США против Талибана: от победы к поражению

1.6. Геополитические интересы США и формулировка целей кампании

В обращении 7 октября Буш обозначил две непосредственные цели операции: уничтожить базы террористических организаций и военные силы режима талибов. Публичная формулировка не содержала подробной программы будущего государственного устройства. Она связывала безопасность США с ликвидацией террористической сети. При этом смена власти талибов была неофициальной целью.

На оперативном уровне цели выглядели более определёнными: уничтожить лагеря и инфраструктуру, захватить или ликвидировать руководителей сети, ограничить способность талибов вести организованную войну. Каждая такая задача допускала относительно понятные промежуточные показатели. Однако уничтоженное сооружение не равнялось уничтоженной организации, а потеря столицы не означала исчезновения вооружённого движения. Уже исходная постановка содержала проблему оценки результата. Военные могли сообщить о поражении конкретных объектов, но установить, что Афганистан больше никогда не станет источником угрозы, средствами одной операции было невозможно.

Свержение правительства, даже если оно оправдывалось контртеррористическими соображениями, выходило за рамки преследования террористов. Контртеррористическая операция стала впоследствии основой изменения государственного устройства. Политический вопрос возник с момента, когда военный план стал опираться на смену режима. Неопределённость заключалась не в полном отсутствии этой проблемы, а в отсутствии согласованного представления о том, какой объём ответственности возьмет на себя США после победы.

Модель ограниченного присутствия была сознательным выбором, имевшим военно-политические основания. Использование американской авиации, разведки и небольших специальных подразделений совместно с местными формированиями позволяло начать действия быстрее, чем развёртывание крупной сухопутной армии. Оно уменьшало первоначальную нагрузку на транспорт и снабжение, ограничивало видимость иностранной оккупации и снижало ожидаемые американские потери. Такая схема соответствовала представлениям части руководства Пентагона о преимуществах мобильности и точечного применения силы. Успех первых месяцев впоследствии укрепил уверенность в её эффективности.

У модели существовала и обратная сторона. Местные союзники обладали опытом и человеческим ресурсом, которых не было у внешних сил, но у них были собственные цели. Они стремились вернуть утраченные территории, устранить соперников, получить должности и доходы. Содействие им усиливало конкретные политические группы ещё до создания общих правил послевоенного устройства. В результате решение оперативной задачи одновременно формировало будущую структуру власти. Поддержка местного командира не заканчивалась с завершением совместной операции: полученные им ресурсы могли определять отношения с населением и центральным правительством в течение следующих лет.

Дополнительным ограничением была необходимость предотвращать политическое доминирование одной коалиции победителей. Северный альянс предоставлял наиболее организованную силу против талибов, но не представлял всё афганское общество. Для устойчивого устройства требовалось участие пуштунских политических деятелей и иных групп. Это создавало сложную задачу: использовать существующего военного партнёра, одновременно ограничивая его претензии на исключительное право определять будущее.

Региональная логистика стала самостоятельным направлением дипломатии. Афганистан не имел выхода к морю, а длительные действия требовали доступа к воздушным коридорам, аэродромам, ремонтным и транспортным возможностям. Пакистан был важен благодаря географии и связям с афганскими участниками. Государства Средней Азии предоставляли коммуникации с Севера. Карши-Ханабад в Узбекистане начал использоваться американскими силами осенью 2001 года, развёртывание на Манасе в в конце года.

Сотрудничество с Россией и Ираном также имело ограниченный характер. Противодействие талибам и террористическим организациям было общим интересом, но не отменяло опасений по поводу длительного американского присутствия. Для Москвы важны были безопасность среднеазиатских союзников и влияние на постсоветском пространстве; для Тегерана - влияние в соседней стране, защита связанных с ним национальностей и недопущение враждебного режима. Поэтому международная поддержка первоначального разгрома талибов не могла автоматически распространяться на любую модель будущего Афганистана. Коалиция против общего противника была шире возможной коалиции вокруг единого проекта регионального порядка.

Перестройка американского стратегического мышления получила систематическое выражение в Стратегии национальной безопасности сентября 2002 года. Документ подчёркивал опасность сочетания террористических сетей, враждебных режимов и оружия массового уничтожения, а также возможность действий до окончательного формирования угрозы. Однако неправильно изображать вторжение октября 2001 года как осуществление доктрины, сформулированной год спустя. Афганская операция обосновывалась ответом на уже совершённое нападение и устранением его организации.

Боннское соглашение декабря 2001 года обозначило переход от разгрома талибов к формированию новой политической системы. Его логика предполагала временную администрацию, последующие переходные процедуры и создание конституционного порядка. Международные участники уже не могли ограничиться вопросом о том, кто удерживает военные объекты. Требовалось определить, кто представляет государство, распоряжается помощью и назначает должностных лиц. При этом соглашение оформляло не всеобщее завершение конфликта между всеми сторонами, а устройство, сложившееся после поражения одного из основных участников. Это обстоятельство влияло на последующее включение и исключение различных политических сил.

Создание ISAF по резолюции Совета Безопасности 1386 в декабре 2001 года имело собственный международный мандат и первоначально было связано с безопасностью Кабула и прилегающих районов. Эту миссию нельзя отождествлять с американской контртеррористической операцией. Разные основания и первоначальные зоны ответственности отражали попытку разделить борьбу с сохранявшимися вооружёнными угрозами и обеспечение политического перехода. Однако на практике безопасность, административное строительство и военные действия постоянно пересекались. Ограничение международного присутствия столицей оставляло открытым вопрос о том, кто будет обеспечивать порядок в провинциях и каким образом этот порядок будет связан с новой центральной властью.

Уже в 2002 году восстановление страны получило явное место в публично объявленных американских целях. В выступлении в Военном институте Виргинии 17 апреля Буш говорил о разминировании, восстановлении дорог, медицинской помощи и создании экономики, не зависящего от наркотиков. Обращение к примеру Джорджа Маршалла связывало военную победу с обязанностью помочь последующему восстановлению. Поэтому утверждение, что расширение задач никогда не оформлялось официально, неверно. Реальная проблема заключалась в другом: политическое признание новых целей не гарантировало соответствия между их масштабом, выделенными ресурсами, устройством управления и предполагаемыми сроками.

Один из способов расширить присутствие за пределами столицы представляли команды восстановления — Provincial Reconstruction Teams, или PRT. По реконструкции SIGAR, первая такая команда появилась в Гардезе 31 декабря 2002 года; в 2003 году сеть начала расширяться. В состав команд входили военные и гражданские представители, которым поручалось содействовать безопасности, восстановлению и распространению присутствия центральной власти. Формат позволял действовать сравнительно небольшими группами в условиях ограниченного общего контингента. Однако команда не могла заменить полноценную районную администрацию, устойчивый суд или постоянно действующую систему охраны порядка.

Смешение военных и гражданских функций создавало дополнительные противоречия. Местные жители могли связывать помощь не с собственным государством, а с иностранной структурой. Гуманитарные организации, в свою очередь, опасались утраты различия между независимой помощью и инструментами военной кампании. Это не означает бесполезности всех PRT, но показывает необходимость оценивать результаты по нескольким критериям. Количество выполненных проектов, безопасность сотрудников, доверие населения и способность афганских учреждений продолжить работу представляли разные показатели успеха.

Параллельно происходило распределение международной ответственности по секторам восстановления. Разные государства и организации участвовали в подготовке армии и полиции, реформировании правосудия, разоружении и борьбе с наркотиками. Такое разделение позволяло привлекать дополнительные ресурсы, но усложняло согласование приоритетов и стандартов. Программа, успешная в пределах собственного ведомственного задания, могла плохо сочетаться с действиями соседнего направления. Например, расширение набора в силовые структуры требовало финансового обеспечения, кадрового учёта, судебных процедур и административной подотчётности. Ни один из этих элементов не мог устойчиво существовать как отдельный технический проект, не связанный с устройством государства.

Подготовка войны в Ираке усиливала конкуренцию за политическое внимание и ресурсы. Часть проблем возникла раньше и была связана с самой моделью вмешательства. Успех первоначального наступления позволял считать афганское направление относительно благополучным в тот момент, когда устойчивость нового порядка ещё не была проверена. Политическое внимание переключалось быстрее, чем завершалось формирование местных институтов. Для оценки последствий необходимо проследить конкретные решения о персонале, финансировании и полномочиях: общее утверждение об отвлечении ресурсов существенно, но не заменяет объяснения того, какие именно задачи оставались без достаточного обеспечения.

Понятие «расширение миссии» — mission creep — описывает накопление задач, каждая из которых представляется необходимым условием выполнения предыдущей. Ликвидация террористических баз требует надёжного местного союзника; союзник нуждается в силах безопасности; эти силы требуют бюджета и снабжения; устойчивый бюджет зависит от хозяйственного восстановления и контроля над территорией. Такая последовательность не является сама по себе иррациональной. Проблема возникает, когда каждое новое условие расширяет обязательства без пересмотра общего замысла и без определения достижимого конечного состояния. Тогда средство постепенно становится самостоятельной целью, а первоначальные критерии завершения операции перестают работать.

При этом афганский опыт включал не только незаметное накопление обязательств, но и вполне осознанные пересмотры политики. Международные мандаты расширялись, принимались новые стратегии, увеличивались программы подготовки армии и полиции. Поэтому объяснение исключительно «ползучим» вовлечением недооценивает ответственность за конкретные решения. В разные моменты существовали альтернативы относительно объёма присутствия, приоритетов и сроков, хотя ни одна не обещала гарантированного успеха. Вопрос состоит не в том, когда участники внезапно обнаружили неизвестную им задачу, а в том, почему неоднократное признание её сложности не привело к устойчивому согласованию целей и доступных средств.

Особенно важным стало различие между зависимостью и прямым управлением. Афганское государство обладало собственными президентом, правительством и политическими партиями; она не была иностранной администрацией, юридически заменившей национальное государство. Вместе с тем её безопасность и значительная часть возможностей зависели от внешней поддержки. Такое сочетание предоставляло местным руководителям пространство для самостоятельных решений и одновременно ограничивало их финансовую и военную автономию. Ответственность распределялась неравномерно: внешние участники влияли на ключевые условия существования системы, но не могли полностью контролировать поведение её должностных лиц.

Таким образом, первоначальная афганская кампания соединяла относительно узкую задачу устранения террористической сети с потенциально неограниченным требованием не допустить его восстановления. Быстрая победа над режимом облегчила выполнение первой части и одновременно выдвинула на передний план вторую.

ГЛАВА 2. ЭТАП ПЕРВЫЙ: СВЕРЖЕНИЕ РЕЖИМА ТАЛИБАНА (2001–2003)

2.1. Замысел операции «Несокрушимая свобода» и расстановка сил

Первый этап афганской кампании объединяет два разных по характеру процесса: разгром режима талибов осенью 2001 года и попытку закрепить достигнутый результат в 2002–2003 годах. Военная фаза развивалась значительно быстрее политической. Потеря противником крупных городов создавала впечатление завершённой победы, тогда как вопрос о том, кто будет удерживать территорию, собирать доходы и обеспечивать безопасность, только начинал решаться. Уже первоначальный замысел содержал это расхождение. США рассчитывали использовать местные силы для наземной борьбы, но зависимость от этих союзников неизбежно распространялась и на устройство возникавшей после победы власти.

План формировался в течение нескольких недель после 11 сентября. У Центрального командования имелись варианты ударов по террористическим объектам, однако готовая программа быстрого уничтожения сети и одновременного переустройства афганской политической среды отсутствовала. Требовалось согласовать воздушную кампанию, разведывательную работу, взаимодействие с местными противниками талибов и доступ к региональной инфраструктуре. Расхождения между ведомствами касались последовательности действий, масштабов наземного участия и допустимого риска. Поэтому представление о единственном готовом плане, немедленно принятом политическим руководством, не соответствует постепенному характеру подготовки. Итоговая схема возникла из соединения нескольких первоначально самостоятельных направлений.

Развёртывание крупной сухопутной группировки означало бы длительную переброску, создание снабжения и необходимость получить более широкое содействие соседних государств. Афганистан не имел выхода к морю, а доступные аэродромы и дороги не позволяли просто воспроизвести опыт войны в Персидском заливе. Альтернативой стало сочетание американской авиации с афганскими наземными формированиями и небольшими группами, обеспечивавшими разведку и координацию. Такая конструкция позволяла начать действия до завершения крупномасштабного развёртывания. Её преимуществом была скорость, но оборотной стороной - ограниченность непосредственного американского контроля над участниками наземной войны и результатами их продвижения.

В основе замысла находилось разделение функций. Афганские союзники предоставляли бойцов, знание местности и связи с населением; американские силы - воздушную мощь, разведывательные возможности, связь и материальную поддержку. Специальные подразделения должны были соединить эти элементы в действующую систему. Однако взаимодействие не сводилось к передаче координат. Требовалось устанавливать доверие, оценивать сообщения командиров и согласовывать наступления между группами, которые недавно соперничали друг с другом. Таким образом, военное посредничество одновременно становилось политическим: решение о том, кого поддержать, определяло, кто получит преимущество при распределении территории и власти.

Северный альянс представлял собой наиболее очевидную опору, поскольку продолжал организованную борьбу и сохранял фронт против талибов. Тем не менее он не был единой армией с полностью централизованным управлением. Силы Мухаммеда Фахима, Абдул-Рашида Дустума, Атты Мухаммада Нура и других руководителей различались по составу, районам действия и политическим интересам. После убийства Ахмад Шаха Масуда коалиция переживала перестройку руководства. Американская поддержка не устраняла этих различий, а предоставляла ресурс для временного согласования. Одновременно Вашингтон искал антиталибских партнёров среди пуштунских деятелей юга, чтобы военный успех не закрепил исключительное господство северных группировок.

Талибские силы обычно оценивались в несколько десятков тысяч человек, но точность подобных подсчётов ограничена. В состав входили относительно устойчивые боевые подразделения, местные отряды, временно мобилизованные участники и иностранные добровольцы. Наличие танков и артиллерии советского происхождения не означало соответствующей численности исправной техники и подготовленных экипажей. Остатки авиации и противовоздушной обороны не могли на равных противостоять коалиции. При этом низкая техническая оснащённость не исключала способности к упорному сопротивлению на отдельных участках: опыт гражданской войны, подготовленные позиции и знание местности сохраняли значение даже при подавляющем превосходстве противника в воздухе.