Здравствуй, папа

И слова полились сами. Сначала сбивчиво, с злостью.

— Он врет! — выпалил Оливер, снова чувствуя, как подступают слезы от бессилия. — Он весь грязный пришел, с синяками, говорит, поскользнулся и упал! Да он в кустах весь, с листьями в волосах! И губа разбитая!

Потом, тише, уже с дрожью в голосе, вышли наружу все мелкие, копившиеся странности:

— А еще... он стал какой-то странный. То потный, то... как мокрая собака. И глаза у него иногда... светятся. Ну, не светятся, а... желтеют…

Оливер вытер лицо рукавом, глотая воздух. Он не смотрел на Генри, а говорил в пространство, выплескивая весь яд.

— Он чокнутый! И слабый. Я ему сказал, что он как бомж, и он... он даже ругаться не стал.

Просто сидел. А потом я убежал, а он... он за мной пришел в парк! Весь избитый, хромал, но пришел! Зачем? Чтобы опять врать?

Тут голос Оливера окончательно сорвался. Он замолчал, тяжело дыша, ожидая, что взрослый засмеется, скажет «фантазер» или начнет читать нотации.

Но Генри не сделал ни того, ни другого. Он медленно кивнул, и на его лице появилось выражение не шока, а глубокого понимания.

И еще — легкой, едва уловимой горечи.

— Упал говоришь, и губа разбита? — переспросил он очень тихо, почти шепотом.

Оливер, удивленный, что его вообще слушают, кивнул.

— И глаза... желтые. Как у той собаки в парке, но вы её не знайте — добавил он уже почти машинально.

Генри вздохнул. Он отошел к прилавку, взял оттуда чистый бумажный платок и протянул Оливеру.

— Вытри лицо. Садись, если хочешь, — он указал на старенькую табуретку в углу. Сам же прислонился к прилавку, сложив руки на груди. Его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел не на Оливера, а сквозь него, в какое-то свое далекое прошлое.

— Собака в парке... — повторил он задумчиво. — Большая, темная, с длинной шерстью? Почти черная? И смотрела... не как обычная дворняга. Смотрела умно. Прямо в душу, да?

Оливер снова кивнул, уже с открытым ртом. Как этот дядя мог знать?

— Вы... вы ее видели?

— Видел. Давно, — Генри горько усмехнулся. — Очень давно. Она... она не всегда была собакой, понимаешь?

Он сделал паузу, давая словам просочиться. Потом посмотрел прямо на Оливера, и в его взгляде не было ни капли насмешки.

— Оливер, твой... Освальд. Он тебе не просто соврал про то что упал. Он соврал тебе вообще обо всем. С самого начала. Он не больной. И не сумасшедший. — Генри наклонился чуть ближе, понизив голос до конфиденциального шепота и…

Генри не успел договорить.

Дверь распахнулась с таким сильным толчком, что колокольчик сорвался с крючка и с жалобным звоном упал на пол, а китайские колокольчики зазвенели хуже, чем раньше. В проеме стоял Освальд.

Он действительно выглядел лучше — почти как раньше. Чисто выбрит, ссадина на скуле была аккуратно заклеена пластырем, синяк под глазом хоть и не исчез, но уже не так бросался в глаза. Но это была лишь внешняя оболочка. Внутри он был натянутой струной. Его волосы, всегда чуть кудрявые и аккуратно подстриженные, чтобы была одна длина, сейчас были мокрыми, небрежно зачесаны назад и спадали почти на плечи, открывая резкие, напряженные черты лица. На нем было бежевое пальто, но накинуто наспех, как будто он одевался на бегу. Карие глаза горели холодным, яростным огнем, но в них не было ни капли желтизны — только человеческая, очень острая боль и гнев. Он был страшен не как монстр, а как человек, доведенный до предела.

Его взгляд метнулся к Оливеру, сидевшему на табуретке с открытым ртом и полными ужаса глазами, а затем впился в Генри.

— Генри, — прошипел Освальд. — Отойди от моего сына.

Генри не испугался. Он лишь выпрямился, и его обычная доброжелательная маска растаяла, обнажив холодное, циничное любопытство.

— Твой сынок, Ос? Как трогательно. А где ты был, когда он в панике по парку бегал? Пытался хвост спрятать? — он произнес это мягко, ядовито, с легкой насмешкой.

Освальд вздрогнул, как от пощечины. Его взгляд снова метнулся к Оливеру, который съежился, услышав слово «хвост». Ужас в глазах мальчика был для Освальда хуже любого оскорбления.

— Ты... что ты ему наговорил? — сказал он, делая шаг внутрь.

— Правду, — пожал плечами Генри. — Ну, или ее начало. Ребенок имеет право знать, с кем он живет. С больным человеком... или с диким зверем.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Освальд. Его голос гулко отдался в тесном помещении, заставив задрожать хрустальные фигурки на полках. Он больше не сдерживался. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Ты все еще тот же мелкий, завистливый, рыжий пацан, который мстит за то, что его рыжий папаша любил меня больше!

Это попало в цель. Глаза Генри сузились, но улыбка не сошла с его лица.

— Любил? Он жалел сироту-урода. А я был его НАСТОЯЩИМ сыном. Пока ты не отобрал у меня все. Сначала отца, потом невесту... Теперь хочешь и этого мальчика превратить в такое же чудовище, как ты сам?

Освальд не стал больше спорить. Он видел, как Оливер, бледный как полотно, вжимается в стену, глядя на них обоих как на сумасшедших. Он двинулся вперед, решительно и быстро. Генри инстинктивно отступил на шаг, но не стал физически препятствовать — он сделал свое дело, посеяв семя.

— Оливер, пошли домой, — сказал Освальд, и в его голосе, обращенном к сыну, пробилась хриплая, искренняя мольба. Он протянул руку.

Но Оливер отпрянул, как от раскаленного железа. Его взгляд метался между лицом отца и спокойной, почти торжествующей улыбкой Генри.

— Он... он говорит... ты... — Оливер не мог выговорить это слово, ведь Генри не успел его сказать. Но все детали — глаза, запах, собака — складывались в ужасную, невозможную картину, которую нарисовал этот незнакомый дядя.

— Он лжет, Олли, — сказал Освальд, но его голос дрогнул. Он видел недоверие в глазах сына.

— А собака? — выдохнул Оливер. — Та, что за мной ходила? Это...

Освальд закрыл глаза на секунду и резко схватил Оливера за руку и потряс. так чтобы переключить его внимание.

— Оливер, пожалуйста, давай поговорим дома. Не здесь.

— Боишься, что я расскажу больше? — встрял Генри, наслаждаясь зрелищем. — Мальчик, подумай сам. Разве нормальный человек так выглядит после падения в поле? Разве у нормальных людей растут хвосты?

Это было последней каплей. Освальд больше не мог ждать. Он сильнее сжал руку Оливера, так что тот вскрикнул.

— Мы идем. Сейчас же.

Оливер попытался вырваться, но сила хватки Освальда была железной. Не болезненной, но неотвратимой.

— Отстань! Не трогай меня! Я боюсь тебя! — закричал Оливер.

Освальд сжал губы в белую ниточку. Не отвечая, он почти на руках выволок сопротивляющегося Оливера из магазина, проигнорировав ядовитое: «Береги его, Ос! А то в следующее полнолуние он начнет выть!» от Генри.

На улице он почти бегом потащил Оливера к машине, втолкнул его на пассажирское сиденье, пристегнул ремень (Оливер вырывался и бил его по рукам), сам запрыгнул за руль и с визгом шин рванул от тротуара.

В машине стояла гробовая тишина, нарушаемая только прерывистыми, заглушёнными всхлипами Оливера, который сидел, прижавшись к дверце, как можно дальше от Освальда, и смотрел на него широкими, полными чистого, недетского ужаса глазами. Он не верил в монстров. Но он верил, что Освальд — это что-то страшное, лживое и неправильное. А этот дядя в магазине... он знал. И от этого было еще страшнее.

Освальд молча вел машину, судорожно сжимая руль. Его отражение в зеркале заднего вида было искажено болью и отчаянием. Длинные, мокрые пряди волос падали ему на лоб. Он проиграл. Генри выиграл этот раунд, даже не ударив его. Он просто сказал мальчику сказку, и мальчик поверил не отцу, а сказке. А дом, в который они теперь ехали, был уже не убежищем, а клеткой для двоих напуганных зверей.

Глава 8

Подозрения верны

Машина резко остановилась у знакомого зеленого дома. Двигатель заглох, и в наступившей тишине были слышны только тяжелое дыхание Освальда и сдавленные всхлипывания Оливера, упершегося лбом в холодное стекло окна.

Освальд отстегнулся и вышел. Обошёл вокруг машины и открыл пассажирскую дверь.

— Выходи, Оливер. Мы дома.

Оливер не двинулся. Он вжался в сиденье, сжимая ремень безопасности так, что костяшки побелели.

— Не пойду, — выдавил он сквозь зубы, голос дрожал, но в нем звенела упрямая, истеричная дерзость. — Я не пойду с тобой. Ты... ты чудовище.

Освальд вздохнул. Он наклонился, чтобы отстегнуть ремень.

— Не трогай меня! — Оливер замахнулся, ударив Освальда по руке. Удар был слабым, детским, но отчаянным. — Отстань! Я тебя боюсь! Ты врешь! Ты... ты не человек!

Эти слова, выкрикнутые в лицо, казалось, обожгли Освальда. Он на миг замер, и в его глазах мелькнула такая бездонная боль, что даже Оливера на секунду передернуло. Но страх был сильнее.

— Я сказал, выходи, — повторил Освальд глухо, и его голос звучал уже не как просьба, а как приказ измученного командира. Он ловко перехватил машущие руки Оливера одной рукой, а другой отщелкнул ремень. — Мы не будем обсуждать это на улице.

— Нет! Помогите! — закричал Оливер, вырываясь, но Освальд был сильнее и, что главное, решительнее. Он вытащил его из машины, почти как куль, не обращая внимания на отчаянные пинки по его ногам и голеням.

— Перестань, — рыкнул Освальд ему на ухо, уже не сдерживаясь. — Ты привлекаешь внимание. Хочешь, чтобы соседи вызвали полицию? Хочешь, чтобы тебя забрали к какой-нибудь тете Мэри, которая даже имени твоего не знает, но очень хочет денег?

Это на мгновение остудило пыл Оливера. Мысль о незнакомой тете, о полиции, о том, что его могут забрать из этого, пусть и странного, но уже привычного места, пронзила его новый страх. Он затих, обмяк в захвате Освальда, но все его тело было напряжено как струна, а глаза, полные слез, смотрели на отца с немым укором и животным страхом.

Так, почти неся его, Освальд дотащил Оливера до калитки, одной рукой открыл замок, втолкнул его в дом.

Ужин был мрачным и молчаливым. Освальд приготовил простую пасту с мясным соусом. Он ел медленно, без аппетита, избегая взгляда Оливера. Оливер же не притронулся к еде. Он сидел, уставившись в свою тарелку, а потом его взгляд упал на кусок мяса в соусе. И что-то в нем щелкнуло.

— А чье это мясо? — спросил он вдруг, голосом, лишенным всякой интонации.

Освальд поднял глаза, удивленный.

— Что?

— Мясо. Чье оно? — Оливер ткнул вилкой в тарелку. — Откуда ты его взял?

Освальд понял. Его лицо исказила гримаса то ли боли, толи презрения к этой игре.

— Из магазина, Оливер. Обычная говядина.

— А откуда в магазине? — Оливер не отступал. Его глаза сверлили отца. — Его же кто-то убил. Может, ты сам и убил? На охоте? Когда был... собакой?

— ХВАТИТ! — Освальд швырнул вилку на тарелку с таким звоном, что Оливер вздрогнул. — Хватит этих дурацких игр! Ты хочешь знать правду? Правда в том, что Генри Везерби — лжец и мстительный подлец! Он ненавидит меня с детства и готов на всё, чтобы навредить!

— Он знал про собаку! — выкрикнул Оливер, вскакивая. — Он знал, какая она! А ты все врешь! Что устал! Что спортом занимаешься! Ты... ты просто боишься, что я узнаю!

Освальд встал, его тень огромной накрыла Оливера.

— Я не боюсь! Я пытаюсь защитить тебя! От этой... этой ерунды! — его голос сорвался. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая беспомощность, что даже Оливер на миг притих. — Я человек, Оливер. Человек! И я твой папа. Точка.

— А как доказать? — прошептал Оливер, отступая к стене. — Как доказать, что ты не... не оно?

Освальд посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом развел руки в стороны, как бы показывая, что ему нечего скрывать.

— Проверь. Сам. Прямо сейчас. — Его голос стал усталым, почти безжизненным. — Залезь в интернет, найди любую статью про оборотней. Прочти симптомы. А потом смотри на меня. Где у меня шерсть? Где клыки? Где хвост, в конце концов?! Или ты думаешь, оборотень может вот так, по щелчку, превращаться? При свете дня? За обедом? Это же сказки, Оливер! Страшные сказки, которые Генри подсунул тебе, потому что знает — ты напуган и одинок!

Оливер молчал, его разум метались. Логика Освальда звучала здраво. Слишком здраво. Но в памяти всплывали желтые глаза собаки, ее умный взгляд, и желтый отсвет в глазах отца в момент гнева.

— А глаза... — начал он, но Освальд его перебил.

— Усталость! Стресс! Ты думаешь, легко работать, скрывать боль, пытаться быть отцом ребенку, который смотрит на тебя как на монстра?! Да у любого от такого глаза на лоб полезут и пожелтеют!

Он тяжело опустился на стул, и вдруг вся его энергия, весь гнев, испарились, оставив лишь сломленного, измученного человека.

— Я не прошу тебя любить меня, Оливер. Я даже не прошу называть меня папой. Но прошу... дай мне шанс. Не как сказочному зверю. А как человеку. Который совершил кучу ошибок. Который не знает, как быть родителем. Но который... который очень хочет попробовать. И который ни за что на свете не причинит тебе вреда.

Оливер сидел, и смотрел на ссутулившуюся фигуру за столом. Генри в магазине был таким уверенным, спокойным, он знал. А Освальд здесь был... потерянным. Слишком человечным в своем отчаянии.

Молчание затянулось. Освальд больше не давил. Он просто сидел, глядя в пустоту. Потом Оливер, не оборачиваясь, сказал:

— Я пойду в свою комнату.

— Хорошо, — тихо ответил Освальд. — Спокойной ночи.

Оливер ушел наверх. Он не знал, кому верить. Но одно он знал точно: страх перед Освальдом-человеком, с его болью и беспомощностью, был сейчас куда реальнее и невыносимее, чем страх перед Освальдом-оборотнем из сказки Генри. И от этой мысли было не легче, а только страшнее. Потому что если Освальд не оборотень... то он просто несчастный, сломленный человек. И жить с таким оказалось, как ни странно, еще страшнее.

После того вечера в магазине «Диковинка» в доме Дейвисов воцарилось странное, хрупкое перемирие. Оно висело в воздухе, как паутина после дождя — невидимое, но липкое, и каждое неосторожное движение могло его порвать.

Оливер не верил Освальду. Но он и не верил до конца Генри. Он застрял где-то посередине, в серой зоне, где правда мешалась с вымыслом, а страх — с любопытством. И поэтому он начал наблюдать.

Первое, что он заметил — Освальд больше не пытался его трогать. Ни погладить по голове, ни обнять, ни даже случайно коснуться, проходя мимо в коридоре. Он словно возвел вокруг себя невидимый защитный круг и строго его соблюдал. Это должно было радовать Оливера — свобода от этих неловких, дурацких прикосновений, от которых хотелось отряхиваться, как от паутины. Но почему-то внутри, глубоко-глубоко, шевелилось что-то похожее на обиду. Он отогнал это чувство, назвав его глупостью.

Второе — запах. Тот самый, диковатый запах, который преследовал Освальда перед полнолунием, исчез. Совсем. Теперь от него пахло только обычными человеческими вещами: гелем для душа, кофе с молоком. Оборотни, наверное, так не пахнут, думал Оливер. Оборотни должны вонять псарней и лесом. А Освальд пах, как обычный, немного уставший взрослый.

Третье, и самое главное — еда. Оливер следил за этим особенно тщательно. Перед полнолунием Освальд почти ничего не ел, пил много воды и морщился от яркого света. Теперь же он ел как все. Завтракал тостами с джемом, на обед разогревал вчерашний суп, ужинал пастой или курицей. Никакого сырого мяса. Никакой крови. Ничего, что выдало бы в нем зверя. Однажды Оливер специально оставил на кухне пакет с сырым фаршем, взятым из морозилки. Он спрятался за углом и ждал. Освальд прошел мимо, даже не взглянув на пакет. Просто убрал его в холодильник, помыл руки и сел читать книгу. Обычный человек. Слишком обычный.

А еще Освальд работал. Много. За своим компьютером, с микроскопом, с какими-то пробирками. Иногда он звонил коллегам и говорил о медицинских терминах, которых Оливер не понимал. «Биопсия», «анализы», «результаты гистологии» — слова плавали в воздухе, создавая вокруг Освальда ореол серьезного, занятого человека. Не монстра. Не чудовища. Просто врача, который временно работает из дома.

По вечерам они сидели в гостиной. Освальд читал свои книги или смотрел медицинские передачи, Оливер — делал уроки или просто листал телефон. Иногда, в самые тихие моменты, когда за окном темнело, а в комнате горел только торшер, Оливер ловил на себе взгляд Освальда. Не пристальный, не давящий. Короткий, осторожный, полный такой невысказанной тоски, что Оливеру становилось не по себе. Он отводил глаза, и взгляд исчезал, растворялся в темноте за окном.

Книга. Освальд больше не предлагал почитать. Книга «Гарри Поттер и Узник Азкабана» так и лежала на его столе, заложенная закладкой на том самом месте, где они остановились. Иногда Оливер заходил в его комнату (он разрешал, дверь всегда была открыта) и видел эту книгу. Ему хотелось взять ее, принести вниз, попросить продолжить. Но гордость, или страх, или нежелание показать слабость останавливали его. Он проходил мимо, делая вид, что ему все равно.

Генри не появлялся. Оливер иногда думал о нем, о его ровном, спокойном голосе и холодных глазах за очками. Он казался таким уверенным, таким знающим. Но почему тогда он ничего не сделал? Почему просто не пришел и не спас его от «чудовища»? Почему только намекал и улыбался? Эти вопросы оставались без ответов, и чем дальше, тем больше они походили на трещины в его собственной, такой красивой и пугающей теории.

Однажды, Оливер задержался в парке после школы. Он сидел на той самой скамейке и ждал. Ждал темную собаку с желтыми глазами. Он просидел до самых сумерек, продрог до костей, но никто не вышел из кустов. Только ветер шелестел листвой да где-то вдалеке лаяла обычная, деревенская собака. Собака не пришла. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Или ее никогда и не было? Оливер уже не был уверен.

Оливер сидел за кухонным столом и делал домашнее задание. Освальд готовил ужин, напевая себе под нос какую-то старую мелодию из пластинки, которую иногда крутил по вечерам.

— Олли, передай соль, пожалуйста, — попросил Освальд, не оборачиваясь.

Оливер протянул солонку. Их пальцы не коснулись. Освальд взял ее, даже не взглянув на сына. И в этот момент Оливер понял одну страшную, неловкую вещь. За эти две недели он так и не нашел ни одного доказательства, что Освальд — оборотень. Ни одного. Но он также не нашел и доказательств, что Генри — лжец. Он застрял в подвешенном состоянии, где правда была где-то посередине, а он сам — как тот маятник, что раскачивался, но так и не мог остановиться.

— Олли, — голос Освальда вырвал его из раздумий. — Ты будешь есть?

Оливер посмотрел на тарелку перед собой. Обычная курица с рисом. Обычный ужин. Обычный вечер. Он взял вилку и начал есть молча, как и все эти две недели. Но в голове у него стучала одна мысль, навязчивая и липкая, как та самая паутина в воздухе: Если Освальд не оборотень, то кто же тогда та собака? И почему Генри так уверенно про нее говорил? И почему я до сих пор не спросил об этом у Освальда напрямую?

Он поднял глаза на отца. Тот смотрел в свою тарелку, и на его лице не было ничего, кроме усталости и привычной, уже ставшей почти родной, печали. Оливер открыл рот, чтобы спросить. Прямо сейчас. Напрямую. «Та собака в парке — это был ты?»

Но слова застряли в горле. Вместо этого он спросил:

— А... дочитаем книжку?

Освальд поднял голову так резко, будто его ударило током. Его глаза широко распахнулись, и в них впервые за долгое время мелькнуло что-то живое, теплое. Не желтое. Человеческое.

—Что?

— Книжку. Гарри Поттера, — буркнул Оливер, глядя в тарелку. — Мы на самом интересном месте остановились.

Освальд молчал несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, на его губах появилась улыбка. Не натянутая, не нервная. Обычная, почти счастливая.

— Да, — сказал он тихо. — Да, конечно. Сегодня вечером, если хочешь.

Оливер кивнул и продолжил есть. А в груди у него, там, где еще недавно жил только холодный, колючий страх, шевельнулось что-то новое. Пока еще крошечное, пока еще слабое, но уже живое. Что-то похожее на доверие. Или на его начало. Ведь, если чудовище читает тебе сказки на ночь и забывает про соль в ужине... может, оно вовсе и не чудовище?

За окном темнел октябрьский вечер. В доме пахло уютом и едой. А в комнате на втором этаже на столе лежала книга, заложенная на той самой странице, где Гарри Поттер впервые встретил большую черную собаку. Жизнь, как и эта книга, остановилась на самом интересном месте. И завтра, возможно, они перевернут страницу.

Глава 9

Находка и пропажа

Освальд ушел в магазин двадцать минут назад. Сказал, что нужно купить продукты на ужин, и что вернется через час. Оливер сидел на диване, бесцельно щелкая пультом по каналам. Телевизор надоел. Телефон разрядился. В доме было тихо, и эта тишина, как обычно, начала давить на уши.

Он встал, прошелся по гостиной, заглянул на кухню. Холодильник манил пустотой. Он прошелся по первому этажу, пиная ногой угол ковра. Скука была липкой и невыносимой.

Взгляд упал на лестницу, ведущую наверх. На комнату Освальда.

Оливер замер. Мысль была опасной, запретной, но от этого еще более соблазнительной. За две недели он ни разу не заходил туда без присутствия Освальда. Но сейчас... сейчас Освальда не было. А ключи от запертого шкафчика на кухне, скорее всего, были именно там.

Ноги сами понесли его наверх.

Дверь в комнату Освальда была приоткрыта. Оливер толкнул ее и замер на пороге, удивленный.

Оливер подошел ближе и не поверил своим глазам, тогда ночью он это не заметил.

Фигурки. Много фигурок. Персонажи из аниме, игр, комиксов. Роботы из старых игр, каких-то «Mega Man» и «Castlevania» и даже были фигурки из «Genshin Impact». Несколько смешных чибиков с большими головами. На отдельной полке стояли коробки с настольными играми — сложными, стратегическими, с драконами и картами.

Оливер провел пальцем по пыльной коробке с «Берсерком». Под ней лежал старый, потрепанный комикс про Человека-паука. На обложке красовалась надпись «1999».

Освальд собирает фигурки? Освальд читает комиксы?

Это было так неожиданно, так... обычно, что Оливер почувствовал странный укол чего-то похожего на симпатию. Его отец, оказывается, был гиком. Таким же, как те ребята в школе, над которыми посмеивались, но втихаря завидовали их коллекциям.

Он подошел к компьютеру. Мощный, дорогой, с кучей кнопок и проводов. Но самое странное было в кресле. Обычное компьютерное кресло, но с толстым слоем поролона, примотанного скотчем к подлокотникам. Зачем? Чтобы не царапать? Или чтобы... не оставлять следов?

Оливер залез под стол, просто из любопытства, и тут его рука наткнулась на что-то мягкое. Он вытащил находку на свет.

Это была записная книжка. Старая, потрепанная, с обложкой, на которой когда-то был нарисован дракон, но краска почти стерлась. Оливер открыл ее, и его глаза расширились.

Почерк. Такого ужасного почерка он не видел никогда. Буквы прыгали, строчки ползли вниз, слова сливались в каракули. Некоторые страницы были просто изрисованы корявыми рисунками: человечек, потом человечек с длинными руками, потом человечек, превращающийся в... в кого-то другого. Рисунки были детскими, неумелыми, но в них чувствовалась какая-то пугающая настойчивость. Тело менялось, кости выгибались, кожа покрывалась штрихами, похожими на шерсть.

Оливер пролистнул дальше. Текст становился чуть разборчивее, но все равно читался с трудом. Мелькнула дата: «2005». Потом еще: «2007». Рисунки сменились записями, но почерк оставался кошмарным — буквы прыгали, строчки съезжали, слова обрывались на полуслове. Оливер разобрал лишь отдельные фразы: «сегодня опять... заперли... темнота... боюсь...», «они говорят я монстр...», «Маркус сказал что это нормально... он единственный...», «хвост болит...».

Хвост.

Сердце Оливера пропустило удар. Он хотел перевернуть страницу, прочитать больше, разобрать эти каракули, но в этот момент внизу хлопнула входная дверь.

— Оливер? Я вернулся!

Паника ударила в голову, как ледяная вода. Оливер захлопнул книжку и замер. Освальд был уже внизу, его шаги приближались к лестнице. Бежать в свою комнату с дневником в руках было поздно — они могли бы встретиться в коридоре.

И тогда Оливер сделал единственное, что пришло в голову. Он сунул книжку под футболку, за пояс джинсов, и пулей вылетел из комнаты, проскочил в свою спальню и захлопнул дверь за секунду до того, как шаги Освальда зазвучали на верхней площадке.