- -
- 100%
- +
Он закрыл глаза.
Наверху, в комнате с синими шторами, Оливер сидел на кровати, обняв собачку. Смотрел на дверь, за которой скрылся отец. Потом на игрушку.
— Ты на него похожа, — сказал он тихо. — Такая же дурацкая.
Собачка смотрела желтыми глазами, молчала.
Оливер прижал ее к себе, лег, свернулся калачиком. В комнате было тихо. Только где-то далеко лаяла собака.
— Не бросай меня, — прошептал он. — Ладно?
Собачка не ответила. Но Оливер не отпускал ее.
Он уснул так — маленький, с игрушкой в руках, в комнате, которую для него приготовил отец. Отец, который, может быть, был не таким уж и чужим.
А может, и таким.
Но собачку он все-таки отдал. Освальд спустился на кухню, выключил свет в гостиной по пути. На кухне горела только подсветка над столешницей — тусклый желтый свет, который он обычно включал, когда не хотел видеть свои мысли слишком отчетливо.
Он открыл шкафчик над холодильником. Бутылка виски стояла на верхней полке, за коробкой с хлопьями, которые он купил для Оливера и которые Оливер, конечно, даже не посмотрел. Он достал бутылку, налил себе в кружку — нормальных стаканов не хотелось искать, — сделал глоток.
Виски обжег горло, разлился теплом где-то в груди. Хорошо.
Он сел за стол, поставил кружку перед собой. Посмотрел на свою руку. Синяк уже проступил — аккуратный, ровный след от маленьких зубов. Освальд повертел рукой, разглядывая.
— Восемь лет, — сказал он тихо. — А зубы уже как у волчонка.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невеселая.
Сделал еще глоток. На столе все еще лежал список, который он дописывал вечером. «Собачку Оливер все-таки забрал. Значит, не такой уж он и бездушный». Освальд посмотрел на эти слова и покачал головой.
— Бездушный, — сказал он. — Еще какой бездушный. Укусил, обозвал, игрушку бросил. Потом пожалел. Что за поколение? В моем детстве...
Он сделал большой глоток, поморщился.
— Не жалей себя, — сказал он вслух. — Он ребенок. Просто ребенок. Который укусил тебя, обозвал идиотом и сказал, что ты никто. В первый же день.
Освальд налил еще.
В доме было тихо. Только холодильник гудел где-то на заднем плане, да за окном изредка проезжали машины. Обычный вечер в Гринвуде. Только теперь в его доме, наверху, в комнате с синими шторами, спал восьмилетний мальчик, который его ненавидел.
Освальд сидел, смотрел в кружку. Виски был дешевый, но на такой вечер и дешевый сойдет.
Он уже начал думать о том, что завтра надо будет купить зеленый виноград, как вдруг услышал.
Скрип.
Тихий, осторожный скрип на лестнице.
Освальд замер. Не пошевелился, даже дышать стал тише. Прислушался.
Еще один скрип. Потом еще. Кто-то спускался. Медленно, крадучись, как мышонок, который боится, что его заметят.
Освальд улыбнулся. Невеселая тоска куда-то отступила, уступив место чему-то другому. Любопытству, наверное. И еще — легкому, почти детскому желанию подшутить.
Он остался сидеть неподвижно, спиной к двери. Смотрел в кружку, делал вид, что ничего не слышит.
Шаги затихли в коридоре. Наверное, остановился у входа на кухню. Освальд чувствовал спиной, что там кто-то стоит. Маленький, на цыпочках, в пижаме — он, когда поднимался проверить, видел, что Оливер так и не переоделся, уснул в футболке и шортах.
Тишина. Оливер, наверное, разглядывал его. Сидит, пьет виски, понурый, с синяком на руке. Жалкое зрелище.
Освальд ждал. Чувствовал, как смех поднимается где-то внутри, но сдерживался.
Шажок. Еще один. Оливер, кажется, зашел на кухню. Освальд слышал, как мальчик дышит — тихо, осторожно.
И тут он резко обернулся.
— БУ!
Оливер взвизгнул.
По-настоящему. Тоненько, по-детски, совсем не так, как он разговаривал час назад — взрослым, наглым тоном. Он подпрыгнул на месте, развернулся и бросился прочь. Босые ноги застучали по полу, по коридору, на лестницу. Топ-топ-топ-топ-топ!
Освальд смотрел ему вслед. Смех вырвался сам собой — громкий, искренний, от которого закололо в груди. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и засмеялся. Громко. До слез.
На лестнице топот затих. Наверху хлопнула дверь.
Освальд все смеялся. Он согнулся пополам, уткнулся лицом в сложенные руки, плечи тряслись. Виски чуть не расплескался — он поставил кружку на стол, чтобы не уронить.
— Ой, — выдохнул он, вытирая глаза. — Ой, не могу.
Он представил лицо Оливера в тот момент, когда тот обернулся. Глаза круглые, рот открыт, и этот тоненький визг, которого он от этого серьезного, наглого мальчика никак не ожидал.
— Испугался, — сказал Освальд вслух, и снова засмеялся. — Испугался! Маленький вредина, который меня укусил, обозвал идиотом и сказал, что я никто, испугался «Бу»!
Он вытер глаза, отдышался. Смех постепенно утихал, оставляя после себя тепло где-то в груди. Не от виски — от чего-то другого.
Освальд посмотрел на потолок. Наверху было тихо. Но он знал, что Оливер не спит. Сидит, наверное, на кровати, обнимает ту самую собачку, и злится, что его напугали.
— Ничего, — сказал Освальд в потолок. — Поделом тебе. Будешь знать, как кусаться.
Он допил виски, поставил кружку в раковину. Бутылку убрал обратно в шкафчик, за хлопья. Выключил свет.
Освальду снилось что-то про море.
Он не помнил, когда в последний раз был на море, но во сне оно было теплым, соленым, волны ласкали песок, и где-то кричали чайки. А потом этот крик превратились в топот. Мелкий, быстрый, настойчивый.
Топ-топ-топ.
Освальд поморщился, перевернулся на другой бок.
Топ-топ-топ-топ-топ.
Потом тишина. Потом снова — топ-топ-топ.
Освальд открыл один глаз. За окном было светло. Он посмотрел на телефон. Семь утра.
Топ-топ-топ.
Из коридора. Потом в комнату. Потом обратно в коридор. Туда-сюда. Туда-сюда.
— Что за... — пробормотал Освальд, садясь на кровати.
Топот прекратился. На секунду. Потом раздался снова — уже ближе, и дверь его спальни приоткрылась.
В щель просунулась голова. Взъерошенная, с каштановыми волосами, которые торчали во все стороны. Глаза сонные, но уже злые.
— Вы спите? — спросил Оливер шепотом, который был слышен на весь этаж.
— Уже нет, — сказал Освальд.
— А, ну хорошо, — сказал Оливер и исчез.
Топ-топ-топ — обратно в свою комнату.
Освальд потер лицо. Семь утра. Первое сентября. Школа.
Он встал, натянул домашние штаны, вышел в коридор. Дверь в комнату Оливера была открыта. Он заглянул.
Оливер стоял посреди комнаты, уже одетый в школьные брюки и рубашку, но рубашка была расстегнута, галстук валялся на кровати, волосы не причесаны. В руках он сжимал коричневую собачку — ту самую, с желтыми глазами. Прижимал ее к себе так крепко, будто боялся, что она сбежит.
— Ты чего не спишь? — спросил Освальд.
— Не могу, — буркнул Оливер, не глядя на него.
— Волнуешься?
— Нет.
Он прошел к столу, поправил краски, которые вчера разбросал. Собачка так и осталась у него под мышкой. Потом обратно к кровати, поправил одеяло. Потом к шкафу, открыл, закрыл. Потом опять к столу.
Освальд смотрел на это мельтешение. Маленький, с игрушкой под мышкой, ходит туда-сюда, как заведенный. И лицо серьезное, сосредоточенное, будто он решает мировую проблему, а не собирается в третий класс.
— Ты бы галстук завязал, — сказал Освальд.
— Я умею.
— Ну завяжи.
— Я и так завяжу. Отстаньте.
Оливер поставил собачку на кровать, взял галстук. Начал завязывать. Получился какой-то узел, который отдаленно напоминал галстук, но только если сильно прищуриться.
Освальд наблюдал. И чувствовал что-то странное в груди. Теплое. Глупое.
Оливер стоял перед ним в школьной форме — брюки, рубашка, этот кривой галстук. Волосы торчат. Щеки розовые со сна. И ростом — игрушечный. Сто тридцать два сантиметра.
Мой, — подумал Освальд. — Маленький. В школу собирается. В первый раз от меня.
И рука сама потянулась — поправить воротник, пригладить волосы, просто прикоснуться.
Он шагнул вперед, протянул руку.
Оливер отшатнулся как ошпаренный.
— Не трогайте! — сказал он, выставив руки перед собой. — Не надо меня трогать!
Освальд замер.
— Я просто хотел...
— Ничего вы не хотели. Я сам.
Он отступил к кровати, схватил собачку, прижал к себе. Смотрел на Освальда с таким выражением, будто тот собирался его съесть.
Освальд опустил руку.
— Ладно, — сказал он. — Сам так сам.
Он вышел в коридор, прошел в ванную. Умылся, почистил зубы. Посмотрел на себя в зеркало. Щетина отросла, волосы торчат. Он что-то там пригладил, причесал, но толку было мало — кудри все равно лезли куда хотели.
Вернулся в комнату Оливера через пять минут. Мальчик стоял у зеркала — маленького зеркала на стене, которое Освальд повесил специально, чтобы было удобно — и пытался завязать галстук нормально. Собачка сидела на кровати, наблюдала.
Получалось плохо.
— Давай помогу, — сказал Освальд.
— Я сам.
— Ты уже десять минут мучаешься. Опоздаем.
— Я сказал, сам!
Галстук снова превратился в узел. Оливер дернул его, затянул еще туже. Получилось криво и косо, и воротник сбился набок.
Освальд вздохнул.
— Слушай, маленький, — сказал он. — Я понимаю, ты у нас самостоятельный. Но галстук — это не та вещь, с которой надо геройствовать. Давай я просто покажу.
Он подошел ближе, медленно, чтобы не спугнуть. Протянул руки.
Оливер напрягся, но не отшатнулся.
Освальд взялся за галстук, распустил узел. Поправил воротник. Пальцы касались шеи мальчика, теплой, маленькой. Оливер стоял как струна, весь напряженный, но терпел.
— Смотри, — сказал Освальд спокойно. — Сначала перекрещиваешь. Потом широкий конец вокруг узла. Потом в петлю. И затягиваешь.
Он завязал галстук. Ровно. Красиво.
— Видишь? Ничего сложного.
Оливер посмотрел в зеркало. Потрогал галстук. Кривиться не стал, но и спасибо не сказал.
— Волосы бы причесал, — сказал Освальд.
— Я и так причешусь.
— Гребень в ящике стола. Я положил.
Оливер открыл ящик, нашел гребень. Начал причесываться. Волосы у него были прямые, не кудрявые, как у Освальда, и слушались лучше. Через минуту они лежали ровно, гладко.
— Вот, — сказал Оливер. — Нормально.
— Хорошо, — сказал Освальд. — Собирай рюкзак. Я тебя отвезу.
Оливер замер.
— Не надо.
— Надо. Первое сентября. Ты не знаешь дороги.
— Я знаю. Бабушка показывала.
— Далеко. Пешком полчаса. На машине — пять минут.
Оливер открыл рот, чтобы возразить. Потом закрыл. Посмотрел на Освальда, потом в окно, где во дворе стояла новая машина.
— Какая у вас машина? — спросил он. Сделал вид, что спрашивает просто так, между делом.
— Новая, — сказал Освальд. — Сам увидишь.
Оливер нахмурился, делая вид, что ему все равно. Но глазки блестели.
— Ну ладно, — сказал он с таким видом, будто делает огромное одолжение. — Отвезите. Но я сам выйду. Не надо меня провожать. И перед школой не целовать. И фоткать не надо. И...
— Идет, — сказал Освальд. — По рукам?
Он протянул ладонь. Оливер посмотрел на нее, потом на Освальда.
— Это глупо, — сказал он.
— А ты у нас умный, я помню.
Оливер скрестил руки на груди. Но через секунду все же протянул свою маленькую ладошку и быстро, будто боялся, что передумает, стукнул по отцовской ладони.
— По рукам, — буркнул он. — Но я все равно сам выйду.
— Договорились.
Оливер схватил с кровати собачку. Прижал к себе.
— А это зачем? — спросил Освальд. — В школу с игрушками не ходят.
— Я знаю, — сказал Оливер. — Я просто... она со мной поедет. В рюкзаке посидит.
— Боишься, обидится?
— Ничего я не боюсь, — сказал Оливер, но собачку не выпустил. — Просто... она привыкла уже. К спать со мной.
Освальд усмехнулся.
— За одну ночь?
— За одну, — поправил Оливер. — Но она уже привыкла.
Он сунул собачку в рюкзак, сверху положил тетрадки, пенал. Застегнул.
— Готов, — сказал он.
— Тогда поехали.
Они спустились вниз. Освальд взял ключи от машины, открыл дверь в гараж.
Оливер вошел первым. Увидел машину. Остановился.
— Это ваша? — спросил он.
— Наша, — сказал Освальд. — Теперь наша.
Оливер медленно обошел машину вокруг. Сделал вид, что осматривает колеса. Потом багажник. Потом заглянул в окно.
— Крутая, — сказал он тихо, почти про себя.
— Что? — переспросил Освальд, делая вид, что не расслышал.
— Говорю, нормальная машина, — громко сказал Оливер. — Так себе. Но ехать можно.
Освальд открыл дверь.
— Садись.
Оливер забрался на заднее сиденье, пристегнулся. Рюкзак поставил рядом, придерживая рукой, чтобы не упал.
— А почему на заднее? — спросил Освальд, садясь за руль.
— Потому что дети ездят сзади, — сказал Оливер. — Бабушка говорила.
Освальд посмотрел в зеркало заднего вида. Оливер сидел ровно, пристегнутый, рюкзак на коленях. Маленький, серьезный. И собачка внутри рюкзака, наверное, тоже сидит ровно.
— Поехали, — сказал Освальд.
Он вывел машину из гаража, закрыл дверь. Выехал со двора.
Машина шла плавно, тихо. Освальд вел аккуратно, не быстро, хотя дорога была пустая. Оливер смотрел в окно, молчал. Но в зеркале заднего вида было видно, как он рассматривает салон — панель, кнопки, экран навигатора.
— Климат-контроль есть? — спросил он как бы невзначай.
— Есть.
— Подогрев сидений?
— Тоже есть.
— А камера заднего вида?
— И камера.
Оливер кивнул. Замолчал. Но через минуту не выдержал.
— А сколько лошадей?
Освальд улыбнулся в зеркало.
— Двести.
— Неплохо, — сказал Оливер. — У бабушки было сто двадцать.
— Это у нее какая была?
— Хонда. Старая.
Освальд промолчал. Оливер тоже замолчал. В салоне стало тихо.
Школа показалась через пять минут. Огромное здание из красного кирпича, перед ним — толпа детей, родителей, флаги, воздушные шары. Освальд припарковался напротив входа, не доезжая до толпы.
— Ну, приехали, — сказал он.
Оливер отстегнул ремень. Посмотрел в окно. Там было много детей, много шума. Он вдруг стал меньше — еще меньше, чем обычно. Сжался на сиденье, прижимая рюкзак к груди.
— Ты чего? — спросил Освальд.
— Ничего, — сказал Оливер. — Я выхожу.
Он открыл дверь, вылез. Поправил рюкзак. Стоял у машины, маленький, в своей школьной форме, с криво повязанным галстуком (хотя Освальд завязывал ровно, Оливер успел его снова сбить). Волосы уже снова торчали, потому что он провел по ним рукой.
Освальд вышел из машины. Хотел сказать что-то. Что-то важное. Про то, что все будет хорошо. Что он здесь. Что...
— Не выходите! — сказал Оливер, заметив его. — Договорились же!
— Я просто...
— Я сам!
Оливер развернулся и зашагал к школе. Спина прямая, рюкзак за спиной, шаги твердые. Маленький, а идет так, будто он тут главный.
Освальд смотрел ему вслед. Видел, как другие дети идут с родителями — держатся за руки, обнимаются, фоткаются на фоне школы. А его сын шагает один, сжимая лямки рюкзака, где внутри сидит коричневая собачка с желтыми глазами.
Он хотел окликнуть. Помахать. Сказать что-то.
Не стал.
Оливер дошел до входа, обернулся. Посмотрел на Освальда. На секунду. И быстро отвернулся. Скрылся за дверью.
Освальд стоял у машины, смотрел на закрытую дверь школы.
— Вот же, — сказал он тихо. — Даже не обернулся нормально.
Он сел в машину. Посидел минуту. Потом завел мотор.
На пассажирском сиденье лежала маленькая резинка для волос — Оливер, наверное, из кармана выпала. Освальд взял ее, покрутил в руках. Положил в бардачок.
— Ничего, — сказал он. — Привыкнет.
Он выехал со школьной парковки, бросив последний взгляд на здание. Где-то там, среди сотни детей, его сын шагал по коридору, сжимая рюкзак, в котором спала коричневая собачка.
И, может быть, он все-таки обернется, когда никто не видит. Помашет. Хоть кому-то.
А может, и нет.
Освальд свернул на свою улицу. Дома было тихо. Слишком тихо.
Он зашел в дом, поднялся наверх. Заглянул в комнату Оливера.
Кровать не заправлена. На столе — альбом, краски. На полу — носок, который утром не нашли. На стене — фотография, где Оливер в первом классе держит яблоко.
Освальд заправил кровать. Поднял носок. Поправил шторы.
Потом сел на кровати, посмотрел на пустую комнату. И улыбнулся.
— Маленький, — сказал он. — А туда же. Галстук сам завяжу, в машину сам сяду, из школы сам выйду.
Он встал, вышел из комнаты. На лестнице остановился.
Из школы он его все равно встретит. Пусть хоть брыкается.
И собачку возьмет. Потому что собачка, наверное, тоже скучает.
Освальд спустился вниз, налил себе кофе. Первое сентября. Начало новой жизни.
Поживем — увидим.
Глава 3
Сложный характер
Оливер открыл глаза.
За окном было серо, даже птицы еще не орали, и весь дом лежал в той особенной утренней тишине, когда кажется, что даже половицы перестали скрипеть из вежливости.
Спальня отца находилась в конце коридора. Дверь была приоткрыта — всегда приоткрыта, Оливер проверял. Оттуда доносилось ровное, немного свистящее дыхание.
Оливер постоял босиком на холодном полу, прислушиваясь. Тишина.
Дурак спит, подумал он беззлобно. Развалился там, наверное, в одних боксерах, как всегда. Даже одеяло скинул, наверное.
Он представил эту картину и почему-то почувствовал себя предателем.
Бабушка говорила: мужчина должен быть опрятным. Волосы на теле — это неопрятно.
Оливер посмотрел на свои руки.
При дневном свете этот пушок был почти незаметен. Бабушка называла это «персиковым». Светлый, мягкий, его можно было разглядеть, только если вывернуть руку под определенным углом. Другие мальчишки в школе вообще не брились, и никто не обращал внимания.
Но Оливер знал.
Он видел, как волоски становятся темнее у самых костяшек. Как они не выпадают, а растут, медленно, но упрямо, будто что-то внутри него прорастало наружу.
Я не ненормальный, сказал он себе. Я просто... повзрослею пораньше. Вот и всё.
В ванную он пробирался как ниндзя. Половица у двери предательски скрипнула — Оливер замер, вжав голову в плечи.
Из спальни отца — тишина.
Спит. Толстый ленивый пень.
Бритву он нашел не сразу.
В шкафчике под раковиной валялись тюбики, какие-то пузырьки с непонятными жидкостями, старая зубная щетка с разлохмаченной щетиной. Оливер копался, стараясь не греметь, и мысленно проклинал отца за то, что тот не может организовать нормальное хранение вещей.
Вечно у него бардак. Красная рубашка на стуле, носки под кроватью, в холодильнике только виски и засохший сыр. Как он вообще выжил до меня?
Бритва нашлась в самом углу. Старая, с поцарапанной рукояткой, лезвие тускло блестело в полумраке.
— Ага, — шепнул Оливер.
Он встал, включил свет и посмотрел на свое отражение.
Из зеркала на него смотрел мальчик с карими глазами. Волосы торчат в разные стороны — он спал на неудобной подушке. На щеке след от складки на наволочке.
Маленький еще, подумал Оливер с отвращением. Сопляк.
Он открыл бритву.
Первая попытка была ужасной катастрофой. Оливер понятия не имел, как это делается. В фильмах мужчины просто водили бритвой по лицу, и всё. Никто не объяснял, под каким углом, с каким нажимом.
Он провел лезвием по левому запястью, почти не нажимая. Бритва заскребла, как наждачка, выдернула несколько волосков, но большинство осталось на месте. К тому же это было ужасно щекотно.
— Да твою ж, — прошептал Оливер, копируя интонации одноклассников.
Он попробовал сильнее.
Бритва заела, дернулась, оставив на коже красную царапину. Не глубокую, но противную.
— Дурацкая... старая... отцовская... —
Он шипел сквозь зубы, пытаясь подобрать правильный угол. Волоски не сбривались, они застревали между лезвиями, и бритва только дергала и мучила кожу.
Надо смачивать, вспомнил Оливер. Точно. Пена нужна.
Пены для бритья у отца не было. Вообще. Оливер облазил весь шкафчик — ничего, кроме жидкого мыла.
— Ну конечно, — выдохнул он с ненавистью. — У него даже пены нет. Он вообще мужчина или кто?
Мыло было жидким и совсем не пенилось. Оливер намазал руки скользкой жижей и снова взялся за бритву.
Второй проход.
Бритва скользнула по мыльной коже — и вдруг ушла вглубь.
Оливер даже не сразу понял, что произошло. Просто почувствовал жжение, посмотрел вниз и увидел, как из длинного пореза на внешней стороне предплечья выступила кровь.
Яркая. Алая.
Бабушкина кровь была такой же, мелькнуло в голове. Когда ее вытаскивали из машины.
Бритва звякнула, падая в раковину.
Оливер смотрел на свою руку, и почему-то ему казалось, что кровь течет слишком быстро. Что он сделал что-то непоправимое. Что сейчас войдет отец, увидит —
— Олли?
Голос был сонный, хриплый и раздавался прямо за дверью.
Оливер дернулся, заслоняя руку спиной. Сердце ухнуло в пятки.
— Я занят! — выпалил он голосом, который противно дрогнул.
— Ты там уже полчаса, я в туалет хочу, — дверная ручка шевельнулась. — Ты чего, уснул?
— Нет! Нельзя! Я...
Дверь открылась.
Освальд стоял на пороге в одних боксерах и майке, которая съехала на одно плечо. Волосы торчали во все стороны так, будто он провел ночь в драке с электрическим током. Глаза сонные, щека смята.
Он посмотрел на Оливера.
На его перепачканные жидким мылом руки.
На бритву в раковине.
На капли крови на белом фаянсе.
И замер.
Оливер приготовился к крику. К вопросам. К тому, что отец сейчас начнет паниковать, хватать аптечку, читать нотации.
Освальд моргнул.
И вдруг улыбнулся.
Не своей обычной навязчивой улыбкой, а другой — сонной, чуть хриплой, с прищуром.
— Олли, — сказал он таким тоном, будто сделал великое открытие. — Ты что, бриться решил?
Оливер покраснел мгновенно, до корней волос.
— Нет.
— А что это тогда?
— Ничего. Я просто... мыл...
— С бритвой?
— Отвали.
Но Освальд не ушёл. Он оперся плечом о дверной косяк и смотрел на сына с этим дурацким умилением, от которого Оливеру хотелось провалиться сквозь пол.
— Слушай, — сказал Освальд, и голос его дрожал от сдерживаемого смеха. — Я понимаю, ты торопишься стать взрослым. Но обычно сначала борода отрастает. А у тебя там...
Он махнул рукой в сторону Оливера.
— Там вообще ничего нет. Ты бы хоть на лице попробовал сначала, а то на руках... Я в твоем возрасте тоже, кстати, хотел усы, думал, если побрею — быстрее вырастут, так я потом три недели с щетиной ходил, а это три волосинки...
— Замолчи!
Оливер швырнул в него скомканным полотенцем.
Освальд поймал полотенце одной рукой, второй закрывая рот, потому что смех уже прорывался сквозь пальцы. Плечи его тряслись.
— Ты... ты не смейся! — голос Оливера сорвался на фальцет, и это сделало всё только хуже. — Это не смешно! Я не для того чтобы... я не ребенок!
— Знаю, знаю, — Освальд вытер глаза. — Ты не ребенок. Ты очень взрослый. Настолько взрослый, что порезался тупой бритвой и даже не знаешь, что пена для бритья существует.
— У тебя ее нет! — выкрикнул Оливер.
— Потому что я пользуюсь нормальным станком, а не этой древностью, которую я купил, когда мне было шестнадцать и у меня тоже ничего не росло, — Освальд шагнул вперед, протянул руку. — Дай посмотреть.
— Не трогай!
— Олли.
— Не трогай меня!
Оливер отшатнулся, прижимая порезанную руку к груди. В глазах защипало от злости и стыда.
Отец перестал смеяться.
Он стоял в двух шагах, с этой своей дурацкой майкой набекрень, и уже не улыбался. Смотрел серьезно. Как тогда, когда Оливер в первую ночь не выходил из комнаты.
— Больно? — тихо спросил Освальд.
— Нет.
— Дай посмотрю. Я врач. Я знаю, как это лечить.
Освальд сделал паузу. Очень долгую паузу.
Потом его лицо дернулось.
Оливер сунул отцу порезанную руку, отводя взгляд.
Освальд молчал. Он держал запястье сына очень осторожно, кончиками пальцев, и рассматривал порез. Крови было совсем чуть-чуть — уже перестала течь.
— Глубокий? — буркнул Оливер.
— Нет. Царапина.
— А чего тогда смотришь?