- -
- 100%
- +
Он стоял, прислонившись к двери, и чувствовал, как твердый угол книжки впивается в живот. Сердце колотилось где-то в горле. Снизу донесся голос:
— Олли? Ты дома? Я купил тебе соки, которые ты любишь.
— Да! — крикнул Оливер, удивляясь, как ровно звучит его голос. — Я здесь. Уроки делаю.
Пауза. Потом шаги Освальда удалились обратно вниз.
Оливер выдохнул, вытащил книжку из-под футболки и уставился на нее. Старая, потрепанная, полная детских каракулей и страшных слов. «Заперли... темнота... хвост болит...» Что это? Чей это дневник? Освальда? Но когда он был маленьким? Кто его запирал? И при чем тут хвост?
Мысли путались. Нужно было спрятать улику. Надежно. Он оглядел комнату, и взгляд упал на подушку. Оливер сунул руку в наволочку, засунул книжку в самый угол, расправил ткать, чтобы не было видно бугра. Потом сел на кровать, обхватив колени, и уставился в стену.
Внизу гремел посудой Освальд, готовил ужин, и ничто в его шагах, в его голосе не выдавало монстра. Он был просто отцом, который купил сыну любимый сок. Но в наволочке, в нескольких метрах от него, лежала книга, полная криков о помощи и детских рисунков превращений. И Оливеру вдруг стало страшно не того, что он найдет в этой книге дальше. А того, что он уже нашел. И теперь это знание лежало у него под головой каждую ночь, ожидая своего часа…
Дневник лежал на дне рюкзака, завернутый в пакет и засунутый между учебниками. Оливер чувствовал его присутствие каждой клеточкой тела, как будто это была не старая записная книжка, а бомба замедленного действия. На переменах он не выпускал рюкзак из рук, таская его за собой даже в столовую. Друзья недоумевали, учительница мисс Эпплгейт спросила, не случилось ли чего. Оливер отмахнулся.
Он пытался читать. Честно. На большой перемене он забился в самый дальний угол библиотеки, открыл дневник на первой попавшейся странице и... ничего не понял. Почерк Освальда был кошмарным — каракули, которые прыгали и плясали, как пьяные червяки. Некоторые слова он все же разбирал: «больно», «темно», «не понимаю». Но цельного смысла не складывалось. А главное — он боялся. Боялся, что кто-то из ребят заметит, подойдет, выхватит книгу. В этой школе порча чужих вещей была любимым развлечением некоторых.
К концу уроков Оливер принял решение. Он не понесет эту книгу домой. Не сейчас. Он пойдет к Генри. Тот взрослый, умный, он точно разберет эти каракули. И он расскажет правду. Настоящую правду.
Оливер вышел на крыльцо, щурясь от низкого октябрьского солнца. В руке он сжимал лямку рюкзака, в котором лежала разгадка всех его кошмаров. Он сделал шаг вниз по ступенькам и замер.
У ограды школьного двора, на том самом месте, откуда открывался лучший обзор на выходящих детей, сидела она.
Темная, лохматая собака с длинной шерстью шоколадного оттенка и яркими, янтарно-желтыми глазами. Та самая. Она смотрела прямо на него, и в ее взгляде не было ни угрозы, ни дикости. Только настороженное, почти человеческое ожидание.
Оливер почувствовал, как сердце подпрыгнуло к горлу. Не от страха — от радости. От дикой, необъяснимой радости, которую невозможно было сдержать.
— Ты! — выдохнул он, сбегая по ступенькам и забыв про осторожность. — Ты пришла! Ты вернулась!
Собака не двинулась с места, но ее уши чуть прижались, а хвост, лохматый и тяжелый, медленно вильнул раз-другой по асфальту. Она ждала его.
Оливер подбежал, остановился в полуметре, не решаясь приблизиться. Его глаза горели.
— Я так ждал тебя! Я думал, ты... ты пропала. Или тебя не было. Я уже не знал, что думать, — слова вылетали пулеметной очередью. — Слушай, у меня такое! Ты не представляешь!
Собака наклонила голову набок, внимательно глядя на него. Ее ноздри раздувались, она явно принюхивалась. И вдруг ее взгляд упал на рюкзак Оливера. Тот самый рюкзак, где лежал дневник.
Из горла собаки вырвался низкий, предупреждающий рык. Не злой, но очень серьезный. Она смотрела на рюкзак, и в ее желтых глазах читалось что-то... знакомое. Тревога. Страх. Почти человеческое беспокойство.
— Ты чего? — Оливер отступил на шаг, но потом понял. — Ты чувствуешь? Там... там дневник. Его дневник. Освальда. Я нашел его вчера, когда он ушел в магазин.
Собака замерла. Рык стих, но взгляд остался напряженным. Она перевела глаза с рюкзака на лицо Оливера и обратно, будто спрашивая: «Зачем ты его взял?»
— Я хочу понять, — Оливер говорил тихо, но настойчиво, глядя в эти странные, умные глаза. — Он мне все врал. А там, в дневнике... там про хвост. И про то, что его запирали. И про боль. Я ничего не понимаю, там почерк ужасный, как у курицы лапой. Но есть один человек. Он все знает. Дядя Генри, из магазина «Диковинка». Он в тот раз про тебя говорил, про собаку. Он мне поможет разобраться.
При этих словах собака вздрогнула. Ее шерсть на загривке встала дыбом, и из пасти снова вырвался рык, на этот раз громче, тревожнее. Она сделала шаг вперед, загораживая Оливеру дорогу к той улице, где находился магазин.
— Ты чего? — Оливер нахмурился. — Ты не хочешь, чтобы я шел к нему? Но он же... он знает правду. Он про тебя знал. Сразу сказал, какая ты. Значит, он понимает.
Собака заскулила. Коротко, жалобно, почти по-человечески. Она смотрела на Оливера с такой мольбой, что у него защемило сердце. Но упрямство, въевшееся в него за годы жизни с бабушкой, было сильнее.
— Прости, — сказал он твердо. — Но я должен. Он единственный, кто говорит мне правду. А ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты просто собака. Хорошая, умная, но собака. Ты не расскажешь, что там написано.
Он погладил собаку по голове. Та прикрыла глаза на секунду, но тут же снова уставилась на него с тревогой.
— Не бойся. Я быстро. Посмотрим дневник вместе с ним и сразу домой. К Освальду, — он поморщился, произнося это имя. — К этому... вруну. К оборотню недоразумению... Даже я лучше него скрываю…
Собака дернулась, как от удара, и издала горловой звук, похожий на всхлип. Но Оливер уже не смотрел на нее. Он поправил рюкзак и зашагал по тротуару в сторону центра, где на тихой улочке прятался магазин «Диковинка».
Собака стояла, глядя ему вслед. В ее желтых глазах стояла такая тоска и такое отчаяние, какие бывают только у существ, понимающих человеческую речь, но лишенных возможности ответить. Она сделала шаг, другой, потом, видимо, приняв решение, тяжело, но быстро побежала следом, держась в тени домов, невидимая для случайных прохожих. Она не оставит его. Даже если он идет к врагу. Даже если он несет в рюкзаке ее самую страшную тайну. Она будет рядом. Потому что это ее мальчик. Ее сын. И она не позволит Генри сделать с ним то, что тот задумал.
Оливер остановился у витрины, запыхавшись после быстрой ходьбы. Рюкзак тянул плечо, внутри тяжело лежал дневник, напоминая о себе каждым шагом.
Собака — он краем глаза видел, что она шла за ним всю дорогу, держась в тени заборов, — теперь замерла у угла соседнего дома, припав к земле, и из ее груди вырывался тихий, непрерывный
рык. Низкий, вибрирующий, как работающий мотор. Она смотрела на магазин, и в ее желтых глазах горела такая ненависть, что Оливеру на миг стало не по себе.
Но тут он отвлекся. Шнурок на правом кеде развязался — вечная проблема дешевых шнурков, которые он так и не научился завязывать двойным узлом. Оливер чертыхнулся, скинул рюкзак прямо на тротуар, присел на корточки и начал сосредоточенно вязать бантик, высунув язык от усердия. Рюкзак валялся раскрытый, дневник лежал почти на виду, прикрытый лишь пеналом.
И в этот момент он поднял глаза и посмотрел в окно магазина.
За стеклом, в теплом свете ламп, стоял Генри. Он поправлял что-то на полке, но, заметив Оливера, обернулся и широко, по-доброму улыбнулся. Махнул рукой — привет, заходи, я тебя ждал. Его светлые волосы мягко блестели, очки в тонкой оправе придавали лицу интеллигентное, доверительное выражение. В своем идеально выглаженном коричневом жилете и оранжевой бабочке он выглядел как герой из детской книжки — добрый волшебник, который обязательно поможет.
Оливер торопливо затянул узел, схватил рюкзак, закинул на плечо и рванул к двери. Он забыл про собаку. Забыл про ее рык, про ее тревожные глаза, про то, как она скулила у школы. Внутри было только одно: сейчас он все узнает. Сейчас этот добрый дядя прочитает дневник и объяснит, что за чудовище живет с ним под одной крышей.
Колокольчик над дверью звякнул, падая с крючка — Оливер влетел так стремительно, что чуть не снес стойку с открытками.
— Осторожнее, друг мой! — рассмеялся Генри, ловко подхватывая падающие конверты. — Рад тебя видеть. А я все думал, зайдешь ты еще или нет.
Оливер стоял, тяжело дыша, и смотрел на Генри снизу вверх. Тот был таким спокойным, таким уверенным, таким... нормальным. Не то что Освальд с его вечными нервными улыбками и дрожащими руками.
— Я... я пришел, — выдохнул Оливер.
— Вижу, — Генри улыбнулся еще теплее. — Ты с дороги, замерз небось? Октябрь все-таки. Давай-ка я чайник поставлю. Любишь чай? С бергамотом? Или с мятой?
— Я... не знаю. Наверное, любой, — растерялся Оливер. Он ожидал допроса, расспросов, а его просто приглашали пить чай.
— Любой не бывает, — Генри подмигнул и скрылся за маленькой дверцей в углу магазина, откуда тут же донеслось шипение закипающего чайника. — Располагайся пока. Вон там, за прилавком, табуретка. Садись, не стесняйся.
Оливер прошел, сел на высокий деревянный табурет, поставил рюкзак на колени. Внутри все дрожало от волнения. Генри вернулся через минуту с двумя кружками — одна с ярким рисунком кота, другая — с оленем. Протянул Оливеру ту, что с котом.
— Детям нравится эта, — объяснил он. — Пей осторожно, горячо.
Оливер взял кружку, обжег пальцы, поставил кружку на прилавок. Чай пах травами и чем-то сладким. Неловко было до ужаса. Сидеть вот так, пить чай с чужим дядей, пока в рюкзаке лежит украденный дневник... Это было неправильно. Но Генри смотрел так спокойно и дружелюбно, что язык не поворачивался встать и уйти.
— Ну, рассказывай, — мягко сказал Генри, присаживаясь на свой стул с другой стороны прилавка. — Как дела? Как там... Освальд?
Оливер дернулся, услышав это имя. Он открыл рот, чтобы вывалить все — про дневник, про странные записи, про рисунки превращений. Рука сама потянулась к рюкзаку, к застежке...
И замерла.
Он посмотрел на Генри. Тот сидел, отпивая чай маленькими глотками, и в его глазах за стеклами очков плескалось такое спокойное, доброжелательное любопытство, что вдруг, совершенно неожиданно, Оливер почувствовал стыд.
Чужой дневник. Украденный. Он принес показывать чужому человеку личные записи человека, который, может, и врал, но... но кормил его, покупал сок, читал на ночь книжку и ни разу не ударил, даже когда Оливер доводил его до белого каления.
— Я думал... — Оливер сглотнул. — Думал, вы посмотрите. Вы же знаете... про него. Про собак. Может, разобрались бы.
— В чем разобрался? — мягко спросил Генри.
Оливер открыл рот и... закрыл. Он вдруг понял, что не может. Не может показать дневник чужому человеку. Даже такому доброму, как Генри. Это было слишком... сокровенным. Слишком личным. Словно он залез в чужую душу и теперь собирался выставить ее на всеобщее обозрение.
— Ничего, — буркнул он, отодвигая кружку. — Просто вещь. Неважно.
Генри вздохнул, но в его взгляде не было разочарования. Только понимание.
— Знаешь, Оливер, я тебя очень хорошо понимаю. Чужая вещь — это всегда сложно. Особенно если это вещь близкого человека. И показывать ее незнакомому дяде... — он развел руками. — Это неприятно. Даже если этот дядя вроде меня.
— Вы не незнакомый, — быстро сказал Оливер. — Вы... вы знаете про собаку. Вы первый сказали правду.
— Ну вот видишь, — Генри улыбнулся еще теплее. — Я свой, да? Почти родной. Можно сказать, друг семьи. Старый друг твоего... ну, ты понял.
Он сделал паузу, допил чай и поставил кружку на стол. Его голубые глаза за стеклами очков смотрели прямо и открыто.
— Так что, если хочешь показать — показывай. Я никому не скажу. Это останется между нами. Я же вижу, что тебе нужно с кем-то поделиться. А кому, как не мне? Я про вашу семью знаю такое, чего никто не знает. Даже Освальд не знает, что я знаю.
Он чуть подавился смешком, но тут же посерьезнел.
— Ну, давай. Посмотрим, что ты там нашел. Я обещаю, что буду аккуратен. И если это что-то важное — я помогу тебе понять. Ты ведь хочешь понять? Правду хочешь узнать?
Оливер смотрел на него, и внутри все разрывалось на части. Генри был таким правильным. Таким спокойным. Он обещал помочь, обещал молчать. И он прав — Оливеру нужно было с кем-то поделиться. Одному этот груз был слишком тяжел.
Рука снова потянулась к рюкзаку. Медленно, неуверенно, но потянулась.
Рука Оливера замерла на молнии рюкзака. Он смотрел на Генри, на его добрую, открытую улыбку, на спокойные голубые глаза за стеклами очков. И вдруг что-то кольнуло внутри. Что-то холодное и липкое, как те тени, что он видел в парке по вечерам.
Генри был слишком правильным. Слишком понимающим. Слишком... сладким. Как та конфета, от которой потом болит живот.
А еще Оливер вспомнил собаку. Ту, что ждала его у школы. Ту, что рычала на рюкзак. Ту, что смотрела на него желтыми глазами, полными такой тоски, будто пыталась сказать что-то важное. Она не хотела, чтобы он шел сюда. Она рычала, предупреждала. А он не послушал.
— Оливер? — голос Генри стал чуть настойчивее. — Ты чего замер? Давай, показывай. Я же свой.
«Свой», — эхом отозвалось в голове. А кто свой на самом деле? Тот, кто врет и пугает, но при этом покупает сок и читает книжки на ночь? Или тот, кто улыбается и поит чаем, но от взгляда которого почему-то хочется вымыть руки?
Решение пришло мгновенно, как щелчок выключателя.
Оливер вскочил с табуретки так резко, что она опрокинулась и с грохотом упала на пол. Рюкзак он прижал к груди обеими руками, как щит.
— Спасибо за чай, — выпалил он на одном дыхании. — Мне пора. Освальд будет волноваться.
Генри не успел среагировать. Его доброе лицо на долю секунды исказилось — губы сжались в тонкую линию, глаза сузились, и в них мелькнуло что-то острое, холодное, совсем не доброе.
— Стой! — рявкнул он, и его голос изменился до неузнаваемости. В нем не осталось ни капли той медовой мягкости. Это был голос человека, который привык получать свое. — Оливер, стой, кому говорю!
Но Оливер уже не слушал. Он рванул к двери, вцепившись в рюкзак так, будто от этого зависела его жизнь. Колокольчик над дверью отчаянно зазвенел, когда он вылетел на улицу, чуть не сбив с ног какую-то женщину с сумками.
— Мальчик! — донеслось сзади, но Оливер уже бежал. Бежал так быстро, как никогда в жизни. В ушах свистел ветер, рюкзак колотил по спине, а в голове стучала одна мысль: подальше, подальше от этого магазина, от этого сладкого голоса, от этих глаз, которые вмиг стали чужими.
Он не оборачивался. Он слышал только стук собственных кед по асфальту и бешеный ритм сердца. Он бежал через парк, по знакомой тропинке, мимо той самой скамейки, где сидел и ждал собаку. И только когда впереди замаячил зеленый забор их дома, он позволил себе остановиться.
Согнувшись пополам, хватая ртом холодный воздух, Оливер стоял у калитки и пытался отдышаться. Руки дрожали. В голове было пусто и звонко.
— Сам, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Я сам разберусь. Сам прочитаю. Не нужен мне никакой Генри.
Он оглянулся. Улица была пуста. Ни собаки, ни странных прохожих, никого. Только сумерки сгущались над домами, да в окнах зажигался теплый, уютный свет.
Оливер влетел в прихожую как ураган, чуть не сбив вешалку. Рюкзак болтался на одном плече, куртка наполовину съехала, щеки горели румянцем от быстрого бега. Он пронесся мимо кухни, даже не взглянув в сторону отца, и загрохотал по лестнице наверх.
— Оливер! — раздался снизу строгий голос Освальда. Не злой, но твердый, требующий внимания. — Ты чего как угорелый? Я зову, зову...
Но Оливер уже захлопнул дверь своей комнаты. Он прислонился к ней спиной, тяжело дыша, и только сейчас, в тишине, до него дошло: Генри. Его голос. «Стой!» — рявкнул он. Не добрый дяденька, а чужой, опасный человек. Мурашки пробежали по спине.
Ладно. Потом. Сейчас главное — дневник.
Оливер скинул рюкзак на кровать, дернул молнию и вытряхнул содержимое прямо на покрывало. Учебники, тетради, пенал, яблоко, которое так и не съел, смятая бумажка с телефонами одноклассников... Он перебирал всё это лихорадочно, сначала спокойно, потом быстрее, потом в панике.
Дневника не было.
Он перетряхнул рюкзак, заглянул во все карманы, даже в тот маленький, на молнии, куда никогда ничего не клал. Пусто. Поднял покрывало, заглянул под кровать, обшарил пол вокруг. Ничего.
— Нет... нет-нет-нет... — зашептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий комок паники. — Я же держал его... я бежал... я...
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Освальд. Его лицо было серьезным, даже строгим, брови сведены к переносице. В руке он держал что-то... Оливер не сразу понял что именно.
— Чего ищешь? — спросил Освальд, и в его голосе не было обычной мягкости. Только холодное, отеческое спокойствие.
Оливер замер, как кролик перед удавом.
— Н-ничего, — выдавил он, сглатывая комок.
— Ничего? — Освальд поднял бровь. Он сделал шаг в комнату и протянул руку вперед. В ней был дневник. Старая, потрепанная, с обложкой, на которой когда-то был нарисован дракон. Та самая. — Не это ли ты ищешь?
У Оливера перехватило дыхание. Он смотрел на дневник, потом на Освальда, потом снова на дневник. Как? Откуда? Освальд же был в магазине... Он уходил... Он не мог...
— Откуда... — прошептал Оливер, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Нашёл утром, — голос Освальда был ровным, но в глазах плясали опасные искорки. — Под твоей подушкой, в наволочке. Думал, ты сам мне его отдашь, признаешься. Ждал целый день. А ты, я смотрю, решил поиграть в сыщика.
Освальд говорил спокойно, даже слишком спокойно, и от этого спокойствия Оливеру становилось еще страшнее. Но внутри, сквозь панику, пробивалось что-то еще — недоумение. Утром? Под подушкой? Но он же взял дневник в школу! Он сам, своими руками, положил его в рюкзак! Он нес его в магазин, он бежал с ним, он...
И вдруг картинка вспыхнула в памяти: парк, собака, он наклоняется завязать шнурок, рюкзак валяется открытый, собака рычит... а потом он вбегает в магазин, и дневник... дневник все еще в рюкзаке? Или... или она...
Собака. Та самая. Которая рычала на рюкзак. Которая смотрела на него с такой тоской. Которая не хотела, чтобы он шел к Генри.
Оливер распахнул глаза.
— Это неправда! — выпалил он, и его голос зазвенел. — Я брал его в школу! Я носил его с собой! Я был в парке, и там была собака, и она рычала, а потом я побежал к Генри, а потом...
Он осекся, поняв, что сказал лишнее. Но было поздно. Слова уже вылетели, и имя Генри повисло в воздухе, как дым после выстрела.
Освальд замер. Его лицо на секунду стало совершенно белым, потом налилось краской. В глазах вспыхнул тот самый желтоватый отсвет, который Оливер так боялся.
— Генри? — переспросил он тихо, а потом громче. — Ты был у Генри? С моим дневником?
— Я... я не... — залепетал Оливер, пятясь к кровати.
Но Освальд уже шагнул вперед. Он не был зол — он был в ужасе. Настоящем, глубоком ужасе, который прятался за строгим тоном. Его рука метнулась вперед и мягко, но крепко взяла Оливера за ухо. Не больно, но ощутимо.
— Ай! — пискнул Оливер, хватаясь за руку отца. — Пусти!
— А вот не будешь врать и таскать чужие вещи, — строго сказал Освальд, но в его голосе, сквозь напускную суровость, пробивалось что-то странное. Какое-то облегчение? Или отчаяние? — Я тебе покажу «Генри»! Я тебе покажу «собаку в парке»! Завтра же после школы — домой! Никаких магазинов, никаких парков, никаких... собак! Понял?
— Пусти-и-и, — Оливер пытался вывернуться, но хватка была надежной. И что странно — ему почему-то перестало быть страшно. Вот так, за ухо, по-настоящему, по-отечески... это было почти смешно, ведь Освальд держал не сильно, а лишь слегка сжимал ухо. И совсем не страшно. Не так, как взгляд Генри в магазине.
— Понял или нет? — повторил Освальд, чуть встряхнув его за ухо.
— Понял, понял! — завопил Оливер, и в его голосе против воли проскочили смешливые нотки. — Отпусти, ухо отвалится!
Освальд отпустил. Он выпрямился, посмотрел на Оливера сверху вниз, и в его глазах, несмотря на всю серьезность, мелькнуло что-то теплое. Почти улыбка.
— Дневник я заберу, — сказал он, пряча книжку за спину. — И больше чтобы я таких фокусов не видел. Это личное. Понимаешь? Очень личное.
Оливер потер покрасневшее ухо и кивнул. Он смотрел на отца и думал: А он ведь специально. Специально за ухо взял, чтобы я про собаку забыл. Чтобы не спрашивал. Чтобы не думал.
Но думать он не перестал. Наоборот, теперь в голове сложилась картинка, от которой захватывало дух. Собака в парке. Желтые глаза. Рычание на рюкзак. Дневник, который вдруг оказался дома, хотя он точно нес его в магазин.
— Ужин через полчаса, — сказал Освальд уже от двери. — Убери, что разбросал и спускайся.
— Ага, — буркнул Оливер, глядя ему в спину.
Дверь закрылась. Оливер остался один. Он сидел на кровати среди разбросанных учебников, тер ухо и смотрел в одну точку. И чем больше он думал, тем отчетливее понимал: собака в парке была не просто собакой. Она знала про дневник. Она забрала его. Она принесла его домой. И она...
Глава 10
Кольцо, стакан и календарь
Собака больше не приходила. Оливер искал её глазами каждое утро у школьных ворот и каждый вечер в парке по дороге домой. Он смотрел в кусты, вглядывался в тени под деревьями, прислушивался к шорохам. Но парк молчал. Только ветер гонял пожухлые листья по пустым аллеям, да старушки с пуделями выгуливали своих скучных, обычных собак. Жёлтых глаз нигде не было. И с каждым днём Оливеру всё больше казалось, что той встречи у школы никогда и не было.
Освальд встречал его каждый день после школы. Ровно в час дня его машина парковалась у ворот, а сам он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на выходящих детей. Не высматривал, не махал — просто ждал. Терпеливо и спокойно.
Оливер выходил, видел его, и внутри всё сжималось от смеси обиды и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Он подходил медленно, глядя в сторону, и демонстративно не брал протянутую руку.
— Привет, — говорил Освальд тихо.
— Привет, — бурчал Оливер в ответ, засовывая руки поглубже в карманы.
Они шли к машине молча. Оливер садился на заднее сиденье, подальше от отца, и смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Иногда, на светофорах, он ловил в зеркале заднего вида взгляд Освальда — короткий, осторожный, полный той же тоски, что и всегда. Но стоило их глазам встретиться, как Освальд отводил взгляд.
А на следующий день всё повторялось. Освальд снова ждал у школы. И в руке у него всегда был маленький сюрприз — шоколадка. «Милка» с орешками, которую Оливер однажды сказал, что любит. «Киндер», или просто плитка тёмного шоколада, потому что Освальд, кажется, не очень понимал, что любят восьмилетние мальчики, но очень старался.
В первый раз, когда Освальд протянул ему шоколадку, Оливер фыркнул и отвернулся.
— Я не маленький, чтобы меня задабривать сладким.
— Это не задабривание, — спокойно ответил Освальд. — Просто... я подумал, ты проголодался после школы. Ешь, если хочешь.
Он не настаивал. Просто положил шоколадку на сиденье рядом с Оливером и завёл мотор.
Оливер смотрел на шоколадку минут пять. Потом, убедившись, что Освальд смотрит на дорогу, незаметно развернул фольгу и откусил кусочек. Шоколад таял во рту, и вместе с ним таяло что-то в груди. Маленькая льдинка, которая никак не хотела отпускать.
На следующий день он уже не ждал пять минут. Схватил шоколадку сразу, как только сел в машину, и принялся жевать, глядя в окно.
А через неделю случилось то, что Оливер сам от себя не ожидал. Они вышли из школы, Освальд, как обычно, протянул ему руку. И Оливер, занятый мыслями о контрольной по математике, машинально вложил в неё свою ладонь. Освальд замер на секунду, но ничего не сказал. Просто сжал маленькие пальцы в своей большой, тёплой ладони и повёл к машине.
Они прошли так до самой машины. Оливер опомнился только когда почувствовал, как рука Освальда слегка покачивается в такт шагам. Он хотел отдёрнуться, но почему-то не смог. Было... удобно. Тепло. Спокойно.
С того дня это вошло в привычку. Они шли от школы до машины, держась за руки. Иногда Оливер просто вкладывал ладонь и шёл рядом, глядя под ноги. Иногда — начинал болтать рукой, раскачивая её вперёд-назад, как качели. А иногда, в особенно хорошие дни, когда солнце светило ярко и контрольная была написана на пятёрку, он вдруг подпрыгивал и повисал на руке Освальда, как на турнике, болтая ногами в воздухе. Освальд не возражал. Он только улыбался — той самой, настоящей улыбкой, которую Оливер видел так редко.