Здравствуй, папа

Шоколадки тоже никуда не делись. Теперь Оливер брал их сразу, без стеснения, и ел по дороге, сидя на заднем сиденье и слушая музыку.

Две недели прошли как один день. Оливер почти забыл про дневник. Почти забыл про жёлтые глаза и собаку в парке. Почти перестал вздрагивать, когда Освальд входил в комнату. Почти.

Но где-то в глубине души, в самом тёмном и дальнем углу, всё ещё жил вопрос. И этот вопрос ждал своего часа. Ждал, когда наступит день, который перевернёт всё снова. День, который Оливер запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Оливер вышел из школьных ворот и остановился, щурясь от низкого октябрьского солнца. Освальда не было. Впервые за две недели его чёрная машина не стояла на привычном месте, а сам он не ждал, прислонившись к капоту.

Оливер постоял минуту, потом другую. Посмотрел налево, направо. Пусто.

В кармане зажужжал телефон. Оливер достал его, прочитал сообщение:

«Олли, прости, срочный вызов в больницу. Пациент. Вернусь поздно. Деньги на еду на столе. Ключи у тебя.»

Оливер смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается странная смесь облегчения и... разочарования. Облегчения — потому что не надо было ни с кем разговаривать, ничего объяснять. Разочарования — потому что... потому что шоколадка. И рука. И тепло.

Он сунул телефон обратно и медленно побрел по тротуару. Ноги сами несли его в сторону дома, но на перекрестке, там, где дорога раздваивалась, он остановился.

Налево — дом. Тепло, уют, ужин в одиночестве и телевизор до ночи.

Направо — парк. А за парком — та самая улица. И магазин «Диковинка».

Оливер стоял долго. Мимо проехала машина, обдав его ветром. Где-то залаяла собака — обычная, скучная, дворовая. Он вспомнил Генри. Его добрую улыбку, спокойный голос, чай. И то, как этот голос изменился, когда Оливер выбежал из магазина. «Стой!» — рявкнул он тогда. Как чужой.

Но ведь он обещал помочь. Он знал про собаку. Он знал всё.

Оливер глубоко вздохнул и повернул направо.

Оливер толкнул дверь, и колокольчик привычно звякнул. Он сам не знал, зачем пришел. Ноги принесли его сюда сами, пока мозг лихорадочно перебирал варианты. Последние две недели были слишком хорошими. Слишком спокойными. И от этого спокойствия внутри росла тревога — глухая, липкая, как тот туман, что окутывал парк по утрам.

Генри стоял за прилавком и протирал пыль с какой-то стеклянной безделушки. Увидев Оливера, он расплылся в той самой доброй улыбке, от которой у мальчика сейчас почему-то заныло под ложечкой.

— Оливер! — всплеснул он руками, откладывая тряпку. — Какая радость! А я уж думал, ты забыл ко мне дорогу. Проходи, проходи, я как раз чай заварил.

Оливер вошел, но держался у двери, готовый в любой момент сорваться и убежать.

— Я ненадолго, — буркнул он, косясь на прилавок. — Просто... спросить кое-что.

— Конечно-конечно, — Генри уже суетился с чашками, разливая по ним дымящийся мятный чай. — Присаживайся. Чай с мятой, ты ведь любишь? Помню, в прошлый раз ты пил с удовольствием.

Оливер поморщился. Он не любил мятный чай. В прошлый раз он просто пил, потому что было неловко отказываться. Но спорить не стал. Сел на табуретку, обхватил горячую кружку ладонями и уставился в стену.

Генри сел напротив. Он не торопил, не давил. Просто пил чай маленькими глотками и ждал, поглядывая на мальчика поверх очков.

— Я... — начал Оливер и замолчал. Слова застревали в горле. — Вы говорили, что он... ну, что он оборотень.

— Говорил, — кивнул Генри, не меняя выражения лица. — И это правда.

— А доказательства? — Оливер поднял на него глаза, и в них горел вызов. — Вы тогда про собаку говорили. А она... она пропала. Ее нет. И он... он нормальный. Шоколадку покупает. За руку держит. Книжки читает.

Генри поставил чашку на стол и сложил руки домиком. Его лицо стало серьезным.

— Оливер, я понимаю твои сомнения. Ты маленький мальчик, который хочет верить в хорошее. Это нормально. Но правда есть правда. И если ты мне не веришь... проверь сам.

Оливер нахмурился.

— Как?

Генри наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шепота.

— Полнолуние. Оно будет через два дня. С тридцать первого на первое ноября. В эту ночь он уйдет. Обязательно. Не сможет не уйти. Но...

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул опасный огонек.

— Ты можешь переставить дату на календаре. Всего на один день назад. Пусть думает, что сегодня двадцать девятое, а не тридцатое. Он же вечно путается в числах, вечно занят своей работой... Он поверит.

— Зачем? — не понял Оливер.

— Затем, что, когда он поймет, что перепутал, будет уже около девяти вечера. Солнце сядет. Луна взойдет. И он захочет уйти. Очень сильно захочет. А ты... — Генри посмотрел на Оливера с каким-то странным, почти болезненным выражением. — Ты не дай ему уйти. Держись из последних сил. Не отпускай его. И тогда ты увидишь правду. Своими глазами.

Оливер слушал, и внутри у него все холодело. План был безумным. Страшным. Но в нем была логика — та самая, холодная логика, которой так не хватало в последние недели. Если Освальд уйдет в ночь полнолуния — значит, Генри прав. Если останется... значит, можно будет спать спокойно.

— А если... — начал Оливер, но договорить не успел.

Генри вдруг странно дернулся. Его лицо побледнело, зрачки расширились, и он схватился за голову.

— Что-то мне... нехорошо... — пробормотал он, и глаза его стали стеклянными, как у пьяного. — В голове шумит... Оливер, ты... ты что-то добавил в чай?

— Я? — Оливер выпучил глаза. — Я ничего! Я же с вами пил!

Но Генри уже не слушал. Он попытался встать, покачнулся, задел локтем чашку, и та с грохотом разбилась об пол. А потом он просто... рухнул лицом прямо на прилавок, сметая подбородком какие-то бумаги и безделушки. Раздался глухой удар о стол — и повисла тишина.

Оливер замер, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на неподвижное тело Генри, на его раскинутые руки, на очки, которые сползли набок и теперь криво торчали на щеке.

— Д-дядя Генри? — пискнул он, протягивая руку и тыкая пальцем в плечо мужчины. — Вы как? Дядя Генри?!

И в этот момент Генри резко вскинулся.

Он вскочил так стремительно, что табуретка отлетела к стене. И тут же, в полный рост, со всей дури ударился головой о ту самую лампу-торшер, что свисала над прилавком. Лампа жалобно звякнула и закачалась, по стенам заплясали безумные тени.

— Ай! Ч-черт! — завопил Генри, хватаясь за макушку. Он стоял, пошатываясь, и его глаза совершенно бессмысленно блуждали по комнате. От него разило перегаром, хотя Оливер был готов поклясться, что они пили только чай.

— Т-ты! — Генри ткнул пальцем в Оливера, едва не ткнув в глаз. — Ты... слушай сюда! Вот! — Он зашарил по карманам, вывернул один, потом другой, и наконец вытащил что-то маленькое и блестящее. — На! Держи! Это серебро! Кольцо! Если он... ну ты понял... если полезет... ты это... вот так! — Он сделал нелепый жест, будто отбиваясь от невидимого врага, и тут же взвыл: — Ай! Горячо! Горячо же, черт!

Он отшвырнул кольцо, и оно покатилось по прилавку прямо к Оливеру. На пальцах Генри вздувались красные волдыри — там, где металл коснулся кожи.

— Оборотни... ненавидят серебро... — пробормотал Генри, глядя на свои руки с каким-то детским удивлением. — А я... я кошка... я не должен... но мята... мята... проклятая мята...

Он икнул, сделал шаг назад, споткнулся о собственную ногу и рухнул обратно на прилавок. На этот раз окончательно. Через секунду по магазину разнесся густой, раскатистый храп.

Оливер стоял, вцепившись в кружку с недопитым чаем, и смотрел на спящего Генри. Потом перевел взгляд на кольцо, поблескивающее на деревянной столешнице. Маленькое, серебряное, с каким-то затейливым узором. Оно лежало совсем близко, протяни руку.

Он протянул. Схватил. Зажал в кулаке так сильно, что кольцо впилось в ладонь.

— Сумасшедший, — выдохнул он, глядя на храпящего Генри. — Вы все сумасшедшие. И он, и вы. Все.

Он спрыгнул с табуретки, сунул кольцо в карман и выбежал из магазина. Колокольчик отчаянно заверещал ему вслед, заглушая ровный, густой храп, разносившийся по заставленному хламом помещению.

Оливер бежал по темнеющим улицам, сжимая в кармане холодное серебряное кольцо, и в голове у него крутились обрывки безумного плана. Переставить календарь. Заставить его остаться. Держаться из последних сил. И увидеть правду.

Правду, которой он теперь боялся больше всего на свете.

Оливер бежал, не разбирая дороги, пока не выдохся. Он остановился у той самой скамейки, где когда-то ждал собаку, и сел, хватая ртом воздух. В кармане жгло кольцо. В голове был полный хаос.

Генри сказал переставить календарь. Генри сказал держать Освальда, если тот попытается уйти. Генри сказал, что мята... или не мята... или кошачья мята... он говорил какую-то ерунду, нес связный бред, а потом отключился. И обжегся о серебро. Обжегся по-настоящему.

Значит, он не оборотень? Или оборотень, но другой? Или просто дурак, который заварил не тот чай?

Оливер сжал голову руками. Мысли путались, налезали друг на друга. Хотелось домой. К Освальду. К шоколадке и теплой руке. Но что-то тянуло обратно, к магазину, к Генри, к разгадке.