серебром у вас что? — спрашиваю.

Адриан выдвигает второй ящик. Внутри — пять серебряных пуль. Не литые — кованые. Каждая с тонкой гравировкой на боку, я не успеваю разобрать.

— Для пистолета. Девятый калибр, как у вас. Я заметил вчера.

— Что за гравировка?

— Имена. Моих обращённых, которых я потерял. Я кладу одно имя на пулю. Когда пуля уходит — имя уходит вместе с ней.

Я кладу пулю обратно. Аккуратно.

— Это не для сегодняшнего дня, — говорю.

— Нет. Это на случай, если когда-нибудь будет нужно. Я даю их вам сейчас, чтобы потом не было разговора, что я не давал.

Я молчу. Потом беру коробку с пулями, ставлю её перед собой.

— Беру.

— Не за «спасибо». За работу.

— За работу.

Он улыбается одной стороной рта.

— Кира. Условия на сегодня.

— Слушаю.

— Мы едем на двух машинах. Я — на «Астоне», вы — на «Хонде». «Хонду» паркуете на углу Восьмой и двадцать второй авеню, оттуда два квартала пешком. Я подъезжаю с другой стороны, со стороны двадцать четвёртой. Заходим порознь, встречаемся внутри. У них охрана на входе.

— Сколько?

— Двое. Оба молодые, но рабочие.

— Они меня узнают?

— Лисандро знает, как вы выглядите. Точно знает. У него фотография на стене кабинета. Он показывает её гостям и говорит, кого хочет увидеть в этом кабинете в виде особого ужина.

— Очаровательно.

— Поэтому маскировка.

Он встаёт. Подходит к шкафчику у стены, открывает. Внутри — несколько коробок. Достаёт одну. Возвращается. Кладёт передо мной.

В коробке — парик. Тёмный, почти чёрный, длинный, прямой. И коробочка с цветными контактными линзами. Зелёные.

— Серьёзно? — говорю.

— Я знаю, что вы про это думаете. Но Лисандро смотрит на лица — не на тела. С серыми глазами и русыми волосами вы для него — заметная. С зелёными и чёрными — одна из десяти девушек в зале. Этого хватит, чтобы пройти охрану и подойти к нему.

— Я ненавижу парики и я ненавижу контактные линзы.

— Вам придётся их полюбить.

— Адриан, у меня уже есть план.

— Какой?

— Я не подхожу к Лисандро. Я подхожу к его охранникам. По одному. Тихо. Снимаю двоих в туалете, потом ещё двоих в коридоре, потом захожу к нему в кабинет с уже разобранной охраной.

Адриан долго смотрит на меня.

— А почему вы думали, что мой план будет другим?

— Потому что вы любите театр.

— Только когда есть зрители. Сегодня зрителей нет. Я согласен с вашим планом.

— Серьёзно?

— У меня есть только одно дополнение.

— Какое?

— Я захожу с парадного входа, как ожидаемый гость. Лисандро меня не любит, но боится. Он не откажет мне в столике. Это отвлечёт его внимание. Пока он смотрит на меня в зале, вы работаете с охраной.

— А если он не смотрит?

— Он смотрит. У нас с ним сорок лет отношений. Когда я появляюсь у него в клубе — он всегда смотрит.

— Хорошо.

— И ещё одно.

— Да.

— Если у меня внутри возникнет осложнение — я подам знак. Тыльной стороной правой ладони по краю стола. Дважды. Это будет значить, что план меняется и вы выходите.

— Без вас?

— Без меня.

— А вы?

— Я разберусь.

Я молчу. Потом:

— Адриан, у вас есть страховка от смерти?

Он смотрит на меня — секунду — и впервые за день смеётся. Низко, тихо.

— У меня есть завещание. Подписано в тысяча восемьсот четырнадцатом в Граце. С тех пор я его обновлял шесть раз. Последний — в две тысячи двадцать первом.

— И что в нём?

— Половина — моим обращённым, которые ещё живы. Четверть — фонду в Вене, который реставрирует старые библиотеки. Четверть — Марии и её семье. Несколько отдельных пунктов про коллекции. И один пункт про машину.

— Про «Астон»?

— Про «Астон». Если я умру — машина уходит к человеку, который сядет рядом со мной в последний раз.

— Сегодня вечером я сяду рядом с вами?

— Если хотите.

— Не хочу.

— Я знал, что вы скажете.

— Адриан, я не могу водить «Астон».

— Это просто машина, Кира. Она едет туда, куда поворачивают руль.

— Это просто оружие, у которого по бокам кожаные сиденья.

— Тогда хорошо, что оно у вас есть на случай.

Я смеюсь. Против воли. И этот смех — короткий, неудобный — повисает в подвале, как чужой.

— У меня есть вопрос, — говорю.

— Слушаю.

— Соланж. Кто она вам?

Адриан смотрит на меня внимательно.

— Откуда имя?

— На яхте. Вы её мне показали. Сказали — союзница, если всё сложится.

— Я звонил ей утром. Она прилетит вечером из Нового Орлеана. Не на эту операцию — на следующие. Я не работаю без подстраховки на средний срок.

— А она — кто?

— Старая знакомая. Креолка. Двести пятьдесят лет. Не любовница, если вы об этом.

— Я не об этом.

— Вы об этом.

Я молчу. Он прав.

— Она вам не противница?

— Соланж никому не противница. Соланж сама себе цель. Она помогает, когда ей интересно. Сейчас ей интересно.

— Почему?

— Потому что вы появились.

Я смотрю на него.

— Я ей кто?

— Прецедент. Соланж двести лет наблюдает за охотниками. Она их коллекционирует — на расстоянии. У неё есть теория, что среди охотников появится тот, кто перейдёт. Она думает, что это вы.

— Перейдёт куда?

— К нам.

Я долго молчу. Потом тихо:

— У меня нет планов переходить.

— Я знаю.

— И вы Соланж это передайте.

— Передам. Но Соланж двести лет не слушает чужих планов. Она верит в свои наблюдения.

— Это меня пугает.

— Это правильно.

Я встаю с табурета. Беру коробку со штифтами. Коробку с пулями.

— Адриан.

— Да.

— Если сегодня всё закончится тем, что я ухожу домой целой, и Лисандро мёртв, — у нас будет другой разговор. Про Виктора. Про вашего невидимого человека. Про шрам у вас под браслетом.

— Будет.

— И про то, кто такая на самом деле Соланж.

— И про это.

— Хорошо.

Я иду к выходу из третьей комнаты, останавливаюсь в дверном проёме. Оборачиваюсь.

Адриан стоит у стола, смотрит мне вслед. Он только что брал что-то из ящика — я не видела, что. В правой руке у него — маленький стеклянный флакон. Он подносит его к губам.

Я успеваю заметить. Это не вода. Жидкость в флаконе тёмная, густая. Он делает короткий глоток. Закрывает крышку. Вытирает губы тыльной стороной кисти — быстрым, почти незаметным жестом.

Когда он опускает руку — я вижу.

На большом пальце — тонкая красная полоса. Кровь.

Он замечает мой взгляд.

— Это помогает днём, — говорит он. — Без крови я сейчас слабее.

— Чья?

— Не ваша. Обещаю.

— Я расслаблюсь, Адриан, когда у вас исчезнут клыки.

— Тогда вы не расслабитесь никогда.

— Я уже поняла.

Я выхожу из оружейной с коробками в руках. Поднимаюсь по мраморным ступеням. На полпути замираю.

Я только что обсуждала операцию с трёхсотлетним вампиром, который пьёт чужую кровь у меня на глазах, и я не вздрогнула.

Это что-то значит.

Я не уверена, что именно.

И до ночи у меня нет времени с этим разобраться.

Глава 8. La Sangre Negra

В Литтл-Гаване в полночь — другой Майами.

Здесь не пахнет океаном. Здесь пахнет жареным луком, табаком, выхлопом старых машин и сладкой пылью от тротуаров, которые днём раскалялись на солнце, а ночью отдают тепло обратно в воздух. Из открытых окон бубнит реггетон. На угловом крыльце сидят три старика с домино, у их ног — пёс без породы, без ошейника, без хозяина.

Я паркую «Хонду» на углу Восьмой и Двадцать второй.

Выхожу. На мне — чёрные джинсы, чёрная майка, лёгкая кожаная куртка, под которой не видно ни одного из моих штифтов. Волосы убраны в низкий хвост. Шпилька — в волосах, серебро под чёрной резинкой. На правом бедре, под джинсами, — ножны с альпийскими штифтами Адриана. На левом — узкий клинок. На поясе сзади — пистолет с серебром.

Катана осталась дома. Не сегодня.

Иду пешком два квартала. Каблуков нет — низкие ботинки на резине, бесшумные. Каждые десять шагов я слушаю, что у меня за спиной. Кубинец с домино посмотрел мне вслед и тут же забыл. Парочка туристов прошла мимо, смеясь. Бродячая собака пролаяла доброй ночи.

«La Sangre Negra» — на пересечении Восьмой и Двадцать пятой.

Вывески снаружи нет. Только чёрная дверь в нишах между ремонтом обуви и закрытой парикмахерской. У двери — двое. Высокие, тёмные рубашки, расслабленные позы. У одного — наушник в правом ухе.

Я прохожу мимо по противоположной стороне, не глядя. Дохожу до перекрёстка. Достаю телефон. Звоню — никому, никуда. Стою с телефоном у уха, смотрю на ту сторону улицы.

В тёмном стекле припаркованного «Линкольна» — отражение двери клуба.

Жду.

Через четыре минуты к двери подъезжает «Астон». Чёрный, длинный, низкий, мотор работает едва слышно. Дверь открывается. Адриан выходит — в чёрном костюме, без галстука, тёмная рубашка под пиджаком расстёгнута на верхнюю пуговицу. Идёт ко входу.

Один из охранников делает шаг вперёд, что-то говорит. Адриан останавливается. Кивает. Охранник касается наушника, слушает, потом отступает. Дверь открывается.

Адриан заходит.

Дверь закрывается.

Я кладу телефон в карман и иду в обратную сторону, в переулок за зданием клуба.

Переулок узкий, тёмный, заваленный мусорными баками. Запах — сладкий, гнилой. У задней двери — один охранник. Молодой, прислонился к стене, курит. Сигарета — настоящая, тлеет. Это любопытно. Молодым нравится подражать привычкам живых.

Я подхожу спокойно. Без спешки. Покачивая плечами, как девушка, которая чуть выпила.

— Hola, — говорю.

Он поднимает на меня глаза.

— Не сюда. Это служебный вход.

— Извини, я заблудилась. Где главный?

— Обойди здание. Восьмая авеню.

— А ты не покажешь?

Он улыбается. Зубы белые, ровные, слишком. Бросает окурок. Делает шаг.

В этот момент я уже на нём.

Шпилька — снизу вверх, под ухо, в основание черепа. Левой ладонью — на рот, чтобы не закричал. Серебро жжёт его кожу мгновенно — я слышу шипение, как мясо на сковороде. Глаза у него округляются, рот под моей ладонью пытается открыться, но шпилька уже глубоко.

Я докручиваю и резко выдёргиваю.

Он оседает на меня. Я придерживаю — не за тело, за плечи, чтобы не упал шумно. Опускаю в проём между двумя баками. Тело начинает сереть через полминуты. Я не жду — забираю шпильку, вытираю о его рубашку, возвращаю в волосы.

Первый.

Подхожу к задней двери. Замок старый, электронный, но самой простой модели. Я открываю его маленькой отмычкой — это умение я освоила в полиции, чтобы влезать в чужие лаборатории за чужими отчётами. Замок щёлкает. Я толкаю дверь.

Узкий коридор. Голая лампа под потолком. Слева — кладовка, дверь приоткрыта, видны ящики с бутылками. Справа — лестница вниз. Прямо — ещё одна дверь, под ней пробивается жёлтый свет и звучит музыка. Реггетон, басами в пол.

Туда — главный зал. Адриан там.

Мне — вниз. По лестнице. Туда, где подвал.

Я спускаюсь. Ступени бетонные, истёртые. На стенах — облупленная краска. Запах — старого пота, духов, чего-то химического. Не вещества. Просто плохое средство для уборки. Дешёвая хлорка.

В конце лестницы — два коридора. Один уходит вглубь, к котельной, наверное. Второй — к двери, обитой чёрным дерматином. У двери — никого.

Я подхожу. Прижимаюсь ухом.

Из-за двери — голоса. Двое. Мужские, спокойные, разговаривают на испанском. Я понимаю достаточно. Один говорит, что Лисандро поднимется через двадцать минут, второй отвечает, что готовит «новенькую» к смотру.

Я выдыхаю. Закрываю глаза на секунду.

Потом стучу. Дважды. Уверенно.

Голоса замолкают. Шаги.

Дверь открывает первый. Молодой, плотный, в красной рубашке. Видит меня — открывает рот, но я уже внутри. Левая рука — в горло, толчком назад. Правая — штифт из ножен на бедре, снизу-вверх под рёбра. Он падает на спину, я падаю с ним, придерживаю голову, чтобы не ударилась.

Второй — у дальней стены. Стоит спиной — не заметил.

Поворачивается на звук.

Слишком поздно.

Я уже в трёх шагах от него. Бросаю штифт — точно в грудь. Штифт его не убивает, но останавливает. Он шатается. Я в полпрыжке достаю второй штифт, выхожу на дистанцию, добиваю снизу.

Оба падают одновременно. Тот, первый, начинает сереть подо мной. Второй — у стены — тоже. Через минуту здесь будет только пепел и две рубашки.

Я выпрямляюсь. Дышу через нос.

Третий.

Оглядываюсь по комнате. Это не подвал, как в видео — это анфилада. За первой комнатой — арка, за ней ещё одно помещение. Я слышу оттуда тихий женский голос. Не крик. Слова. Кто-то говорит.

Я иду через арку.

Вторая комната — длинная. Каменные стены, низкий свод, тусклые лампы. По правой стене — четыре деревянные двери. Не комнаты. Узкие, с засовами снаружи. Камеры.

Посередине комнаты — стол. На столе — поднос с медицинскими принадлежностями. Капельница, перевязочные ленты, ампулы с прозрачной жидкостью — врачебной, видимо, для успокоения. Я не разглядываю.

У дальней стены — стул. На стуле — девушка.

Не та, что в видео. Эта моложе. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Тёмные волосы, светлая кожа — не доминиканка, кубинка скорее. Худая, в чёрной майке и шортах. Руки за спиной — связаны. Голова поднята, она смотрит прямо на меня.

Не плачет.

— Tu eres ella, — говорит она тихо. Ты — она.

— Кто? — спрашиваю.

— Охотница. Они говорили, что ты придёшь.

— Кто говорил?

— Они. — Она кивает подбородком в сторону арки, через которую я вошла. — Не сегодня. Раньше. Они смеялись, что ты ходишь по ночам и кого-то ищешь. Что они скоро тебя поймают.

Я подхожу к ней. Опускаюсь на корточки сзади стула. Узлы — пластиковые стяжки, не верёвка. Достаю клинок, разрезаю.