За реку Смородину

Когда Евстигней заснул, Родослав побыл с ним немного, а потом вернулся к воде, чтобы наконец-то умыться, и увидал своё отражение: он был обросший, с седой прядью, в засохшей евстигнеевой крови, с тёмными кругами, залёгшими под глазами. Он понял только сейчас, как же сильно ему хотелось спать или просто хотя бы лечь, чтобы раскаменели мышцы с костями… Но нельзя. Он отогнал мысли об отдыхе, утопив их в водице, что черпнул в ладони, и стал умываться от крови, усталости да грязи. Закрыл глаза, а когда открыл их, то из воды на него глядели не его голубые, а чужие, зелёные, точно два тёмных малахита. Родослав резко обернулся, схватил увесистый камень с берегу, но увидел пред собой не очередное навье отродье и даже не дикого зверя. Это была обычная женщина, что стояла с охапкою трав и глазела на него, с интересом склонив голову.

— Странный какой камешек у тебя. Не страшно? — спросила она у него ехидненько. Родослав почувствовал в руке, что держала камень, шевеленье чего-то шершавого и холодного. Глянул, и оказалось, что это был не камень, а ужи, что меж собой все перепутались, затянулись узлами, извивались, тёрлись чешуей о его пальцы. Он понял , что к чему, выпустил змеиный клубок, разжав кулак, и присмотрелся к женщине — без платка на голове, только с тонким очельем, светловолосая, где с косами, а где с распущенными, а руки у неё были исписаны рунами. Но самое главное — зелёные-зелёные глаза, будто и не человеческие, — те самые тёмные малахиты.

— Ты ведьма? — настороженно спросил он, не сводя с неё взгляда и ещё не зная, к худу, к добру ли была встреча с ней.

— Ведьма-ведьма! — заулыбавшись, воскликнула ведьма, но вдруг улыбка покинула её лицо, и оно исказилось, стало злым, — Вы чего с тем, вторым, что под деревом валяется, стонет не то от боли, не то, как сучка течная, в моем лесу забыли? Погнала бы вас, да вот тот, что валяется, мил уж больно, так бы и съела… Жаль сдохнет уже скоро, вижу я.

— Чего несёшь такое, дура? — Родославу не захотелось верить её словам, хоть и сам видел, как худо Евстигнею. Ему было проще разозлиться, чем хоть на миг представить это. Он встал, подошёл к ведьме, а она не то что не шелохнулась, а даже не моргнула. Совсем его, мужика здорового, не боялась, будучи низенькой и худой, как ветка с сухого дерева.

— Только дурень полный будет так со слугою чернобоговой говорить, как ты. К полуночи, чтоб духу твоего и рыжего тут не было, а не то черепа ваши на земле лежать будут и гадам ползучим убежищами служить.

На этом она ушла, напоследок даже не глянув на Родослава, будто он был пустым местом. Родослав постоял, проводил её взглядом, стиснув кулаки, и вернулся к Евстигнею. Он лежал всколоченный, дрожал, постанывал от боли, и не откликался ни на какие речи, ни на какие просьбы.

Вскоре вечер стал ночью. По лесу расползлась тьма, где-то вдалеке заухала ночная птица. Похолодало.

— Похлёбку тебе сготовил, поешь, а не сможешь, так хоть юшки посёрбай пока теплая, согреешься, — Родослав развёл костерок, приготовил баланду из всего съедобного, что попалось под руку, сам хлебнул, и пытался дать Евстигнею, но того настолько сковало холодом, что он не смог разомкнуть рта. Все дурные мысли, что были у него в голове, Родослав как сор заметал в дальний угол, да вот только угол этот постепенно полнился. Он старался думать, что если не поест Евстигней сегодня, то ну и боги с ним. Укроет его получше, вот и отогреется, оклемается, и поедут они дальше, домой. Когда он наклонился к нему, чтобы сделать это, то услыхал из его груди какие-то непонятные хрипы. Странно это было, и с чего вообще Евстигней дышал с таким трудом, если рана у него была только на ноге? Родослав догадался, почему могло быть так, но понадеялся, что обманулся. Он потянулся к его рубахе, приподнял, и увидел у него на груди синяки, неправильную кривизну в рёбрах, и как что-то чуть-чуть выпирало из-под кожи бугорком… Родослав понял, что его это рук дело, когда по сердцу его бил, и всё внутри него обмерло, как вдруг Евстигней подал голос, заговорив, но не с ним:

— Что ж ты делаешь тут, миленькая моя? — и приподнял руку, потянувшись к пустоте пред собой.

— Какая ещё миленькая твоя? — когда Родославу становилось страшно или беспокойно, то он всегда злился, вот и вопросил это тряхнутый ею, злостью. Понял, что друг разговаривал с мёртвой женой, за руку взять пытался, и не дал ему этого, резко отведя его руку в сторону. Он поднял его, замотав в накидку, кое как похватав вещи, да пошёл быстро-быстро. Сквозь тьму, сквозь заросли и разрастающийся туман. Туда, куда ушла ведьма.

Вверх по реке стояла маленькая тёмная избушка, вся заросшая, перекошенная и обвешенная всякими оберегами и символами. Вокруг неё были разложены черепа животных и пара человеческих, но Родослав не убоялся, ударил ногой в дверь, и из неё показалась ведьма. Явно отвлечённая от дела, она держала ступу с пестом и что-то перетирала. Она глянула мимо Родослава, держащего на руках Евстигнея, в ночное небо, на луну, что ещё не была в его середине, и недовольно цокнула языком.

— Чего надо? Что, сдыхает уже рыжий? — без всякой эмоции спросила она, ибо и так знала, что так будет, и ткнула пальцем в лесную темноту, — Глянь вон туда, видишь, заяц старый лежит дохлый?

— Не вижу…

— А ты увидь и поди к нему в зад затолкайся, — сказав это, ведьма развернулась и хлопнула бы дверью, не успей Родослав подставить ногу.

— Помоги! Знаю, что не только криво ворожить ведьмы могут, — впервые в жизни не попросил, а взмолил Родослав. Он еле-еле держал Евстигнея, а Евстигней еле-еле дышал. Ведьма помолчала, впившись Родославу в лицо своими малахитовыми глазами, в ночи больше чёрными, чем зелёными, и, почуяв в нем страх, стала довольного-довольного виду.

— А взамен что дашь мне?

— Что хочешь проси, — не задумываясь, ответил он ей.

— А мне от тебя не нужно ничего. Это я тебе отдам кое-что. И от друга твоего смерть отважу, коль примешь. Устраивает тебя?

Родослав кивнул. Он не услышал в словах ведьмы ничего странного, и был со всем согласен, и на всё готов, лишь бы Евстигней был жив. Ведьма улыбнулась и поманила Родослава за собой, подозвав к себе рукой, как пса. Только когда зашёл за ней в избу, он заметил, что зеленоглазая ведьма была слегка хрома. Внутри же избы пахло травами, повсюду висели сушёные растения с грибами. Камешки да косточки всякие тут и там разложены, окна занавешены. Со стен глядели пустыми глазницами черепа зверей, а свечи, поплывшие воском, горели зеленоватым огнём. Недоброе было место, мрачное, в жизни бы Родослав сюда не сунулся, если бы друг у него на руках не умирал.

Ведьма привела его к ложу, застланному шкурами и уваленному подушками. Остановившись, она приметила у Евстигнея в волосах два журавлиных пера, злобно зашипела ни с того ни с сего и, вытянув их, бросила на пол.

— Курицы выриевы… Сюда клади его и ступай, не мешайся.

Родославу не хотелось выпускать Евстигнея из рук. Хотелось, напротив, вцепиться, и того и гляди, очухается он, не понадобится ведьмина помощь… Но он послушался её, немного помедлил, но уложил Евстигнея. Смахнул у него с лица спутавшиеся волосы, чтоб посмотреть на него, и вышел, оставив ведьме. Она скрылась за занавесями, что отделяли комнатушку от остальной избы, и приступила к своему делу. Родослав же слонялся рядом, слышал, как она что-то шептала, и чуял усилившийся запах трав. Он ждал, когда выйдет к нему, скажет, что да как, но она не выходила, и он всё ждал, ждал… Успел сходить за бездумно оставленными конями и привести их к избе, а ведьма, как была с Евстигнеем, так и была.

Было уже почти утро, когда Родослав, ни на секунду не сомкнувший ночью глаз, занемог и тихо подошёл к занавесям, распахнув их только до узенькой щёлочки, чтобы заглянуть внутрь. Евстигней крепко спал на большом мягком ложе, его грудь на вдохе вздымалась вверх, с его лица исчезла боль, а к щекам вернулся здоровый румянец. Ведьма, абсолютно нагая, лежала с ним рядом, положив руку ему на грудь. Родослав смутился такому зрелищу, но глаз отвести не смог. Глядел на неё, думая, что она тоже спит. Взглядом вдоль всего её тела проскользил, опустил его к её ногам, и замер. Одна нога у неё была намного худее другой — от врождённого убожества: сухенькая, кости просто кожей обтянуты. Родославу стало не до того, на что обычно заглядываются мужики, когда перед ними баба без платья. Он глазел на её неправильную ногу, видя такое впервые, как вдруг почувствовал на себе малахитовый взгляд, глянул на ведьму, и шарахнулся назад. Она и правда не спала, а всё это время, не мигая, смотрела на него в ответ. Отскочив от занавесей, Родослав ненароком снёс спиной птичий череп откуда-то сверху. Он подхватил его у самого полу, не дав раскрошиться от удара, но, услыхав голос ведьмы совсем рядом с собой, дрогнул и таки уронил от неожиданности, и череп мигом обратился в пыль.

— Давай, разнеси мне мою избушку, у меня же тут неважное всё и ненужное, — проскрипела она, на радость Родославу уже одетая и стоявшая, перекрестившая разрисованные руки у себя на груди.

— Не хотел я, — пристыженно буркнул Родослав.

— Что, испугался?

— А чего должен был?

— Ноги моей костяной, увалень.

Родослав промолчал. Ему было стыдно, что разглядывал её, и не хотелось искать себе оправданий. Хотелось спросить, что она делала рядом с Евстигнеем без одежды, но он не стал, ибо слыхал, что порою, когда чаровничают, ведьмы скидывают с себя всё подчистую. Потому он спросил о другом:

— Что с ним?

— Жив-здоров, хромоват останется, но уговор у нас на жизнь только был, а не на калечность. Да и то постаралась я. Проще было бы ноги его под самое не хочу лишить, да и всё. Навь грызёт не как зверь, от её укусов плоть мрёт быстрее. А рёбра ему кто уломал? Ты?

— Я… — этот вопрос вновь вернул Родослава ко стыду и чувству вины. Сломал, но ведь бил по сердцу, для того, чтобы забилось, а не для того, чтобы причинить боль, и уж тем более не для того, чтобы нанести увечье… Сильно чересчур бил, отчаянно, боялся потому что, что не забьется, и его единственный и любимый друг умрёт прямо у него на руках. Новость же о том, что Евстигней теперь будет хром, оглушила его как рыбу волною о берег. Это Евстигней-то и хром? Евстигней, что на месте постоянно не сидит, носится повсюду, поплясать горазд даже когда просто весел, а не выпил? Подумав об этом, Родослав осел на лавку, что была за ним, уткнулся взглядом в пол, помолчал, подумал, да поблагодарил ведьму, приняв это. Но примет ли сам Евстигней, или будет отныне пьянствовать не только по убитой жене, но и по себе здоровому?

— Когда проснётся-то он? Когда поговорить с ним можно будет?

— К утру. Оклематься ему дай, не лезь. Посиди рядом если желаешь. Но шёл бы ты лучше в речке помылся, смердишь сил моих нет, — ведьма демонстративно сморщила нос, вся скривилась и отвернулась, найдя себе дело в приготовлении какого-то варева.

— Сама и иди купайся в речке, где туша оленья лежала.

— Это я его убила чуть ли не с целый месяц назад. Там, где туша лежала, бревно повалила, вода уже давно чиста, но раз так со страху отравиться гадишься, то иди и плещись до него не доходя.

— Чуть ли не целый месяц?.. — Родослав удивлённо посмотрел ведьме в спину, не поверив своим ушам. По его коже прошёлся колкий мороз. Значит, вот сколько времени сожрал у них лес проклятый, вот насколько из яви выдернул? Что же могло успеть случиться за этот месяц? Как его брат без него так долго?..

— Сука, паскуда, иди мойся! — вдруг рявкнула ведьма, избавив Родослава своим рявком от этих мыслей, до кучи ещё и стеганув его по боку какой-то тряпкой. Стерпев это, Родослав встал и пошёл из избы прочь. Конечно, он пах гадко, будучи в крови и поту после боя. Он был и сам рад окунуться в воду и смыть с себя всё дурное. Искупавшись, он застирал одежду, и пока сидел, ждал, когда высохнет, думал обо всём, что случилось, тут-то неожиданно вспомнив, что Евстигней потерял свой крест. Он нашёл неподалеку молоденький дубок, отломал от него ветвь, вернулся обратно к реке, уселся на берегу и стал строгать ножом по дереву новый крест для него. Когда он закончил, то и одежда уже подсохла. Продев в крест шнурок, он оделся и вернулся к ведьме в избу. Та была занята, но, как оказалась, не над ведьминским варевом чахла, а над обычным супом, вкусно пахнущим грибами.

— Ну вот, другое дело, — посмотрев на искупанного Родослава, молвила она, на секунду отвлёкшись от супа, — Побудь с рыжим, а потом есть приходи.

Родослав удивился, что ведьма не поскупилась ему на еду, сказал ей спасибо и пошёл к Евстигнею. Тот всё ещё спал. Лицо спокойное, ресницы чуть подрагивали, рыжие кудри рассыпались по подушкам, подзолочённые солнцем, нашедшим себе крохотную щёлку… Ведьма обтёрла его от крови, избавила от рваной и грязной одежды, перевязала раны, и укрыла по грудь тёплой шкурой. Он ещё и пах чем-то неимоверно приятным, после её возни над ним — травами, мёдом и дымом, но не горьким, а сладким. От его вида Родослав почувствовал такое облегчение, будто выбрался из-под груды камней. Он сел рядом, склонившись к нему, и слушал его дыхание, не веря тому, что теперь с ним всё было хорошо.

— Напугал же ты меня, Енька… — тихо-тихо, почти неслышимо даже самому себе, прошептал Родослав. Он аккуратно отодвинул его волосы в сторону, так, чтобы обнажить шею — уж больно длины они у него были — и повязал ему новый крест взамен потерянному. Завязал тугой узел, такой, что чтобы порвать его, придётся приложить недюжинную силу, после чего хотел было уже оставить его, чтоб не тревожить, да вот нахлынула на него усталость, и он никуда не ушёл, на пол спустился только, чтобы не побеспокоить ненароком. Чуть-чуть посидеть так хотел, просто чтобы расслабить спину, оперевшись ею о край ложа, но не заметил, как глаза сами собою закрылись и он наконец заснул, разморившись усталостью и волнениями. Когда они были детьми, то частенько так заваливались рядом друг с другом, когда либо работать, либо дурака валять уставали. Посреди поля могли улечься, птиц в небе считать, о ерунде всякой говорить, а потом задрёмывать. Давно он так хорошо не спал.

Он проснулся к вечеру, заснув где-то в полдень, и вышел к ведьме осоловелый и весь растрёпанный. Она стояла в тёмном углу и глядела на Родослава из-за пламени горящей свечи своими малахитами, жуткая и красивая одновременно. Родослав загляделся на неё, словно заворожённый, и в какой-то момент ему почудилось, что она моргнула как змея. Он на миг зажмурился, решив, что это ему привиделось спросонья, как тут ведьма стояла уже рядом с ним, а свеча, что была у неё руках, горела на столе.

— Помнишь об уговоре нашем? — вопросила она и подошла к нему ещё ближе, почти вплотную.

— Помню, — ответил ей Родослав, тщетно избегая её змеиного взора. Услыхав его ответ, ведьма улыбнулась и положила Родославу руки на плечи. Она прошлась острыми коготками по его шее, точно насекомое лапками, затем поднялась к скулам, взяла его лицо в ладони, наклонила к себе и стала целовать. Родослав стоял как вкопанный, не понимая, что ему делать. А ведьма всё не отпускала его, целовала, сначала нежно, ласково, а потом вдруг взяла и, больно стиснув на затылке, схватила за волосы, чтобы подтянуть к себе ещё сильнее. Родославу стало противно, захотелось вырваться, оттолкнуть ведьму от себя, но она не давала ему этого сделать. Запустила слизняком язык до самой глотки, не целовала уже, а жрала как паук муху, повязшую в его паутине. Родославу казалось, что он уже вот-вот задохнётся, или его вывернет наизнанку, когда ведьма отпустила его также резко, как и притянула к себе.

Он отдышался, взявшись рукою за горло и посмотрел на ведьму, ожидая услышать, для чего это было. Ведьма же как ни в чем не бывало улыбалась да посмеивалась. Она усадила его за стол и налила остывший, но всё ещё вкусный на запах суп. Во рту было неприятно, будто и впрямь заглотил какую-то гадость, но он посидел, потерянный и ничего не понимающий, и стал потихоньку хлебать ложку за ложкой, как ведьма спросила его:

— Видела, спал ты с ним рядом. Не звал он во сне жену свою?

Он не сразу отозвался, потеряв дар речи от того, что было, акогда отозвался, то голосом каким-то неестественно осипшим:

— Не звал. А что?

— А ничего. Покойница ведь она, права я?

— Права.

— Вот и славно, что не звал. Утомила она меня вчера, гадина!

Родослав не нашёлся, что ответить ей. Только тихо буркнул, что жена Евстигнея не была гадиной, и продолжил есть грибной суп, но ведьма не унималась — одной, видимо, быть наскучило, вот и расспрашивала его:

— Звать тебя и рыжего как?

— Я Родослав, он Евстигней.

— А своего имени я тебе не скажу, Родослав.

— Да я и не просил…

Ведьма хотела спросить что-то ещё — Родослав видел, как она разомкнула губы, но отчего-то резко изменилась в лице. Она вдруг вскинула голову к потолку, взметнув нечёсаной светлой копной, выпучила до пугающего потемневшие глаза, оскалила зубы и прорычала:

— Пошла вон, гнилая!

Родослав посмотрел туда же, куда и она, и не увидел там ни чего, ни кого видела ведьма. Она вдруг вскочила с места и метнулась к окну, сдёрнув с него всё то тряпьё, которым оно было занавешено. Выглянула в него, а потом взяла и смахнула блюдо, ещё полное супу, со стола, не облив Родослава только каким-то чудом.

— Домой тебе пора!

— Да с чего вдруг?! — опешив, воскликнул Родослав, уже и не зная, чего ожидать от неё. То убить грозится, то целует, то орёт как безумная.

— Плохо будет, если не пойдёшь!

— Кому?!

— Брату твоему. Иди погляди.

Родослав замер. Ведь не говорил ведьме, что у него есть брат… Он встал и подошёл к ней, к окну, из которого виднелся лес, запорошенный снегом, что только-только начал идти. Не сразу поняв, на что хотела указать ему ведьма, он вдруг понял это сам. Вспомнил, как сказал Цветимиру, что вернётся, когда выпадет снег.

Плохо будет… Он не стал спрашивать у ведьмы, что значило её «плохо» — этого ему было достаточно.

— Как же Еньку мне оставить?.. — единственное, что спросил он, пред тем, как схватить свою секиру и метнуться к коню.

— Позабочусь я о нём, — ответила ведьма.

И помчался Родослав, коня не жалея. Тьма вечерняя густеет, снег лицо иглами колет, навстречу ветром подгоняемый. Он ещё не слышал в своей жизни слов страшнее, чем ведьмино «плохо будет».