Здравствуй, папа

Сергеева Дарья

Здравствуй,

Папа

2026 г.

Аннотация

Восьмилетний Оливер переезжает к отцу, которого никогда не видел. Освальду двадцать семь и он совершенно не умеет быть строгим. Вместо правил и расписания – забавные шутки, домашние блины и попытки найти язык с колючим, который только что потерял всё, что было ему дорого.

Оливер не доверяет этому странному, чересчур доброму человеку. Но жизнь в новом доме оказывается совсем не такой, как представлял Оливер. В холодильнике много вкусной еды и Освальд разрешает поиграть в его компьютер. Только спустя несколько дней Оливер начинает замечать за отцом странности, а в его дневнике много непонятных рисунков. Оливер решает сам во всём разобраться. Но ответы, которые он найдёт, окажутся совсем не такими, как он ожидал. Потому что у отца есть тайна. И эта тайна однажды изменит всё.

Но самое страшное, что

эти странности совпадают

и с Оливером

Глава 1

Список и собачка

Он проснулся от собственного храпа.

Это было не в первый раз, и, судя по всему, не в последний. Освальд Джеймс Дейвис лежал на спине, раскинувшись на кровати так, будто пытался занять как можно больше места в этом мире, который никогда не был к нему щедр на пространство. Простыня сбилась в комок у ног, подушка наполовину съехала на пол.

За окном уже вовсю светило солнце. Птицы орали как ненормальные, устроив, казалось, целый концерт специально под его окнами, а где-то на улице завелась газонокосилка с таким упорством, будто ее владелец поклялся уничтожить каждую травинку в округе.

— Ненавижу, — пробормотал Освальд в подушку.

Голос вышел хриплым, сонным, совершенно не убедительным даже для самого себя. Он перевернулся на бок, вытянул руку к тумбочке, нашарил телефон. Экран загорелся ослепительно-белым светом.

9:03.

Можно было бы поспать еще. Воскресенье, выходной, никто не ждет, никто не требует. Но он знал, что не уснет. Слишком много мыслей. Слишком много дел. Слишком много всего, что нужно сделать до того, как...

Освальд сел на кровати, потер лицо руками. Щетина за два дня отросла прилично — если побриться сейчас, будет выглядеть лет на семнадцать. Если не бриться, будет выглядеть как бомж, который забыл, где живет. Он решил не бриться.

Он встал, прошел босиком по теплому полу, спустился вниз. Дом встретил его тишиной и запахом дерева — он был новый и уютный, только вот жил тут только один человек.

На кухне он включил кофеварку, купленную в тот же месяц, когда он въехал сюда. Достал из холодильника молоко, хлеб, масло. Тосты с маслом и черный кофе — стандартный завтрак человека, который не умеет готовить и не видит в этом смысла, когда готовит только для себя.

Он ел стоя, глядя в окно над раковиной. Задний двор, огороженный высоким деревянным забором, порос травой по пояс. Нужно было косить, но руки не доходили — все время казалось, что есть что-то более важное. В углу валялась старая покрышка, которую он собирался выбросить еще в прошлом году. Деревянные качели, купленные в первый же месяц после переезда — для кого, он тогда не знал, просто казалось, что в доме с садом должны быть качели, иначе какой смысл в саде — сейчас стояли пустые, слегка покосившиеся, с облезшей краской.

Скоро здесь будет ребенок, подумал Освальд. Мой ребенок.

Он допил кофе, ополоснул чашку, поставил в сушилку. Пошел наверх.

Комната на втором этаже ждала.

Он остановился на пороге, упершись рукой в дверной косяк. Дверь была закрыта с тех пор, как он въехал сюда три года назад. Он специально выбрал дом с двумя спальнями наверху — одну себе, вторую... просто так. На будущее, которого он не был уверен, что дождется. Иногда, проходя мимо, он замедлял шаг. Иногда — нет.

Освальд толкнул дверь. Та открылась с тихим скрипом, будто жаловалась на долгое заточение.

В комнате пахло пылью и старой краской. Стены были выкрашены в нейтральный бежевый — когда-то он думал, что это универсальный цвет, который подойдет всем и каждому. Теперь, в утреннем свете, казалось, что комната выглядит как больничная палата. Пустая, безликая, ожидающая кого-то, кто вдохнет в нее жизнь. Окно выходило на задний двор, и солнечные лучи падали на голый пол, на голые стены, на одинокий торшер в углу, который он купил в IKEA в тот же месяц, что и качели, и так и не собрал.

— Боже, — выдохнул Освальд, и эхо в пустой комнате прозвучало почти насмешливо. — Какая же это дыра.

Он вошел. Обошел комнату, трогая стены, подоконник, батарею. В углу обнаружилась паутина — маленькая, аккуратная, будто паук жил здесь давно и считал себя полноправным хозяином. На полу — пятно от краски, которое Освальд не заметил или не захотел замечать.

Ребенок не может жить в такой комнате, подумал он с внезапным, почти физическим ужасом. Ребенок захочет сбежать отсюда. Как я.

Мысль пришла некстати и ударила больно, прямо под дых. Он отогнал ее, но она не ушла, затаилась где-то в глубине, готовая вернуться в самый неподходящий момент.

Освальд вернулся на кухню за мусорными пакетами, тряпками, ведром. Переоделся в старые джинсы, в которых уже были дырки на коленях, и белую майку, измазанную краской еще с тех пор, как он пытался рисовать в гараже. Не получилось — как и многое в его жизни, что он начинал с надеждой, а заканчивал на полпути, потому что руки были не из того места или потому что вера кончалась быстрее, чем краска в тюбике.

Он начал с пола.

Пыль поднялась столбом, и Освальд чихнул раз, другой, третий. Вытер нос тыльной стороной ладони, на которой осталась грязная полоса, и продолжил. Потом принялся за стены — протер влажной тряпкой там, где было грязно, заодно смахнул паутину вместе с пауком, который, видимо, считал этот угол своим домом.

— Извини, приятель, — пробормотал Освальд, глядя, как паук падает в ведро с мыльной водой. — У нас тут смена власти.

Потом были окна. Они открылись с трудом, заржавевшие петли заскрипели так, будто их пытали, но свежий воздух ворвался в комнату, и стало легче дышать. Легче, но не спокойнее. Окна тоже надо поменять.

Он вытащил торшер из угла, собрал его за десять минут — инструкция была дурацкая, на плохом китайском английском, но он справился. Поставил у окна, включил. Свет падал на пустую стену, и Освальд вдруг понял, что стена слишком белая. Слишком пустая. Слишком много белого цвета для комнаты, где будет жить восьмилетний мальчик, который, возможно, любит яркие краски или, наоборот, тёмные — кто знает? Он не знал.

— Нужны картины, — сказал он вслух. — Или... что вешают в детских? Плакаты? Постеры с динозаврами?

Он не знал. Он вообще ничего не знал о детях. Ни о том, во что они играют, ни о том, что они едят, ни о том, как с ними разговаривать, чтобы они не плакали и не смотрели на тебя с таким выражением, будто ты пришелец с другой планеты.

Освальд постоял посреди комнаты, чувствуя себя чужим в собственном доме, и вдруг вспомнил про коробку.

Он спустился вниз, вышел на улицу, открыл багажник своей машины. Коробка лежала там уже три дня. Он не решался открыть её, хотя знал, что внутри. Каждый раз, подходя к машине, он делал вид, что коробки не существует. Что это просто ещё одна вещь, которую нужно выбросить, но руки не доходят.

Сегодня руки дошли.

Он взял коробку, поднялся наверх, сел на пол в ещё влажной комнате и открыл.

Школьный альбом. Первый класс. Маргарет прислала месяц назад без всякой записки — просто пакет в почтовом ящике. Освальд тогда полчаса простоял на пороге, не зная, радоваться или паниковать. В итоге сделал и то, и другое, а потом спрятал коробку в машину, потому что смотреть сразу было страшновато.

Теперь он открыл.

На первой странице — классная фотография. Тридцать детей в одинаковых синих жилетках. Кто-то улыбается, кто-то смотрит в сторону, кто-то явно мечтает, чтобы это все поскорее закончилось. Освальд сразу нашёл его — третья слева во втором ряду. Оливер.

Освальд склонил голову, разглядывая.

Каштановые волосы, прямые. Не кудрявые, как у него, и уж тем более не длинные по плечи. Глаза карие, но чуть светлее. Лицо серьёзное, губы сжаты в тонкую линию, будто он не то чтобы не хотел улыбаться, а просто не видел для этого причин. Смотрит прямо в камеру с выражением человека, который готов решать важные вопросы, но пока что ему предложили только сфотографироваться, так что ладно.

— Ну, — сказал Освальд, разглядывая сына. — Серьёзный какой. Сейчас лопнет от серьёзности.

Он перелистнул страницу. Индивидуальное фото. Оливер в той же синей жилетке, на фоне школьной стены с рисунками. Здесь он улыбался — чуть-чуть, едва заметно, будто не хотел, чтобы кто-то подумал, будто ему весело. В руках — красное яблоко.

— Яблоко, значит, — пробормотал Освальд. — Здоровое. Надеюсь, он его съел, а не просто для фото дали.

Он внимательно вгляделся в лицо. Мальчик как мальчик. Нормальный. Ничего особенного, ничего пугающего. Обычный ребёнок.

Хотя на фото все нормальные, подумал Освальд. А потом приезжаешь, а он там стены ломает, или в школе драки устраивает, или учителей не слушается...

Он нахмурился.

— А если он хулиган? — спросил он у пустой комнаты.

Комната не ответила. Она вообще была неразговорчивая.

Освальд представил: приезжает, открывает дверь, а там восьмилетний ребёнок, который за пять минут разнес половину дома. Или, хуже того, тихий и спокойный, а потом оказывается, что он просто ждал, пока отец уйдет на работу, чтобы устроить апокалипсис.

А вдруг он что-нибудь сломает? — мысль пришла неожиданно и застряла где-то в районе солнечного сплетения. — Ну, не специально, а просто... дети же ломают вещи. Или роняют. Или падают. А если он упадет? С лестницы? А если...

Освальд потер лицо рукой. Он чувствовал, как паника начинала подниматься из желудка. Все эти мысли, которые раньше были где-то на задворках, теперь вылезли наружу, потому что комната была почти готова, а это значит, что скоро — скоро — здесь будет реальный ребенок. Не фотография. Не рассказы Маргарет. Живой.

А если у него какие-то отклонения? — пришла следующая мысль, еще более тревожная. — На фото вроде нормальный, но на фото все нормальные. А вдруг он не говорит? Или говорит, но непонятно? Или ему нужен специальный врач? Или...

— Стоп, — сказал он вслух. — Стоп-стоп-стоп.

Он посмотрел на фотографию. Оливер смотрел на него серьезными глазами. Руки в порядке, ноги в порядке, голова на месте. Улыбается нормально, хотя и не очень охотно. Дети всегда не очень охотно улыбаются на школьных фото, это нормально.

И что я себе напридумывал? — подумал Освальд с некоторым раздражением на самого себя. — Ребенок как ребенок. Маргарет бы написала, если бы что-то было не так. Наверное.

Он еще раз вгляделся в фотографию.

— Ух, какой серьезный, — повторил он, и в голосе прозвучало что-то вроде неловкой гордости. — Прямо министр иностранных дел. Сейчас указ подпишет, что клубнику на завтрак запретить.

Он улыбнулся собственной шутке. Потом заметил.

На правой руке Оливера, чуть выше запястья, — царапина. Тонкая, бледная, но видно.

Освальд перестал улыбаться.

— Уже, — сказал он тихо. — Ну, значит, не только хулиганство мне предстоит.

Он закрыл альбом, положил на пол. Посидел минуту, глядя на стену. Потом встал, взял альбом, прислонил к стене рядом с торшером. Отошел на шаг, прищурился.

— Так, — сказал он. — Комната. Надо думать, как нормальный человек, а не как псих, который придумал себе сто проблем из ничего.

— Так, — сказал он, обращаясь к пустой комнате, потому что говорить с самим собой вслух было привычкой, от которой он не собирался отказываться. — Комната. Нужно: кровать, стол, стул, шкаф. Постельное белье... какое? У детей какие цвета? Синий? Красный? Зеленый? Может, он любит фиолетовый?

Он начал ходить по комнате, прикидывая, куда что поставить, шагая от стены к стене, будто измерял пространство шагами.

— Кровать сюда, к стене, рядом с окном. Стол к кровати, чтобы свет падал с правой стороны — я помню, что так правильно, учительница в школе говорила. Шкаф в угол, рядом с дверью. И... — он остановился, посмотрел на альбом, прислоненный к стене, на лицо сына, который смотрел на него с глянцевой бумаги. — И это в шкаф.

Освальд вышел из комнаты, спустился вниз, нашел на кухне блокнот и ручку. Вернулся, и снова сел на пол — на только что вымытый пол, который все еще пах мылом и сыростью, — и начал писать.

Список для комнаты Оливера

Кровать. Односпальная, но не детская, с нормальным матрасом. Ему восемь лет, он уже большой. Наверное.

Матрас. Не слишком мягкий, чтобы не испортить спину, но и не жесткий, как в казарме. Нужно будет пощупать в магазине. Можно ли щупать матрасы в магазине? Наверное, да. Люди же щупают.

Постельное белье. Цвет? Спросить в магазине, что любят мальчики. Или купить нейтральное, синее или зеленое.

Стол письменный. С ящиками, чтобы складывал тетрадки. Или без ящиков? В моей школе у всех были столы с ящиками. Но это было давно. Может, сейчас другие столы.

Стул. Удобный, чтобы спина не болела, когда делает уроки. С регулировкой по высоте. У них сейчас такие бывают? Наверное.

Шкаф для одежды. Вместительный. У него наверняка много вещей. Или нет? Я не знаю. Маргарет не писала, сколько у него вещей.

Полка для книг. Дети читают? Он читает? Я в его возрасте читал все подряд, потому что в кладовке больше

Настольная лампа. Чтобы не напрягал глаза вечером. У меня не было настольной лампы в детстве. Я хочу, чтобы у него была.

Шторы. Темные, плотные, чтобы утром солнце не будило раньше времени. Пусть спит сколько хочет. В выходные.

Ковер на пол. Чтобы не холодно было зимой. Пол деревянный, старый, щели есть. Ковер будет теплым.

Вешалки для одежды. Много. Детям нужно много вешалок? Я не знаю. Куплю штук двадцать, лишние не помешают.

Постеры? Картины? Что-то на стены, чтобы не было так пусто. Спрошу у него, что любит. Может, динозавров. Или космос. Или супергероев. Все мальчики любят супергероев. Я любил.

Альбом на стену. В рамочку. Хорошую.

Освальд посмотрел на список. Почесал затылок, оставляя на коже след от мокрой тряпки, которой вытирал пол.

— Это все? — спросил он пустую комнату. — Я ничего не забыл?

Комната молчала. В окно влетела муха, начала биться о стекло, пытаясь выбраться обратно на свободу. Освальд смотрел на нее, и ему казалось, что он понимает эту муху лучше, чем когда-либо понимал кого-либо из людей.

Он дописал внизу:

Подарок. Что-то, что ему понравится. Но я не знаю, что он любит. Придется угадать.

Он отложил ручку, вытер пот со лба. В комнате было жарко — окно открыто, но воздух стоял тяжелый, липкий, пропитанный запахом нагретой древесины и дорожной пыли. Июль. Самое время готовить дом для человека, которого ты никогда не видел.

Освальд подошел к окну, выглянул во двор. Качели. Покрышка. Трава по пояс. Забор, на котором краска облезла так, что дерево казалось седым.

— И двор, — добавил он в список, хотя понимал, что это уже не в список, а в какую-то другую, гораздо более страшную категорию. — Двор надо привести в порядок. Чтобы было где играть.

Он стоял у окна, смотрел на свой неухоженный сад, на покосившиеся качели, на траву, в которой, наверное, жили все кошки округа и еще несколько семейств енотов, и чувствовал, как страх поднимается из желудка в горло.

Он закрыл глаза. Вдохнул. Воздух пах пылью, травой и чем-то еще, неуловимым, похожим на надежду.

Выдохнул.

— Ничего, — сказал он вслух, и голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Научусь.

Он посмотрел на альбом, прислоненный к стене. На лицо своего сына, который смотрел на него с глянцевой бумаги серьезными глазами, слишком взрослыми для семи лет, но такими родными, что у Освальда перехватило дыхание.

— Я научусь, — повторил он. — Обещаю.

Муха наконец нашла выход и вылетела в окно. Освальд остался в комнате один, стоял и смотрел на пустые стены, на пустой пол, на пустое пространство, которое скоро должно было заполниться чужим присутствием. Присутствием его сына.

Он не знал, что скажет, когда откроет дверь и увидит Оливера в первый раз. Не знал, протянет ли руку, или улыбнется, или просто замрет на месте, потому что слова кончатся быстрее, чем дыхание. Не знал, посмотрит ли на него этот серьезный мальчик с карими глазами с ненавистью, которой его научила бабушка, или с любопытством, или с равнодушием, которое бывает больнее ненависти. Он не знал ничего.

Но знал одно: комната будет готова. И двор. И его сердце, сколько бы оно ни болело, сколько бы ни сжималось от страха, будет открыто. Даже если Оливер откажется в него войти.

Освальд вздохнул, взял список, свернул его и сунул в карман джинсов. Нужно было ехать в магазин. Нужно было покупать кровать, матрас, стол, стул, шкаф, полку, лампу, шторы, ковер. Нужно было выбирать постельное белье, гадая, какой цвет любит мальчик, которого он никогда не видел. Нужно было купить подарок, угадав, что может понравиться ребенку, который, возможно, ненавидит своего отца еще до того, как с ним познакомился.

Он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь. На этот раз не запер. На этот раз дверь осталась приоткрытой, пропуская солнечный свет и воздух, и надежду, которая все еще жила где-то глубоко внутри, несмотря ни на что.

Внизу, на кухне, Освальд налил себе еще чашку кофе, хотя понимал, что кофеин только усилит дрожь в руках. Выпил залпом, обжигаясь, и поставил чашку в раковину.

На столе лежал телефон. Он взял его, открыл заметки, переписал список с бумажки, чтобы не потерять. Потом открыл карту, набрал в поиске: «магазин мебели Гринвуд». И замер.

Пальцы зависли над экраном. Что-то не пускало его дальше. Какой-то внутренний стопор, который включался каждый раз, когда он подходил слишком близко к тому, что было для него по-настоящему важным.

А вдруг он не захочет здесь жить? — подумал Освальд. А вдруг Маргарет захочет забрать его обратно? Хотя... она неизлечимо больна..

Он закрыл глаза. Сжал телефон в руке так, что побелели костяшки.

— Хватит, — сказал он себе. — Хватит.

Он открыл глаза, нажал на поиск. Поехал.

Магазин мебели находился в двадцати минутах езды, на другой стороне города. Освальд вел машину медленно, аккуратно, хотя внутри все кипело. Он не умел выбирать мебель. Он не умел обустраивать комнаты. Он не умел быть отцом.

Но он умел учиться.

Он парковался, заходил в магазин, ходил между рядами кроватей и столов, трогал матрасы, проверял, не слишком ли мягкие, не слишком ли жесткие, открывал ящики письменных столов, представляя, как Оливер будет складывать туда свои тетрадки, разглядывал стулья с регулировкой высоты, читал этикетки, сравнивал цены.

Продавщица подошла к нему минут через десять, когда он стоял посреди зала с потерянным видом и смотрел на два совершенно одинаковых, как ему казалось, матраса.

— Вам помочь? — спросила она.

Освальд поднял на нее глаза. Женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и усталыми глазами человека, который каждый день отвечает на одни и те же вопросы.

— Мне нужна обставить комнату, — сказал он. — Для мальчика. Восьми лет. Я... я не знаю, что ему нужно.

Продавщица улыбнулась той улыбкой, которая появляется у людей, когда они видят перед собой растерянного отца, впервые покупающего мебель для ребенка.

— Для начала, — сказала она, — давайте выберем кровать.

Они выбирали долго. Освальд задавал глупые вопросы, которые, наверное, должны были его смущать, но он забыл о смущении, потому что это было важно. Когда машина была забита коробками и пакетами, а кредитная карта грелась от активного использования, Освальд сидел на водительском сиденье и смотрел на чек. Сумма была приличной. Он мог бы потратить эти деньги на что-то другое. На себя. На свой комфорт. На виски, на орешки, на новую консоль или компьютер… Но потратил на ребёнка, которого даже не видел в живую.

Он свернул чек и сунул в карман, рядом со списком.

По пути домой он заехал в магазин игрушек. Стоял посреди зала, глядя на полки с конструкторами, машинками, роботами, настольными играми, и чувствовал себя полным идиотом.

Что дарят восьмилетним мальчикам? — думал он. — Что он любит? Что ему нужно? Что заставит его улыбнуться?

В голове была пустота. Он ничего не знал о своем сыне. Ничего, кроме того, что у того карие глаза и царапины на руках.

В итоге он купил три вещи: конструктор космического корабля, потому что ему самому в детстве хотелось такой; набор красок и альбом для рисования, потому что вдруг Оливер любит рисовать, как он сам когда-то любил; и мягкую игрушку — странного лохматого зверя, похожего на собаку, коричневого, с желтыми глазами.

Эту игрушку он выбрал последней. Увидел на полке и остановился, как вкопанный. Собака. Коричневая. С длинной шерстью и желтыми глазами.

— Это, — сказал он продавцу, показывая на игрушку. — Это заверните.

Дома он разгружал машину, таскал коробки наверх, собирал кровать, прикручивал ножки к столу, вешал шторы, расстилал ковер. Руки болели, спина ныла, но он не мог остановиться. Не мог, пока комната не станет готовой. Настоящей. Живой.

Закончил он уже в сумерках.

Освальд стоял на пороге и смотрел.

Кровать стояла у стены, застеленная новым постельным бельем — он выбрал синее, с рисунком звезд, потому что звезды нравятся всем, верно? Стол у окна, на столе — настольная лампа, рядом — стул, который он проверил на прочность, усевшись сам, хотя вес у него был далеко не детский. Шкаф в углу, пустой, но готовый. Полка для книг на стене, пока пустая. Ковер на полу, мягкий, теплый. Шторы, темно-синие, плотные, закрывающие окно от утреннего света.

На стене, над столом, висела рамка со школьной фотографией. Оливер смотрел на комнату серьезными глазами, с яблоком в руках, и улыбался чуть-чуть, уголками губ.

На кровати сидел коричневый лохматый пес с желтыми глазами. Рядом с ним — коробка с конструктором и набор красок.

Освальд смотрел на эту комнату, на эту кровать, на эту игрушку, на лицо своего сына на стене, и чувствовал, как что-то подступает к горлу. Он стоял на пороге комнаты, которую обустроил для сына, которого никогда не видел, и знал: он сделал все, что мог. А что не смог — научится. Обязательно научится.

За окном темнело. Где-то вдалеке лаяла собака.

Он шагнул в комнату, взял со стола список, посмотрел на него. Каждая строчка была вычеркнута, кроме последней.

*14. Подарок. Что-то, что ему понравится.*

Он посмотрел на коричневую собаку на кровати. Потом на альбом с красками.

— Надеюсь, тебе понравится, — сказал он тихо, обращаясь к фотографии на стене.

Оливер не ответил. Он просто смотрел с бумаги, серьезный, с яблоком в руках, и улыбался чуть-чуть, будто знал что-то, чего Освальд еще не понимал.

Освальд вышел из комнаты, закрыл за собой дверь.

Теперь виски и орешки.

Глава 2

Здравствуй, папа

Освальд ждал на крыльце, когда из такси выйдет мальчик.

Он видел его на фотографии. Серьезное лицо, яблоко в руках, школьная форма. Нормальный такой мальчик. Спокойный. Хороший.

Из такси вылезло нечто.

Маленькое. Очень маленькое. Освальд смотрел на это создание, пытаясь сопоставить цифру "сто тридцать два сантиметра" с реальностью. Это же вообще ничего. Игрушечное. Кукла какая-то.