За реку Смородину

Пока он перешагивал через трупы, ноги сами привели его к церкви. За её дверьми слышалось копошение, будто кто-то что-то ел и чавкал, как оголодавший вепрь. Родослав осторожно подошёл и прислушался, приложившись ухом к дверям. Он и его брат никогда не заходили в церковь. Мало того, что никто не пустил бы, это место было ему чуждо, как и любому, кого стали звать язычником, отобрав слово «православный» себе. Вот и сейчас что-то останавливало его, тянуло назад, но он вдруг услышал помимо копошения чей-то слабый стон, и вошёл — внутри мужик на полу лежит, ещё живой, а рядом с ним сидит тварь, покрытая трупными пятнами, и глодает его. Родослав быстро выхватил секиру, тварь услышала его и, оторвавшись от мужика, бросилась на него. Родослав уже замахнулся, одним ударом готовый срубить ей голову, как разглядел в самый последний момент, что это была никакая не тварь.

— Цвет?!.

Родослав отбросил секиру, и тот повалил его, укусив за руку, которой он защитился вместо оружия. Цветимир был мертвенно бледный, с чёрными глазами, острыми клыками и длинными, как не у всякого дикого зверя, когтями. Руку Родославу чуть ли не до самой кости прокусил, но не отпускал, а впивался всё глубже и глубже, так, чтобы кровь лилась ему в рот, и с животной жадностью глотал её. Родослав замычал от боли сквозь сомкнутые зубы и сбросил с себя брата, пнув ногой по животу. Тот отлетел в сторону, поднялся на четвереньки и, обнажив клыки, посмотрел на Родослава, схватившегося за подранную руку. Тут-то Родослав и разглядел его получше. В одной порванной окровавленной рубахе, с дырой в щеке, через которую виднелись зубы, страшные, чёрные как две бездны глаза… Не тот Цветимир это был. Не тот, что веснушчатый, с глупым, но добрым лицом. Другой, но всё же Цветимир, и потому Родослав не знал, что делать. За секиру хвататься или пытаться дозваться? От ужаса к горлу подступил ком. Ему захотелось взяться за голову, зажмуриться, а потом проснуться и понять, что это был кошмар, а Цветимир — самый обыкновенный Цветимир на свете, а не этот, похожий на оживший труп

— Роденька?.. — тихо прозвучал родной голос, и Родослав поднял на него взгляд. Тот сидел перед ним и больше не пытался напасть. Смотрел, глаза свои — один синий, а другой, оставшийся чёрным, — округлив. Посмотрел на рану на его руке, на себя, всего в братской крови, и его бледнющее лицо исказилось, а глаза наполнились слезами, что тут же полились по щекам. Да вот только не прозрачны слезы были, а черны, как дёготь, как кровь нечеловеческая — навья.

— Прости, прости меня, братец! — всхлипнул он, пока Родослав глядел на него, ни ушам своим, ни глазам, вообще ничему, что было у него, не веря, — Убили они меня, и мне так больно было, так обидно, разозлился я и…

— Как… Убили?.. — будто кто-то другой спросил за Родослава, а не он сам. Как убили? Как его брат мог быть убит, если вот он перед ним, пускай и не такой, как прежде? Не могло такого быть, глупость это какая-то. Родослав поднялся на ватных, еле его держащих, ногах, подошёл к брату и рядом с ним на колени не сел — рухнул. Он взял его лицо в руки, притянул к себе, стал рассматривать. А точно ли это он? Нос его, курносый, даже все до единой веснушки на месте, да вот только кожа бледна, губы искусаны, щека проткнута, глаз один чёрный… Всё одновременно и родное и абсолютно чужое. Цветимир приподнял руки, положил поверх родославовых, накрыв их, и Родослав почувствовал, какие они у него были холодные. Не такие, как у Евстигнея, когда он умирал, а совсем ледяные. Такие, что упади на них снежинка — и не растает.

— Больно убили, — заговорил с ним Цветимир, и слёзы его уже лились не по щеками, а по рукам Родослава, мешаясь с его алой кровью и мажась тёмными разводами, — Так больно мне было, Родь… Почему же не спас ты меня?.. Снег пошёл, а не было тебя, и убивали они меня. Был бы, и не убивали бы, побоялись бы тебя, потому что ты сильный. А я не сильный, слабый, вот и били они меня, резали, жгли, а потом палку какую-то воткнули, и я умер. Так больно было… Сломалась она, упала, и я с неё сполз, но всё равно больно было! Больно было, обидно страшно, и убил я их всех, съел, есть хотелось очень!.. Почему же не спас меня от них, братец?..

Родослав резко сгрёб брата в охапку и с силою прижал к себе. Тихо было в груди его, остановилось сердце насовсем. Мёртвый был, но живой. Трупом ходячим обратился. Упырём.

Его бедный блаженный брат был мёртв, оставленный им, думавшим, что люди не бывают настолько не похожи на людей. Он был во всём виноват. Отправился воевать вместе с Евстигнеем, чтобы сберечь его, а сам в итоге чуть и не убил. Цветимира одного оставил, и сжимал сейчас в объятиях ожившего мертвеца. Везде, где преуспеть хотел, оплошал.

В груди всё сдавило стальными тисками. Что-то просилось наружу, и глаза Родослава заблестели от вставших в них и замерших на ресницах, слёз. В последний раз он плакал, когда был совсем ребёнком. Когда хотелось, то терпел, чтобы быть сильным перед младшим, чтобы он видел в нём опору и защиту. Сейчас же в нём не было никакой силы, чтобы стерпеть, а только ужасные горе и боль, разъедающие изнутри, как ржавчина железо.

— Прости… — прошептал он и уткнулся в хрупкое, судя по кривизне, выбитое плечико. Брат не ответил, а только в ответ прижался к нему, и сидели они так вдвоём, не отпуская друг друга, пока не раздался третий голос:

— Помоги… — штанину Родослава сжала чья-то рука, и, обернувшись, он увидел, как тот мужик, которого ел Цветимир, тянулся к нему. Это был мясник Ефим. В животе у него зияла рана, и из неё виднелись внутренности со следами укусов. Услышав его голос, Цветимир вздрогнул, уполз Родославу за спину и вжался спиною в стену. Родослав не понял, почему он его так испугался, пока Цветимир не пробормотал:

— Он это больно мне делал и убил, он это!..

— Ты? — спросил у мужика Родослав. Слёзы застыли в его глазах, а в голос возвратилась сталь, отзвучавшая эхом о стены дома неродного бога.

— Не ведали мы, что творили!.. Помоги, прошу…

Родослав встал, хватанул с полу отброшенную секиру и срубил мужику ладонь, что тянулась к нему. Тот заорал, заизвивался, и Цветимир где-то позади заплакал сильнее, испугавшись крови и крика. Тогда Родослав остановился, подошёл к Цветимиру, приобнял за плечи и попросил:

— Ты глаза зажмурь и уши руками закрой, хорошо, Цвет? Надо мне с Ефимом поговорить немного.

Цветимир послушался его, зажмурился, заткнул уши и подтянул к себе колени, сжавшись в маленький комок. Ефим пытался отползти, выл от боли и страха. Родослав переступил через него, поставил ногу ему на грудь, припечатав к полу, и вдавил секиру нережущей стороной в обрубок руки так, что мясник взвыл ещё пуще.

— Говори, что сделал с братом моим. Всё от начала до конца говори, червь проклятый, а не то порублю.

Мясник рассказал ему. Прерывал свой рассказ мольбами о пощаде, но рассказал всё. О том, как пытал, как на кол посадил, и всё по просьбе батюшкиной, дабы избавить село от языческой порчи, да за прощение собственного греха — батюшка знал, что мясник давным-давно одну девицу хотел силой взять, да не смог и утопил в речке, вот и пообещал ему, что Господь простит его за это.

Выслушав его, Родослав стоял весь белый, с опустевшим, затянутым пеленой взором, а как тот завыл снова, то ударил его наотмашь сапогом по лицу так, что нос с неприятным хрустом вдавился внутрь черепа. Ещё удар, и челюсть вырвалась из сустава, полетели выбитые зубы, ещё и ещё… Голова лопнула, оглушительно треснув, как передержанный в печи горшок. Родослав бил его, пока вместо его лица не осталось ничего, кроме сырого кровавого фарша, а сапог не окрасился красным до самых штанов.

Тут взгляд Родослава прояснился, и он понял, что убил человека. Обычного живого человека, не чудище, не хищника, и даже не защищаясь. Просто взял и убил, растоптал, не захотев зарубить в один единственный мах, а захотев, чтобы кроваво, чтобы громко, чтобы страшно. Ему стало тошно, и он вновь припал на колени, взявшись за секирову рукоять, как хромоногий за посох. Кругом была одна смерть. Смерть воняла сырым тёплым мясом, мироточила иконами и касалась когда-то родными руками.

— Можно уже, Роденька? — спросил его Цветимир, не открывая глаз, протянув к нему руку и коснувшись плеча. Рука у него была по локоть чёрная, с когтями, отросшими взамен вырванным ногтям. Теперь, когда Родослав знал, что было с его братом, то смотрел на него с ещё большей горечью. Как обратился он упырем, так позаживали раны на нём, но не все. На месте выжженного глаза у него был чёрный, отрезанный язык тоже был чёрный, изувеченные руки, обмороженные ноги, ибо чёрный — нави цвет. А вот щека, откуда вышел кол, у него не заросла, так же как и вспоротый живот. Родослав смотрел на него и не знал, что хуже: то, что он обернулся упырём, не сыща покоя, или же если бы он умер насовсем, стал тленом и навсегда замолчал, уйдя в ночь. Он смотрел и думал, почему же всё так случилось и что ему теперь со всем этим делать. На секунду закралась мысль убить его, чтобы не мучился, будучи нежитью, но от этой мысли Родослава затошнило ещё сильнее, чем от осознания того, что он стал убийцей.

— Можно… — ответил он ему, взял за руку, крепко сжал в своей, найдя себе в этой маленькой холодной ладошке силу, и поднялся, — Не оборачивайся только.

Цветимир кивнул ему, и они, держась за руки, пошли прочь из церкви. У самых дверей Родослав всё же остановился, глянул на убитого им Ефима и на тёмное пятно, распластавшееся у алтаря. Мёртвый поп. Цветимир и его загрыз.

Иконы все как одна мироточили, горько лили красные слёзы, будто оплакивали кого-то, да вот кого? Неужто жестоко убитого и не нашедшего покоя в смерти, блаженного мальчика язычника? Родославу стало мерзко от их виду.

— Пусть всё тут будет проклято, — ядом выплюнул он, и они с Цветимиром ушли.

Они пришли в их разрушенный дом, где Родослав собрал вещи, какие уцелели, одел брата, чтоб не в одной рубах