За реку Смородину

Глава 8

С той поры как Родослав с Евстигнеем ушли, а с ними и все мужичьё с села, минули сутки, а за ними вторые, третьи… Больше полумесяца прошло, а никого назад так и не воротилось с весточкою о том, кто пал, кто ранен, а кто жив-здоров. Остались в селе одни бабы с детьми, старики да калечные, и без всякой защиты, а нечисть вновь повадилась приходить по закату после странного затишья. Она вернулась и была страшнее, свирепее, чем была прежде. Гибли люди, гиб скот, каждую ночь кого подерут, а кого сожрут.

Людям было страшно и голодно. Страх и голод порождали злость, но злились они не только от того, что мерли один за другим их близкие, родные и любимые, и не от того, что голодали. Злились они ещё и от того, что все отродья, как заговорённые, обходили один-единственный дом — тот, что поганый, в котором жили братья язычники. Цветимир внял словам, что ему сказал Родослав перед своим уходом, не забывал о рябине, не тушил свечи, и после того, как сядет солнце, не высовывал нос из дому. Днём, когда выходил, то по всякой растерзанной собачке, козочке и даже курочке плакал. Все смотрели на него, точно гадюки на мышонка, ненавидели тихой ненавистью за то, что без креста на шее, и за то, что живой.

Одним утром он сидел на крыльце, жевал яблоко и глядел на небо, будто не видал того, как у дороги над очередным мёртвым телом вились толстые мясные мухи. Холодно было, небо низкое, серое… Когда оно такое, то обещает быть первый снег, и Цветимир ждал его, нашедший себе в этом ожидании радость. Ведь помнил, что старший пообещал ему возвратиться вместе с первым снегом. Он всё сидел, а с неба так и ни одной снежинки. Значит, не сегодня Родослав вернётся… Он зауныл, как тут его вдруг позвал совсем юный детский голосок. За калиткой стояла маленькая девочка, лет так восьми-девяти от роду, вся грязненькая, с косичкой растрёпанной настолько, что почти простоволосая. Цветимир удивился, что вдруг понадобился кому-то, не поверил поначалу, но встал и подошёл к ней. Подумал, что уж настолько маленькая девочка не обидит его, и что она просила яблочка. Дал ей, а она, хоть, как и оказалось опосля, не просила, но всё равно протянула ручонки и сцапала, «спасибо» не сказала.

— Там за церковью котятки, поглядеть хочу, матушка моя одну меня не пускает, а друзья мои не могут никто — померли все, один Ванюшка остался, но безногий он теперь, поели его. Сходишь со мною? — с присущей лишь детям простотой вопросила она, куснув и захрустев яблоком.

— Чьи пятки?.. — переспросил Цветимир, а девочка недовольно нахмурила бровки и пробубнила с набитыми щеками:

— Глуховат ты что ли? — и, прожевав, сложила ладошки у лица и прокричала ему, наклонившемуся к ней, почти что в самое ухо, — Котятки! Поглядеть хочу! Пошли со мною!

Цветимир отпрянул, приложил ладонь к уху и зажмурился на секунду — он не любил громкие звуки, они всегда были ему ударами ложкой по медному тазу, если б был такой у него на голове. А вот котят любил. О коте всегда мечтал, чтобы пушистый был, и чтобы мурчал, а брат не разрешал после того, как их старенький умер. Ему подумалось, что почему бы и не взять одного маленького к себе хотя бы покуда Родослав не вернётся? Уж очень ему было тоскливо, печально одному без него, а будет рядышком ходить что-то крошечное, мяукать, ластиться, может, и будет ему порадостнее.

Он согласился и пошёл за девочкой по пустынной улице. Вокруг мрачно, отовсюду несёт мертвечиной… Впереди показалась церковь, хоть и красивая, но старая, покорёженная, как трухлявый пень, ни с того ни с сего обросший молодыми зелеными листьями. Цветимиру на мгновенье стало неуютно, и представилось, что вот-вот забьёт колокол, сядет солнце и плохо будет, но они ещё не дошли, а он уже услыхал не оглушающий колокольный звон, а тихий тоненький писк. И правда, за церквушкой в кустах копошились котята, все чёрненькие, ещё совсем крохотные, но уже резвые, не только-только родились. Цветимир заулыбался, присел к ним, стал осторожно гладить, чтобы не сделать ненароком малышам больно. Девочка стояла поодаль, будто животинки ей вовсе и не были интересны вопреки её словам. Стояла и ела яблоко, оглядываясь по сторонам, словно чего-то ждала. Цветимир и не замечал, занятый котятами, что завились вокруг него, повзбирались ему на колени, цеплялись коготками за одежду и, отчаянно пища, просили еды.

— Нет у меня с собой для вас покушать, маленькие, простите… А где же мама их?

Девочка не ответила и отвернулась. Тут он увидал высокую тень, появившуюся у него за спиной, но не успел ни встать, ни даже обернуться, как его ударили по виску чем-то тяжелым, так что потемнело в глазах, и он упал, а котята в страхе разбежались. Чьи-то руки взяли его, поволокли волоком по земле, и последнее, что было им услышано, прежде чем провалиться в беспамятство, был голос девочки:

— Привела я его, батюшка, хлебушка покушать и молочка дайте, как и обещали взамест!

— Да ты поспи еще, Цвет, нечего просыпаться раньше времени, — Родослав сидел на краю цветимировой кровати, легонько гладил его по голове, а Цветимир щурился на солнце, что пробивалось через занавеси и больно щипало глаза. Тепло было, хорошо, рядом в печке трещали дрова, а за расписанным морозом окном падал пушистый снег. И не наяву как будто всё.

— Почему нечего? — спросил он у него, и, сдавшись солнцу, полуприкрыл глаза, так что от Родослава остался едва различимый силуэт, так же как и ото всего остального вокруг.

— Плохо тебе будет, — ответил тот ему, не переставая гладить удивительно ласково для своих грубых рук, — Спи.

Цветимир не послушался.

Прав был брат его.

Неясность сна сменилась холодным каменным полом, на котором Цветимир лежал пыльным мешком, и со страшной головной болью. Волосы на виске слиплись, а кожу стянуло кровавой корочкой. Голова кружилась, болела, точно то, что было внутри неё, пухло и, не находя себе места, теснилось, распирая изнутри как тесто на дрожжах. Не понимая ни где он, ни что произошло, Цветимир кое как приподнялся, едва не вытошнив от боли то злосчастное недоеденное яблоко, и тихо заскулил, жмуря глаза.

— Очнулся, батюшка, — сказал кто-то, и Цветимир узнал в его голосе Ефима — мужика, что занимался у них в селе мясницким делом. Было сыро, холодно и темно, лишь одна жалкая свечонка догорала где-то в углу и ела своим пламенем тьму. Цветимир различил в её свету двух людей, что стояли и глядели на него — один мясник, а второй в рясе, опирающийся о палку… Поп это был, а Цветимир был в подвале церкви.

Юноша был не в силах заговорить. Мысли его были разваренной кашей, а язык прилип к нёбу. Единственное, что ему удалось, так это едва слышимо пролепетать короткий невнятный вопрос: «Что?..». Стоило ему подать голос, как голова заболела с новой силой. Он хотел приподнять руку, чтобы прижать к разбитому виску и хоть как-то приглушить её, но не смог пошевелить ни одной, ни второй — они оказались связанными и онемевшими от того, как туго.

— А ничего, поганый, — тихо, но недобро заговорил с ним поп, — Думал, сойдёт вам с братом с рук лукавого почитание? Мёртв он уже, упросил я воина славного одного из деревни неподалеку, одним из вас, язычником притвориться, чтобы доверие проклятое заполучить да избавить нас от скверны вашей.

Цветимир не понимал его, все слова смешались для него одним эхом, что отскакивало от каменных стен и вонзалось шилами в больную голову. К нему подступил плач, он всхлипнул, и из его глаз полились горькие слёзы, ибо чуяло его сердце что-то плохое, несправедливое.

— Больно мне, пустите, пожалуйста… Не знал я, что котят тех трогать нельзя было, не буду больше…

Мясник, что стоял позади и точил ножи, аж гоготнул:

— Во даёт, чёрт! А мы все дураки, верили раньше, что хоть и язычник, но у мамки не удался просто, юродевенький!

— Не вини себя, Ефим, что речами дьявольскими обманулся. Искупишь грехи свои. Поди символ гадкий сорви с него.

Услыхав это, Цветимир забился в угол к стене, вжал голову в плечи, защищая символ Рода у себя на шее, и воскликнул:

— Не трожьте, братец мой мне его завязывал! — он был дорог ему, как и любому, кто носил его. Когда Цветимир был совсем маленький, то ненарочно оборвал верёвочку, а Родослав затянул ему новый узел, крепкий-крепкий, и сказал, что такой он прочный от того, что любит его, и с той поры она больше никогда не рвалась… А теперь мясник подошёл, схватил Цветимира за волосы, ударил кулаком по лицу, когда стал выкручиваться, и срезал языческий символ ножом. Взял его, отдал старику, а старик с омерзением посмотрел на него и упрятал себе за рясу.

От удара по лицу Цветимир обмяк. Из носу пошла кровь, в глазах стало совсем темно, но он был в сознании и слышал, о чём говорили поп с мясником:

— Нечисти должно узреть, что станет с тем, кто Сатану почитает, и оставит тогда в покое село наше, и не будет смертей больше, и будет колокол бить не набатом, а на службу добрых людей созывая, как прежде… Измучь его, так чтоб места живого не осталось, но не убий. Секи, кости ломай, глаза жги, что благодати божьей не видали никогда, язык режь, что проклятья шептал. Простит тебе Господь и это, ибо во благо! А после казнь свершим и на обозрение выставим, чтобы как придут бесы, то сразу видели. На кол посажен будет, но это уже опосля… Три дня тебе даю, Ефим, на истязанья дьяволопоклонника, и воздастся тебе за заслуги твои как праведнику. Понял ты?

— Понял, батюшка!

И Цветимир понял. Зачем ножи тот точил понял, всё понял и потерял сознание.

Прошёл первый день.

Цветимир не ел, не пил, был жестоко бит, и как лежал один в темноте, так и лежал. Ему плохо дышалось от крови, забившей нос, а отбитые внутренности отзывались на дыханье болью.

Мясник бил его весь день, а к ночи, как чудища пришли на село, оставил. От боли Цветимир не мог спать, лежал связанный и глядел в никуда. Каменные стены со всех сторон, плесень, пыль… По ним, потолку и полу ползали жуки, залезая под одежду. Цветимир плакал, пытался сбросить их с себя, вертелся, но ему не удавалось, когда каждое движение в муку. Он плакал от боли, от насекомых, от холода, страха и того, что рядом не было Родослава, который бы пришёл, забрал из проклятущего подвала, утешил…

Этими думами он сам довёл себя не просто до плача, а до рыданий, а когда устал, надорвал глотку и лишился голоса, то прислонил голову к холодной стене, чтобы унять в ней боль. Он уже хотел закрыть глаза, как приметил, что откуда-то сверху падал, тянувшись серебряной нитью, лунный свет. Глянув туда, он увидел небольшое окошко, что было чуть выше его головы, встань он в полный рост. Луна через него просачивалась тонким-тонким лучиком, светила на стену, на которой была дверь, через которую в подвал заходили и выходили. А на стене лик.

Цветимир не замечал лика, когда его приволокли вчера и били сегодня, а сейчас всмотрелся. Старый был лик, мрачный. Краска на нём облупилась от того, как давно была нанесена, потеряла свой цвет, и образ стал весь какой-то тёмный, коричневый, неприятный. Христианский бог выглядел на нём не добрым и всепрощающим, а злым и недовольным. Цветимиру казалось, что глядел точно на него, будто видел насквозь, и если бы он был грешен в чем-то помимо того, что верил в других богов, то узнал бы о каждом его грехе. Цветимиру стало страшно от его взора, он отвернулся, свернулся клубком, и стал тихо, точно скулил щенок, звать своего брата, словно он мог его услышать. Так и не спал он, а потом наступило утро, и пришёл Ефим.

Прошёл второй день.

Мясник переломал Цветимиру все пальцы, лишил клещами ногтей под корень, выжег не оба глаза, но один, повырывал передние зубы, когда тот изловчился его укусить. Бил так, что тот терял сознание, отчего приходилось всякий раз окатывать его ледяной водой из ведра, чтобы возвратить к пыткам в уме настолько ясном, насколько это было возможно.

Как пришла ночь, так Цветимир снова остался один. Он лежал весь в крови, похожий больше на кусок мяса, чем на человека. Выплакав все слёзы, он стал тих от того, как был измучен, когда услыхал из того окошка, что обнаружил вчера, писк котят. Он усомнился в ясности своего слуха, но глянул своим единственным оставшимся глазом — и впрямь котята. Те самые, маленькие, черненькие. Пищали и пытались пихнуть мордочки меж прутьев. Голодные, брошенные. Прямо как он сам.

Юноша приподнялся на коленях, как мог, со всеми своими увечьями, привстал и протянул к котятам дрожащую руку. Высоко было, лишь самыми кончиками пальцев смог дотянуться до них. Руки у него все были в крови, что уже запёкшейся, что до сих пор сочившейся, и котята принялись лизать её своими шершавыми язычками. Стало больно, Цветимир дрогнул, но стерпел.

— Кушайте, хорошие, — он приподнял уголки бледных, искусанных губ кверху. Котята нализались, пободались благодарно головушками, и Цветимир сполз обратно по стене на пол.

Взгляд его пал туда, откуда прошлой ночью на него грозно смотрел чужой бог. На сей раз этот взгляд показался ему самую малость мягче. Цветимир немного посмотрел на него, но всё равно не вынес, отвёл глаза, а вернее глаз, и, отвернувшись, улёгся в углу. Он очень устал, но и эту ночь не спал. Отовсюду слышались невнятные голоса, виделись тени. Было очень больно и страшно. Он думал о казни, что ждала его наутро после следующего дня, пытался вразумить, как это, что вот он все время был, а теперь его не будет, и не мог.

Он заснул к самому утру, провалившись в сон от изнеможения, как к нему пришёл Ефим и разбудил пинком по животу.

— Батюшка велел не жалеть тебя в последний день, а ад устроить тебе, мол, поди испугаешься настоящего, что ждёт тебя, и раскаешься, сможешь ещё в Царствие Небесное попасть, как издохнешься на колу завтра. Заботится о тебе, о дряни такой, святой он человек, святой…

Третий день.

Завтра Цветимир умрёт.

Мясник отрезал ему язык, жёг его раскалённым железом, снимал плоть до самой кости ножом. Цветимир едва дышал, когда тот оставил его. Его лихорадило, а сердце в груди билось несмотря ни на что, да так часто, да так отчаянно… Хотело жить, а с трудом справлялось, трепыхаясь из последних сил, как выпавший из гнезда птенчик и разбившийся о землю, но не насмерть.

Он лежал нагой, ибо мяснику было неудобно измываться над ним одетым — к самым уязвимым местам не подобраться — но Цветимиру было всё равно на свою наготу. Он больше никогда не засмущается, как тогда со Златой на речке, что аж отошёл переодевать рубаху в кусты. Он больше вообще ничего и никогда. Не убьют его завтра, так останется калекой, и как Родослав воротится, то придётся ему своего брата на руках носить как беспомощное дитя или немощного старичка, да кормить с ложечки.

— «Не воротится он, чего думаешь о нём, юродивый?» — шипело откуда-то из темноты.

— «Умрёшь и не будет тебя. Совсем-совсем не будет, юродивый», — вторило второе оттуда, где было ещё темнее. Цветимир не шевелился и только глядел по сторонам взглядом, без всякого разума в нём. Ему чудилось всякое глазастое и пернатое. Страшно, сердце то и дело пропускало удар, но он не мог и шевельнуть и пальцем.

— «Не будет тебя, и брата твоего не будет, как мамки с батьком нету, юродивый!» — оно стало злее и, если бы было собакой, то она загрызла бы Цветимира, на клочки порвала с пеной у пасти.

— «Юродивый!»

— «Юродивый!!!»

Цветимир весь сжался, заревел, закричал, не щадя себя, и закашлял кровью, содрогнувшись всем своим телом. На него отовсюду смотрели глаза, в тенях виделись чёрные растопыренные перья. Звенел колокол, слышались молитвы, и всё громко, громко, снаружи, внутри, со всех сторон, уши, голову разрывало, заползало под кожу и пузырилось под нею раскалённым маслом! Зашлось сердце, забилось, словно не выдержит и вот-вот лопнет, как вдруг всё затихло, обернувшись тишиной.

Цветимир ещё долго кашлял, блевал кровью и корчился, не находя себе места от боли, от которой ему было не укрыться, а когда кое как отдышался, то его взор сам по себе обратился к божьему лику.

Мироточила икона.

Багряные капли стекали вниз, точно тот, кто на ней изображён, плакал. Цветимир смотрел на образ, и в нём больше не было того страха, который овладел им в первый день его пыток. Ему было странно спокойно — обнажённому телу холодно, а душе тепло, словно она совсем маленькая, и её обнимает кто-то если не родной, то любящий.

— Ты меня жалеешь, не мой боженька? — беззвучно, одними губами прошептал Цветимир.

Видать, Он и правда жалел его, ибо послал ему понимание того, что такое смерть, и смерть понравилась Цветимиру. Больше не будет больно и плохо. И он заснул с улыбкой на устах.

Следующим вечером на него накинули какую-то рваную рубаху длиною аж ниже коленей, вывели на улицу, где уже собрались люди со всего села и ждал кол. Полуслепой и привыкший ко тьме, Цветимир не сразу прозрел, но почувствовал босыми ногами что-то пушистое и холодное на земле. Зрение его прояснилось, он поднял голову кверху и увидел, как шёл снег. Белые хлопья кружились и падали на припорошённую землю, по которой от самой церкви тянулись его красные следы. Увидел он это и так радостно, так хорошо ему стало! Юноша заулыбался, хотел высунуть язык, чтобы дать снежинке на нём растаять, да вот не было его у него, и он рассмеялся с того, какой дурак забывчивый.

Тут из толпы, угодив прямо в затылок, в него прилетел камень, и он шатнулся, поддерживаемый под руки своим истязателем. Улыбка исчезла с его лица, он глянул туда, откуда прилетел камень, и это была та самая девочка, что просила сходить посмотреть с нею на котят.

— Да сгубите вы поскорее тварёныша этого! — крикнул кто-то из толпы.

Цветимира подвели к колу. К нему подошёл поп, посмотрел на изувечья, похвалил Ефима за проделанную работу, прочитал молитву, да сказал юноше:

— Благодарен ты должен быть нам, Цветимир, за смерть мученическую. Может и простит тебя Бог, но надеюсь я, что нет.

Цветимир послушал его, посмотрел молчаливо, а после не глядел ни на попа, ни на мясника, ни на людей, что собрались вокруг. На снег любовался, которого дождался. Тихо, без всяких содроганий, по его лицу, что было одною кровавою раною, скатились слёзы. Всю его жизнь все были злы к нему, и умрет он в итоге от этой самой злобы.

Он понял смерть и знал, что она будет ему облегчением, но ему всё равно было больно, обидно от того, сколько всего он больше не сделает, а главное — больше не обнимет брата, не услышит, как любя назовёт его дураком… Ему расхотелось умирать, когда он уже почти что было смирился. Он стал вырываться, как мог, без языка пытался крикнуть, что не хочет на кол, но мясник измордовал его на глазах у всех и за волосы потащил к месту казни.

Он умирал долго. Мало было в нём весу, чтоб под собственной тяжестью быстро продрать все внутренности и испустить дух. Сперва кол вышел через живот, и люди взревели, чтобы язычника пересадили, не то им придётся тут стоять до самой ночи. Это была страшная боль, и она бы свела с ума, если бы Цветимир был не уже сшедший. Он ощущал за ней непонятное, незнакомое чувство, и то была злость, что он ещё никогда не испытывал. Почему глаза у них у всех на месте, руки с ногами целы? Почему они живы, а он умирает?.. Нет, не умирает, его убивают! Ему захотелось, чтобы это их тела были искалечены, а не его, чтоб их убивали, а он был живым. Но этого не случилось. Его подняли, затолкали вылезшие внутренности обратно в живот, как солому в куклу, и начали всё заново.

Во второй раз кол вышел через щёку. Пронизал насквозь, через все кишки проскользил, лёгкое пробил, а сердце нет. Цветимир был ещё какое-то время живой, извивался и стонал, захлёбываясь в своей крови и слезах, пока не встретил наконец смерть.

Глава 9

— Говори со мною, рассказывай что-нибудь, не молчи.

— Не о чем мне рассказывать, больно мне…

— Что хочешь делай, хоть песню пой, но не молчи, чтоб знал я, что не с телом еду позади.

Евстигней вздохнул, да послушался Родослава и не запел, но тихо-тихо зашептал слова песни, не поднимая головы с его плеча. Они ехали на одном родославовом коне, а второй, тот, что был Евстигнея, шёл рядом. Родослав сидел впереди, вёл коня, а Евстигней у него за спиной, слабый, вялый, завалившийся на него всем телом, потеряв опору в своём собственном. Ему было нехорошо, рана от крови не просыхала, и сердце у него билось совсем тихо, вот и просил его Родослав, чтоб не молчал. Пел он всегда красиво, голосист был, а сейчас еле-еле что-то бормотал. Родослав прислушался — не их земли песня явно. Про драккары что-то, про пир небесный.

— От прадеда знаешь что ли её? — догадавшись, спросил он у него.

— Угадал. Удивился хоть? — притихнув, усмехнулся тот и кашлянул, а Родослав, ощутив его дыхание у себя на шее, приметил, что оно было не горячим, а только слегка тёплым. Им было ещё далеко до их села, но из-за Евстигнея, Родослав не мог быстро гнать коня, и ехали они раза в два медленнее чем когда на поле боя.

— Удивил. Дальше давай, — попросил Родослав, но Евстигней снова замолчал. Хотел уже Родослав остановиться, да обернуться на него, как тут Евстигнея качнуло на ходу в сторону, и он начал падать, и упал бы он, если бы Родослав не успел извернуться, чтобы подхватить. Он ненадолго замер с ним, одной рукой держа под спину, а из другой не выпуская узды, пока не подтянул и не усадил обратно. В момент, когда Евстигней повис, удерживаемый от падения только лишь им, Родослав приметил, что на нём не было креста — оборвался, пока тварь его тащила, стало быть…

После этого он вёл коня одной рукой, а во второй держал ладонь Евстигнея, заведя её к себе из-за спины, чтобы повторись такое, так сразу схватить его. Холодная она была у него, пальцы задубевшие, а сам Евстигней мелко дрожал, поколачиваемый ознобом.

— Потерпи немного, до лесу того с рекой, у которой сидели ягоды ели, доедем и отдохнём, полежишь… — он не просил его больше ни говорить с ним, ни петь. Оставил в покое, а сам в его руку вцепился так, будто отпустит — и возьмётся вместо него за неё сама Мара и уведёт туда, откуда он его уже никогда не достанет.

До ночи было ещё далеко, но вечер был мрачный, бессолнечный. Тучи, набухшие влагой, нависали над самыми деревами, а земля укрылась туманом, так что было не видать, куда конь копыто ставит. Когда Родослав с Евстигнеем доехали до лесу, он помог ему спустится, снял со своих плеч меховую накидку и постелил на траву, чтоб уложить его. Евстигней стал ещё хуже, чем был — тяжело дышал, кашлял, будто что-то ему мешалось, весь белый, в холодном поту, и не откликался, не слышал Родослава… А Родослав сам уставший до ужаса после битвы и встречи с безголовым лешим. Он сменил ему повязку, выжал кровь из тряпья, промыл в речке и затянул заново, перед тем заткнув те места, куда вонзились клыки чудища, мхом.