- -
- 100%
- +
Неужели вот мой ребенок? — подумал Освальд. — Такой мелкий?
Оливер вылез из такси с рюкзаком за спиной. Огляделся. Посмотрел на дом. Потом на Освальда. Взгляд был такой, будто он оценивал, сколько этот дом может стоить на рынке и стоит ли вообще тут оставаться.
— Здравствуй, — сказал Освальд, спускаясь с крыльца. — Я Освальд. Твой...
— Знаю, — сказал Оливер. — Бабушка говорила.
И пошел к дому. Даже не поздоровался нормально. Просто прошел мимо, как будто Освальд был столбом или деревом, которое случайно оказалось на пути.
— А рюкзак? — спросил Освальд, глядя, как мальчик взбегает на крыльцо.
— Сам донесу, — бросил Оливер через плечо. — Я не маленький.
Освальд открыл рот, закрыл. Сто тридцать два сантиметра. Рюкзак почти с него ростом. И "не маленький".
— Ладно, — сказал он себе под нос. — Нормально. Все нормально.
Он открыл дверь, пропуская Оливера вперед. Мальчик вошел в прихожую, огляделся.
— Обувь снимать? — спросил он тоном, который означал "я и так знаю, что снимать, но проверяю, какой ты дурак".
— А? Да, если хочешь. Я обычно...
Оливер уже снимал кеды. Поставил их аккуратно у стены, ровно, носками к выходу. Посмотрел на кроссовки Освальда, которые валялись как попало, и хмыкнул.
— Ну, — сказал Освальд, чувствуя себя каким-то неуклюжим гигантом в собственном коридоре. — Покажу тебе дом.
— Показывайте, — сказал Оливер. И пошел вперед, как будто это он тут хозяин.
Они зашли на кухню.
— Это кухня, — сказал Освальд. — Тут готовим, едим, завтракаем. Я купил йогурты, сок, молоко, яблоки...
— Яблоки не люблю, — сказал Оливер, даже не глядя на холодильник.
— А на фото ты с...
— Бабушка заставила. Сказала, что с яблоком лучше выгляжу.
Освальд моргнул.
— Ну, тогда... что ты любишь?
— Виноград. Зеленый.
— Хорошо. Я куплю.
— Я не просил, — сказал Оливер. — Вы спросили, я ответил.
И вышел из кухни, даже не дав Освальду сказать, что, может быть, он хотел бы предложить ребенку сесть, отдохнуть с дороги, выпить сока.
Освальд пошел за ним, чувствуя, как где-то внутри начинает закипать раздражение.
Восемь лет, — подумал он. — Восемь лет, а уже такой... такой борзый.
В гостиной Оливер остановился посреди комнаты. Оглядел диван, телевизор, журнальный столик. На столике лежала пустая кружка, которую Освальд забыл убрать после утреннего кофе.
— Это гостиная, — сказал Освальд. — Тут отдыхаем, смотрим телевизор. Можешь смотреть что хочешь, я...
— У бабушки была своя комната, — сказал Оливер. — Я там смотрел. А здесь общая?
— Ну да. Но ты можешь смотреть, когда захочешь, я не...
— А если вы захотите смотреть другое?
— Договоримся.
— А если не договоримся?
Освальд посмотрел на сына. Сто тридцать два сантиметра. Серьезное лицо. Глаза — чуть светлее, чем у него, но смотрят так, будто они тут главный.
— Договоримся, — повторил Освальд, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я умею договариваться.
Оливер хмыкнул. Не сказал "да", не сказал "нет". Просто хмыкнул, как будто услышал что-то очень сомнительное, и пошел дальше.
— Гараж покажете?
— А, да. Идем.
Освальд открыл дверь в гараж. Там было просторно. Новая машина, которую он купил месяц назад, думая, что старая "Тойота" для двоих будет маловата. Стеллажи с инструментами. Велосипед в углу.
— Машина новая, — сказал Освальд. — Безопасная. Я специально выбирал.
Оливер прошел вдоль машины, даже не посмотрев на нее нормально. Остановился у велосипеда.
— Это кому?
— Тебе. Думал, может, захочешь кататься. Во дворе можно, там забор...
— Я умею кататься, — сказал Оливер. — Бабушка научила.
— Отлично. Тогда можешь...
— Она в коме, — сказал Оливер. — Из-за вас.
Освальд замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, липкие.
— Оливер, я...
— Показывайте дальше, — сказал мальчик и вышел из гаража.
Освальд постоял секунду, глядя на велосипед. Потом вышел следом. Оливер уже ждал в коридоре, прислонившись к стене, с видом человека, который делает одолжение, что вообще здесь находится.
— Двор хочешь посмотреть? — спросил Освальд. Голос прозвучал тише, чем хотелось.
— Показывайте.
Он провел его через кухню к задней двери. Открыл.
Двор был ухоженным — Освальд потратил две недели, чтобы привести его в порядок. Трава подстрижена, качели покрашены, забор новый. В углу — столик со скамейкой.
Оливер вышел на крыльцо, огляделся.
— Качели, — сказал Освальд. — Я починил. Они старые, но крепкие.
— Я не качаюсь, — сказал Оливер.
— Ну, иногда можно...
— Я сказал, не качаюсь.
Освальд сжал челюсть.
Восемь лет, — подумал он. — Сопли еще жевать должен, а уже командует.
Оливер прошелся по двору, дошел до забора, посмотрел на соседский участок. Вернулся.
— Все?
— Нет. Еще второй этаж. Твоя комната.
Оливер поднял бровь. Это был такой жест, который Освальд не ожидал увидеть у восьмилетнего ребенка.
— Моя?
— Ну да. Я подготовил.
Освальд повел его наверх. Лестница скрипела. Оливер шел сзади, и Освальд чувствовал спиной этот оценивающий взгляд.
На втором этаже он показал ванную.
— Это ванная. Полотенца в шкафчике. Голубые — твои, белые — мои. Я подписал, чтобы не перепутать.
Оливер заглянул. Кивнул. Ни "спасибо", ни "хорошо". Просто кивнул, как будто так и должно быть.
— Это моя комната, — Освальд открыл дверь в спальню. — Если что-то ночью понадобится, стучи. Я быстро просыпаюсь.
Оливер заглянул, окинул взглядом кровать, комод, компьютер. Ничего не сказал.
— А теперь твоя.
Освальд открыл дверь в комнату, которую готовил две недели. Отошел в сторону, пропуская Оливера вперед.
Комната была готова. Синее постельное белье со звездами, стол у окна с лампой, шкаф, ковер, шторы. На стене — школьная фотография в рамке. На полке — конструктор и краски. На кровати — коричневый лохматый пес с желтыми глазами.
Оливер вошел. Остановился. Молчал.
Освальд ждал. Ну хоть что-то скажет. Хоть "нормально". Хоть "угу". Хоть плюнет для разнообразия.
— Фотография, — сказал Оливер.
— А, да. Бабушка прислала альбом. Я подумал...
— Зачем?
— Ну... чтобы помнил. Школу...
— У меня нет друзей, — сказал Оливер. — Бабушка говорила, что я странный.
Освальд открыл рот, но не успел ничего сказать. Оливер уже смотрел на игрушку.
— Это что?
Освальд посмотрел на собачку. И тут его осенило.
Он же ребенок, — подумал Освальд. — Ему восемь лет. Он маленький. С ним надо играть. Надо показать, что я свой, что я веселый, что со мной интересно.
Он шагнул вперед, схватил собачку, поднял ее.
— Смотри, кто у меня есть! — сказал он бодрым, почти мультяшным голосом. — Это тебе! Смотри, какая!
Он помахал собачкой, заставив ее лапку двигаться, будто она машет.
— Привет! — сказал он писклявым голосом, изображая собаку. — Я твой новый друг! Давай дружить!
Оливер смотрел на это представление.
Лицо у него было такое, будто он увидел что-то очень противное. Губы сжались, брови сошлись к переносице.
Освальд продолжал махать собачкой, чувствуя, что что-то идет не так, но не понимая, что именно.
— Ну как? — спросил он уже своим голосом. — Нравится?
Оливер молчал. Потом медленно подошел.
Освальд смотрел на него с надеждой. Ну, может, он просто стеснительный. Может, сейчас возьмет игрушку, и все будет хорошо. Дети любят игрушки. Все дети любят игрушки. Даже такие... такие...
Оливер подошел вплотную. Посмотрел на собачку. Посмотрел на Освальда. И с силой ударил его по рукам.
— Ай! — Освальд выпустил игрушку.
Собачка упала на пол. Оливер посмотрел на нее, потом снова на Освальда. И улыбнулся. Не той улыбкой, которую Освальд ждал. А такой... гадкой. Довольной.
И побежал.
Освальд стоял посреди комнаты с мокрыми от удара руками, глядя, как его сын — его маленький, игрушечный сын, который только что приехал, — выбегает в коридор, пробегает пару метров, останавливается и оборачивается.
— Медленно, — сказал Оливер. — Вы очень медленно соображаете.
И засмеялся. Коротко, отрывисто. И скрылся за углом.
Освальд стоял, глядя на пустой коридор.
Собачка валялась на полу, лапка задралась к потолку, желтые глаза смотрели в никуда.
— Я... — начал Освальд. И замолчал.
Кровь прилила к лицу. Не от обиды. От бешенства.
Что за... — думал он, сжимая кулаки. — Что за...
Он нагнулся, поднял собачку. Отряхнул. Поставил на кровать.
Вышел в коридор. Оливер стоял в конце коридора, у лестницы, и смотрел на него. Спокойно. С интересом. Как будто ждал, что будет дальше.
— Ты, — сказал Освальд. Голос прозвучал глухо. — Ты что себе позволяешь?
— А что я сделал? — спросил Оливер. И в голосе не было ни капли раскаяния. Только искреннее любопытство.
— Ты ударил меня по рукам!
— Я игрушку убрал, — сказал Оливер. — Она на дороге лежала. Вы могли споткнуться.
Освальд открыл рот. Закрыл.
— Ты... ты...
— Я пойду посмотрю двор еще раз, — сказал Оливер. — Можно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и побежал вниз по лестнице. Топ-топ-топ — маленькие ноги по деревянным ступенькам.
Освальд остался стоять в коридоре.
Он смотрел на пустую лестницу, слушал, как внизу открывается дверь на задний двор, и чувствовал, как внутри все кипит.
Восемь лет, — думал он. — Восемь лет, сопли еще жевать должен, а уже такой... такой гадкий. Противный. Борзый.
Он спустился вниз. Выглянул в окно.
Оливер стоял посреди двора, задрав голову к небу. Наверное, на самолет смотрел. Или на птицу. Или просто делал вид, что он тут главный, что весь этот дом, весь этот двор, все эти качели — его территория.
Маленький, — думал Освальд, глядя на него. — Игрушечный. Сто тридцать два сантиметра. А туда же. Грубит. Огрызается. Руками машет.
Он отошел от окна. Прошел на кухню. Налил себе воды. Выпил.
На столе лежал список, который он составлял, когда готовил комнату. «Кровать, стол, стул, ковер, шторы, наклейки на углы».
— Наклейки на углы, — сказал Освальд вслух. — Чтобы не ударился. А он меня по рукам бьет. Спасибо, конечно.
Он сел за стол. Положил голову на руки.
За окном послышалось:
— Качели скрипят! — голос Оливера. Громкий, требовательный. — Вы говорили, что починили! А они скрипят!
Освальд закрыл глаза.
— Я сейчас, — сказал он. И не понял, кому — себе или этому маленькому гадкому созданию, которое уже успело за пять минут выбесить его больше, чем кто-либо за последние десять лет.
Он встал. Пошел во двор.
Оливер стоял у качелей, уперев руки в бока. Поза была такая, будто он сейчас начнет выписывать штраф.
— Скрипят, — повторил он, когда Освальд вышел.
— Я слышу.
— Вы говорили, что починили.
— Я говорил, что они крепкие, — сказал Освальд, подходя. — Я не говорил, что они не скрипят.
— А надо было починить, чтобы не скрипели, — сказал Оливер. — Я не могу качаться, если они скрипят.
— Ты же сказал, что не качаешься, — напомнил Освальд.
Оливер посмотрел на него. На секунду в глазах мелькнуло что-то вроде растерянности. Но только на секунду.
— Я передумал, — сказал он. — Почините.
И пошел к дому. Не спросил, не попросил. Просто сказал "почините" и ушел.
Освальд стоял у качелей, смотрел вслед этому маленькому, наглому, невыносимому созданию, и чувствовал, как в груди поднимается волна злости.
Противный, — думал он. — Гадкий. Как же он меня бесит.
Он толкнул качели. Те скрипнули, качнулись.
— Почините, — передразнил он тонким голосом. — Скажите пожалуйста.
Качели скрипнули еще раз, будто соглашаясь.
Освальд посмотрел на окно на втором этаже, где за синими шторами, наверное, уже обустраивался этот маленький монстр, который приехал, чтобы сделать его жизнь невыносимой.
Сто тридцать два сантиметра, — подумал Освальд. — Игрушечный. А характер — как у танка.
Он вздохнул. Пошел в гараж за маслом для качелей.
В окне на втором этаже мелькнула маленькая фигурка. Оливер выглянул, посмотрел, как Освальд идет в гараж, и скрылся за шторой.
Освальд остановился. Посмотрел на окно. Потом на качели. Потом снова на окно.
— Ничего, — сказал он себе. — Ничего. Я тебя пересижу.
Он зашел в гараж, взял масло, вышел. Подошел к качелям, наклонился.
В окне снова мелькнула фигурка.
Освальд смазывал цепи, чувствуя на себе взгляд. Маленький, наглый, гадкий взгляд.
— Смотри, смотри, — пробормотал он. — Налюбоваться не можешь.
Качели перестали скрипеть.
Освальд выпрямился, отряхнул руки. Посмотрел на окно. Штора колыхнулась — кто-то быстро отодвинулся.
Освальд усмехнулся.
— То-то, — сказал он.
И пошел в дом, думая о том, что этот день еще не закончился, а он уже устал больше, чем за весь прошлый месяц.
Восемь лет, — вертелось в голове. — Восемь лет. А ведет себя как... как...
Слова не находились. Потому что таких слов, наверное, еще не придумали.
Освальд закрыл дверь, прошел на кухню, сел за стол.
Наверху, в комнате с синими шторами, его сын, которого он ждал две недели, для которого готовил комнату, покупал кровать, выбирал постельное белье, вешал шторы, — этот сын, наверное, уже разложил вещи, уже осмотрел все углы, уже составил план, как сделать жизнь своего отца максимально некомфортной.
Освальд посмотрел на потолок.
— Противный, — сказал он. — Гадкий. Маленький сорванец.
И вдруг улыбнулся. Сам не заметил как.
— Мой, — добавил он тихо.
И пошел наверх, проверять, не надо ли этому маленькому сорванцу помочь с вещами.
Оливер закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
Комната была... нормальная. Кровать, стол, шкаф. Ковер, шторы. На стене — его фотография. На полке — конструктор и краски. На кровати — дурацкий пес с желтыми глазами.
Оливер прошелся по комнате. Открыл шкаф. Пусто. Вешалки. Много. Закрыл. Подошел к столу. Открыл ящик. Пусто. Открыл другой. Тоже пусто.
Он взял краски. Акварель. Кисточки. Альбом. Нормальные, не дешевые. Он провел пальцем по обложке, потом отложил.
Подошел к окну. Раздвинул шторы. Двор. Качели. Стол. Забор. Ничего интересного.
Оливер сел за стол. Открыл альбом. Белый лист. Чистый.
Он взял кисточку, намочил, макнул в синюю краску. Замер. Потом провел по бумаге. Синяя полоса. Кривая.
Он смотрел на нее секунду. Потом бросил кисточку. Краска брызнула на стол, на альбом. Оливер посмотрел на синее пятно на пальце, потом на кривую полосу.
— Глупость, — сказал он.
Закрыл альбом. Отодвинул краски.
Лег на кровать, поверх одеяла. Смотрел в потолок. Потом перевернулся на бок, лицом к стене. Собака с желтыми глазами сидела рядом на подушке. Оливер посмотрел на нее. Взял, отодвинул на край кровати.
— Не лезь, — сказал он.
Собака не ответила.
Оливер закрыл глаза.
Освальд поднялся наверх около девяти.
Фильм кончился, кофе выпит, делать нечего. Он постоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом открыл.
— Входя, надо стучать, — сказал Оливер с кровати. Не оборачиваясь.
— Это мой дом, — сказал Освальд. — Я могу входить без стука.
— Тогда я могу не отвечать.
Освальд усмехнулся.
— Ну и не отвечай. Я просто хотел сказать, что ужин готов. Если хочешь есть — спускайся.
Он уже собирался выйти, когда заметил на столе альбом с разводами синей краски. И кисточку, которая упала на пол.
— Рисовал?
— Нет.
— А краски зачем открывал?
— Просто так.
Освальд подошел к столу, поднял кисточку, положил на место.
— Если рисуешь — мой кисточки. А то засохнет.
— Я не просил вас учить, — сказал Оливер. — И вообще, выходите. Я хочу спать.
Освальд посмотрел на сына. Тот лежал лицом к стене, свернувшись калачиком. Маленький, под одеялом почти не видно.
— Ладно, — сказал Освальд. — Спи.
Он вышел, прикрыл дверь.
Через час он снова поднялся. Просто проверить, все ли в порядке.
Дверь была закрыта. Он открыл.
— Я сплю, — сказал Оливер с кровати.
— Не похоже.
— А я сплю. Уйдите.
Освальд шагнул в комнату.
— Ты не ужинал, — сказал он. — Я оставил еду на кухне, если...
— Я не хочу есть.
— Ты с дороги ничего не ел. Это глупо.
— Я сказал, не хочу! — Оливер сел на кровати, злой, взъерошенный. — Что вам надо? Я сплю! Уходите!
Освальд чувствовал, как раздражение начинает подниматься.
— Слушай, маленький, — сказал он, подходя ближе. — Ты сейчас в моем доме. Я твой отец. И я хочу, чтобы ты поел. Это не обсуждается.
— Вы не мой отец! — выкрикнул Оливер.
— А кто? — Освальд остановился у кровати. — Кто, по-твоему, купил эту кровать? Кто готовил эту комнату две недели? Кто купил краски, конструктор, игрушки? Дед Мороз?
— Я вас не просил!
— А я и не ждал, что ты попросишь. Я сделал это, потому что ты мой сын. Понял? Мой.
Он протянул руку, чтобы взять Оливера за плечо. Просто чтобы привлечь внимание. Чтобы этот маленький наглец наконец посмотрел на него нормально.
Оливер дернулся. А потом — быстро, зло, по-звериному — вцепился зубами ему в руку.
— Ай! — Освальд отдернул руку. На предплечье остались красные следы, уже начинающие синеть. — Ты что, бешеный?!
Оливер отскочил к изголовью кровати, тяжело дыша. Глаза блестели. Руки дрожали. Смотрел с вызовом.
— Не трогайте меня! Не смейте меня трогать!
Освальд посмотрел на укус. Потом на сына.
— Ну ты и гад, — сказал он спокойно. — Маленький гад.
Оливер сжался.
Освальд хотел что-то сказать, но взгляд упал на собачку. Коричневый лохматый пес с желтыми глазами сидел на краю кровати, брошенный, отодвинутый к стенке.
Освальд взял игрушку.
— Отдайте! — сказал Оливер.
— Зачем она тебе? — Освальд поднял собачку, отряхнул. — Ты же ее даже не взял. Бросил вон.
— Я не бросал!
— А что сделал? Отодвинул. Как ненужную.
Освальд посмотрел на игрушку, потом на сына.
— Знаешь что, — сказал он. — Она на тебя обиделась.
Оливер нахмурился.
— Игрушки не обижаются.
— Еще как обижаются, — сказал Освальд. — Особенно когда их бросают и не играют с ними. Она же для тебя, понимаешь? Я ее выбирал. Думал, понравится.
Он поднес собачку к лицу, сделал вид, что она смотрит на Оливера.
— Смотри, какая она. Мягкая. Добрая. А ты ее отодвинул, даже не посмотрел.
Оливер скрестил руки на груди.
— Вы как маленький, — сказал он. — Игрушки не живые.
— Для меня живые, — сказал Освальд. — Я в нее душу вложил, когда выбирал.
Он помахал собачкой, заставив ее лапку двигаться.
— Ну что, поиграем? — спросил он писклявым голосом, изображая собаку. — Давай дружить! Я хороший, я кусаться не буду!
Оливер смотрел на это представление с таким лицом, будто ему предложили съесть что-то очень противное.
— Вы идиот, — сказал он.
Освальд перестал махать игрушкой.
— Что?
— Идиот, — повторил Оливер. — Взрослый мужик, а с игрушками разговаривает. Думает, что я маленький, что меня можно купить собачкой и красками. Не нужны мне ваши игрушки. И вы мне не нужны.
Освальд опустил руку с собакой.
— Серьезно? — спросил он. — Совсем не нужен?
— Совсем, — сказал Оливер. — Я хочу к бабушке. А вы... вы никто. Просто человек, из-за которого я появился на свет. И все.
Он отвернулся к стене, показывая, что разговор окончен.
Освальд стоял посреди комнаты. Сжимал в руке собачку. Смотрел на спину сына — маленькую, напряженную, враждебную.
Восемь лет, — думал он. — Восемь лет, а уже такой... такой колючий. Как дикобраз. Слова сказать нельзя — сразу иголки в ход.
Он посмотрел на собачку. Та смотрела на него желтыми глазами, мягкая, беззащитная.
— Ну что, — сказал Освальд тихо, обращаясь к игрушке. — Не нужны мы ему.
Он поднес собачку к лицу, прижал к щеке. Мягкая. Теплая. Хорошая.
— Ничего, — сказал он. — Я с тобой поиграю.
Оливер дернулся на кровати, но не обернулся.
Освальд обнял собачку, прижал к груди. Посмотрел на сына.
— Знаешь что, Оливер, — сказал он. — Ты бездушный маленький вредный мальчик. Я тебе душу отдал, комнату готовил, игрушки выбирал, а ты... ты даже спасибо не сказал. Только огрызаешься и кусаешься.
Оливер молчал. Но плечи у него напряглись еще сильнее.
— Ты обидел эту собачку, — продолжил Освальд. — Она хотела с тобой дружить, а ты ее отодвинул. Как ненужную вещь. Как меня.
Он покачал собачку, укачивая, как маленького ребенка.
— Ничего, — сказал он мягко. — Я с тобой буду дружить. Правда. Мы с тобой найдем общий язык. А этому вредному мальчику... ну, может, он когда-нибудь поймет, что обижать тех, кто тебя любит — это глупо.
Оливер резко сел на кровати.
— Я не обижал! — сказал он. Голос дрогнул.
— А что ты сделал? — спросил Освальд. — Укусил? Обозвал? Игрушку бросил? Это не обида?
— Я не... — Оливер замолчал. Посмотрел на собачку, которую Освальд держал в руках. Взгляд стал другим — не злым, не наглым. Что-то мелькнуло в глазах, что-то, похожее на... растерянность? Жалость?
— Отдайте, — сказал он тихо.
— Зачем? — спросил Освальд. — Ты же сказал, не нужна.
— Отдайте!
— Нет, — сказал Освальд. — Ты ее обидел. Она теперь со мной будет жить.
Он развернулся и пошел к выходу.
— Стойте! — крикнул Оливер.
Освальд обернулся. Оливер стоял на кровати, взъерошенный, глаза блестят. Но не от злости. По-другому.
— Отдайте, — повторил он. И голос его вдруг стал совсем детским, не таким, как раньше.
Освальд посмотрел на него. На маленького, растрепанного, с дрожащими губами. Сто тридцать два сантиметра. Ребенок. Просто ребенок.
— Зачем она тебе? — спросил он мягче.
— Просто... — Оливер замолчал. Сжал кулаки. — Просто отдайте.
— Скажи, зачем.
Оливер молчал. Смотрел на собачку. На ее желтые глаза, на мягкую коричневую шерсть. Потом перевел взгляд на Освальда.
— Она... — начал он. И замолчал.
Освальд ждал.
— Она как... — Оливер сглотнул. — Она как будто... живая.
Освальд поднял бровь.
— Ты же сказал, игрушки не живые.
— Я знаю, — сказал Оливер. Голос стал тише. — Но она... она смотрит.
Он посмотрел на собачку, потом быстро отвернулся, будто ему было стыдно.
— Отдайте, — сказал он уже почти шепотом.
Освальд смотрел на сына. На этого маленького, вредного, колючего мальчика, который только что укусил его, обозвал идиотом, сказал, что он никто. И который сейчас стоял на кровати, дрожащий, и просил отдать игрушку, потому что она на него "смотрит".
Ребенок, — подумал Освальд. — Просто ребенок. Маленький, напуганный, злой. Но ребенок.
Он вздохнул. Подошел к кровати. Протянул собачку.
— Держи.
Оливер взял. Быстро, жадно, прижал к груди. Сжал так, будто боялся, что у него отнимут.
Посмотрел на Освальда. В глазах — вызов и что-то еще. Благодарность? Стыд? Не разобрать.
— Я не... — начал Оливер. И замолчал.
— Что? — спросил Освальд.
— Ничего, — сказал Оливер. Отвернулся. — Уходите.
Освальд усмехнулся.
Оливер сжался. Прижал собачку к себе еще сильнее.
— Уходите, — повторил он, но голос уже был не такой уверенный.
Освальд постоял секунду. Посмотрел на сына — маленького, с игрушкой в руках, с взъерошенными волосами. Потом развернулся и вышел.
В коридоре остановился. Посмотрел на свою руку. Синяк от укуса уже проступал, красный, четкий.
— Маленький гаденыш, — сказал он без злости. — Укусил. И даже не извинился.
Он пошел в ванную, обработал укус. Потом спустился вниз, сел на кухне.
На столе лежал список, который он составлял, когда готовил комнату. "Кровать, стол, стул, ковер, шторы". Все сделано. Все куплено. Все готово.
Он взял ручку, дописал внизу:
*
15. Собачку Оливер все-таки забрал. Значит, не такой уж он и бездушный.*
Освальд посмотрел на потолок, где над его головой была комната сына. Тихо. Только скрипнула половица — кто-то ходил.
— Спи уже, — сказал он тихо. — Завтра новый день.
Наверху скрипнуло еще раз. И затихло.
Освальд выключил свет, пошел в гостиную. Лег на диван. Спать не хотелось, но глаза закрывались сами.
Он думал о том, что его сын — этот маленький, наглый, вредный мальчик — все-таки не бездушный. Потому что бездушный не стал бы просить игрушку обратно. Не стал бы смотреть на нее так, будто она живая. Не стал бы сжимать ее, как самое дорогое в мире.
— Ничего, — сказал Освальд в темноту. — Перемелется.