США против Талибана: от победы к поражению

География ослабляла государственное влияние, но не предопределяла политического распада. Сезонная недоступность перевалов, отсутствие нормальной транспортной сети и удалённость населённых пунктов затрудняли доставку продовольствия и связь. Вместе с тем долины и торговые маршруты веками обеспечивали обмен, а местные сообщества не были полностью изолированными. Проблема заключалась в сочетании сложного ландшафта с недостатком ресурсов, разрушениями и боевыми действиями. Дорога могла соединять регионы и одновременно создавать источник дохода для контролировавших её формирований; инфраструктурный объект сам по себе не определял характер возникающей вокруг него власти.

Отсутствие выхода к морю делало внешнюю торговлю зависимой от отношений с соседями, прежде всего с Пакистаном и Ираном. Линия Дюранда, установленная соглашением 1893 года, разделяла зоны расселения пуштунов и оставалась предметом политических разногласий. Степень контроля различных участков границы менялась; утверждать, что её никогда и нигде не контролировали, было бы неверно. Однако протяжённость, рельеф и плотность родственных и торговых связей затрудняли перекрытие границы. Для вооружённых организаций это пространство предоставляло возможности снабжения и укрытия, а для мирных жителей оставалось необходимой средой хозяйственной жизни и поддержания семейных отношений.

Сельское хозяйство обеспечивало существование значительной части населения, но пострадало от разрушения ирригации, перемещения работников, минирования и утраты доступных рынков. Засуха рубежа 1990-х и 2000-х годов усугубила последствия войны. Сокращение урожая означало не только падение доходов: оно усиливало задолженность, вынуждало продавать имущество и делало семьи более зависимыми от кредиторов и посредников. В подобных обстоятельствах выбор хозяйственной стратегии нельзя оценивать исключительно через формальную законность выращиваемой культуры. Для производителя существенны доступ к кредиту, возможность хранения, стоимость перевозки и уверенность, что урожай будет куплен даже при отсутствии нормальной финансовой системы.

Именно в этой среде наркобизнес стал важной частью выживания и вооружённого финансирования. Однако ситуация непосредственно перед вторжением требует уточнения. После объявленного талибами в 2000 году запрета выращивания опийного мака посевы резко сократились: обследование ООН зафиксировало около 82 тысяч гектаров в 2000 году и приблизительно 7,6 тысячи в 2001 году. Основная часть сохранявшихся посевов находилась в Бадахшане, вне контроля талибов. Следовательно, характеристика осени 2001 года как момента непрерывного роста производства опиума была бы ошибочной. Запрет показал способность режима добиваться исполнения определённого решения, но не означал исчезновения всего наркобизнеса.

Сокращение выращивания следует отличать от прекращения торговли запасами, ликвидации задолженности и появления альтернативных доходов. Даже запрет мог резко ухудшать положение зависевших от прежних кредитных отношений домохозяйств. Для последующего периода этот опыт имеет двойное значение. С одной стороны, он опровергает представление о полном отсутствии у талибов возможностей принуждения в хозяйственной сфере. С другой - показывает ограниченность оценки политики по одному индикатору посевной площади. Устойчивость перемен зависела от того, могли ли люди поддерживать существование и обслуживать долги без возвращения к прежней экономической практике.

Финансовая жизнь не сводилась к официальным учреждениям. Система хавала обеспечивала переводы и расчёты через сети посредников, связанные репутацией и взаимными обязательствами. Её значение объяснялось не только использованием в нелегальной торговле, но и потребностями обычных семей, предпринимателей и гуманитарных организаций в условиях слабой банковской системы. Неверно утверждать, что такие операции по определению не оставляли никаких записей: посредники могли вести собственный учёт, хотя он не был равнозначен прозрачной государственной отчётности. Для будущего восстановления это означало необходимость взаимодействовать с уже действующими финансовыми механизмами, а не просто заменять предполагаемую пустоту импортированными учреждениями.

Аналогичным образом местное разрешение споров продолжалось и при слабости официальных судов. Старейшины, религиозные авторитеты, советы и влиятельные посредники участвовали в регулировании земельных, семейных и хозяйственных конфликтов. Эти практики не следует ни идеализировать, ни считать несущественными. Они могли обеспечивать доступное разбирательство, но одновременно закреплять неравенство и зависимость слабых участников от сильных. Вопрос для будущего государства состоял в том, каким образом связать местную доступность правосудия с общими правовыми гарантиями. Простое учреждение районного суда не устраняло конкуренцию за право объяснять норму и обеспечивать её исполнение.

Образование, здравоохранение и подготовка кадров также сохранялись неравномерно. Отъезд специалистов, разрушение учреждений, ограничения политического режима и недостаток финансирования резко сузили доступ населения к базовым услугам. Однако утверждение о необходимости создать все системы полностью с нуля не соответствует действительности. В стране и диаспоре оставались люди с профессиональным опытом, существовали уцелевшие учреждения и местные формы оказания помощи. Реальная задача заключалась в восстановлении, расширении и согласовании разрозненных возможностей, причём в условиях политической борьбы.

К началу международной операции Афганистан, таким образом, представлял собой не просто бедное и разрушенное государство, а сложную систему распределённой власти. Центральные власти сосуществовали с местными соглашениями, международная изоляция - с развитыми межграничными связями, общественная усталость от войны - с экономическими интересами её участников. Население нуждалось в безопасности и социальной поддержке, но не обладало единым представлением о том, как и кто должен определять будущий порядок. Любой внешний участник неизбежно взаимодействовал бы не с абстрактным обществом, а с конкретными посредниками, чьё влияние имело собственную историю и нередко основывалось на вооружённой силе.

Эти обстоятельства не делали неудачу последующего вмешательства неизбежной, но определяли сложность поставленной задачи. Свержение режима могло быть достигнуто значительно быстрее, чем согласование нового политического устройства. Главный исторический вывод из положения страны накануне войны состоит не в утверждении о невозможности изменений, а в необходимости различать военный контроль, административную эффективностть и политическую легитимность. Именно разрыв между этими тремя измерениями станет одним из определяющих противоречий кампании 2001–2021 годов.

1.2. Талибан: происхождение движения и путь к власти

Возникновение «Талибана» в 1994 году стало результатом соединения нескольких процессов: распада общенационального управления, разочарования в победителях войны с Советским Союзом, расширения религиозно-образовательных сетей и заинтересованности внешних участников в появлении более предсказуемой силы на юге Афганистана. Движение выросло не на свободном от политики пространстве. В его распоряжении оказались люди с военным опытом, связи между афганскими и пакистанскими религиозными учреждениями, маршруты снабжения и общественный запрос на прекращение произвола. Новизна заключалась прежде всего в способе объединения этих ресурсов и в заявленной претензии заменить конкуренцию командиров единым религиозным порядком.

Название движения происходит от слова арабского происхождения «талиб» - «ищущий знания», «учащийся», употребляемого в том числе в пушту и дари. Образ учеников религиозных школ имел самостоятельное политическое значение: он позволял противопоставить участников движения корыстным военным вождям и представить их людьми, возвращающими общество к правильным нормам. Однако этот образ не следует принимать за исчерпывающее описание состава организации. Наряду с молодыми учащимися в ней действовали ветераны моджахедского сопротивления и командиры, ранее принадлежавшие другим группировкам. Среди присоединившихся встречались также бывшие представители прежних государственных и партийных структур.

Центральной фигурой стал мулла Мухаммед Омар, участник войны против советских и афганских правительственных сил, связанный с движением «Харакат-и инкилаб-и ислами». После завершения наиболее активного периода своей прежней военной деятельности он занимался религиозным преподаванием в районе Кандагара. Его авторитет первоначально основывался не на управлении крупной территорией, богатстве или известности, а на репутации местного религиозного деятеля и ветерана. Биографические рассказы об Омаре, включая обстоятельства его ранений и первых выступлений против полевых командиров, позднее стали частью истории движения. Поэтому подробности этих эпизодов требуют проверки, а не воспроизведения как бесспорной хроники.

Ранние повествования о талибах часто строились вокруг освобождения заложников, наказания насильников и разоружения отрядов, грабивших население. Независимо от достоверности каждого конкретного рассказа, они выражали важную политическую формулу: власть должна оправдывать себя прекращением злоупотреблений, а не прежними заслугами в войне. Для жителей, торговцев и перевозчиков значение имели безопасность дорог, понятные платежи и возможность передвигаться без переговоров с каждым новым блокпостом. Часть поддержки движения была связана именно с такими практическими ожиданиями. Из этого, однако, не следует, что поддержавшие восстановление порядка заранее соглашались со всей будущей системой общественных запретов.

Сеть медресе в Афганистане и Пакистане предоставляла движению кадры, общие представления об авторитете и каналы мобилизации. Важную роль играли учреждения деобандийской традиции, особенно в Белуджистане и тогдашней Северо-Западной пограничной провинции Пакистана. Для многих семей беженцев религиозная школа была доступным источником образования, питания и социальных связей. Обучение формировало среду знакомств, которая могла использоваться при наборе сторонников. При этом деобандийское направление значительно шире истории «Талибана»: принадлежность к нему сама по себе не означала поддержки вооружённого движения, а выпускников медресе нельзя автоматически считать будущими боевиками.

Организационное преимущество талибов состояло в сочетании религиозной общности с уже существовавшим военным опытом. Представление о полностью неопытных юношах, внезапно разгромивших армии полевых командиров, скрывает роль ветеранов, переходов на их сторону и передачи оружия. Одни группы присоединялись по убеждению, другие рассчитывали сохранить положение в новом порядке, третьи уступали перед более сильным противником. Поэтому рост движения происходил не только через набор отдельных добровольцев, но и через включение целых групп. Это усиливало влияние, одновременно создавая необходимость подчинять неоднородных участников общему руководству.

Пакистанское содействие приумножало эти преимущества. Исламабад был заинтересован в связях с Афганистаном и в появлении в Кабуле власти, не ориентированной на Индию. Однако поддержка поступала через разные каналы: государственные структуры, религиозные партии, торговые интересы и частных посредников. Можно увязать усиление движения с предоставлением военной помощи, содействием набору бойцов и использованием пакистанской территории для снабжения. Влияние внешнего покровителя было значительным, но не тождественным полному контролю. Впоследствии именно несовпадение интересов Исламабада и талибов станет одним из важных обстоятельств кризиса 2001 года.

В ноябре 1994 года талибы установили контроль над Кандагаром. Захват крупного южного центра обеспечил им склады, транспорт, тяжёлое вооружение и политическую известность. Дальнейшее продвижение на запад и к столице превратило местную организацию в претендента на общенациональную власть. Однако наступление не было непрерывной цепью лёгких побед. Весной 1995 года движение столкнулось с серьёзным сопротивлением на подступах к Кабулу. Неудача показала, что разоружение отдельных полевых командиров и борьба против крупных организованных сил представляли разные военные задачи. Расширение территории требовало перегруппировки, новых союзов и более устойчивого снабжения.

В сентябре 1995 года падение Герата и поражение сил Исмаил-хана изменили баланс на западе страны. Талибы получили важный торговый центр и возможность воздействовать на коммуникации, связывавшие Афганистан с Ираном. География наступления имела политическое значение: движение выходило за пределы своего первоначального южного направления и предъявляло претензии на управление другими регионами. Одновременно росла настороженность соседних государств. То, что сторонники представляли восстановлением единства, противники воспринимали как установление власти узкой военно-религиозной группы, не намеренной договариваться о равноправном разделении полномочий.

Весной 1996 года собрание религиозных деятелей в Кандагаре поддержало принятие Омаром титула эмира правоверных. Его публичное появление с хранившимся в городе плащом, почитаемым как реликвия пророка Мухаммеда, соединяло политическое лидерство с религиозным символизмом. Это произошло до захвата Кабула и обозначало расширение притязаний движения. Омар представлялся уже не просто командиром южных отрядов, а носителем верховного религиозно-политического авторитета. Вместе с тем подобное признание со стороны сторонников не означало согласия всех афганских религиозных школ и общин, тем более единодушного признания за пределами страны.

27 сентября 1996 года талибы вошли в Кабул после отхода сил Ахмад Шаха Масуда. Бывший президент Мухаммед Наджибулла, укрывавшийся в посольстве ООН, и его брат были захвачены и убиты; их тела выставили на публичное поругание. Расправа стала демонстрацией характера новой власти и показала отсутствие защиты, которую могли обеспечить международные учреждения в условиях смены режима. Захват столицы не завершил гражданскую войну, но позволил талибам претендовать на общенациональную власть. В 1997 году талибы назвали свое государство Исламский эмират Афганистан.

Политический центр нового порядка оставался в Кандагаре, где находился Омар и принимались ключевые решения. В Кабуле действовали министерства и административные учреждения, часть которых опиралась на сохранившиеся кадры прежнего аппарата. Такое устройство создавало расхождение между формальной столицей и реальным центром верховной власти. Доступ к руководителю, религиозная репутация и доверие внутри движения могли иметь большее значение, чем должность в установленной иерархии. При этом сводить управление к отсутствию институтов было бы неверно: режим назначал должностных лиц, собирал доходы, содержал вооружённые силы и добивался исполнения распоряжений.

В общественной жизни талибы стремились установить обязательность исполнения религиозных норм. Ограничения касались внешнего вида, культурной деятельности, поведения в публичном пространстве и отношений между мужчинами и женщинами. Особенно тяжёлые последствия имели запреты и ограничения женского образования, занятости и передвижения. Они сокращали возможности самостоятельного существования и затрудняли доступ к помощи. Вместе с тем практика не была совершенно одинаковой: сохранялись отдельные исключения, в частности в здравоохранении, а в некоторых районах работали домашние школы и согласованные с местными властями образовательные проекты.

Органы поощрения добродетели и порицания порока превращали повседневное поведение в объект принудительного надзора. Телесные наказания и публичные казни демонстрировали не только суровость санкций, но и право власти определять допустимое. Соотношение предписаний с местными обычаями оставалось сложным: руководство могло опираться на привычные нормы, но также отменять практики, которые считало несовместимыми с религиозными требованиями. Поэтому объяснение режима исключительно пуштунским обычным правом недостаточно. Его устройство возникало из взаимодействия религиозной интерпретации, военного подчинения и конкретных представлений руководителей о социальной дисциплине.

На севере продвижение сопровождалось особенно ожесточённым сопротивлением. В 1997 году попытка закрепиться в Мазар-и-Шарифе окончилась поражением после разрыва временных соглашений и восстания против новых хозяев города. Последовали массовые убийства захваченных бойцов «Талибана». Эти события стали причиной последующего насилия против гражданских. В августе 1998 года талибы вновь вошли в город. Расправы затронули хазарейцев, таджиков и узбеков; хазарейцы-шииты подвергались особенно целенаправленному преследованию. Речь шла не только о жертвах боя, но и о розыске людей по этническому признаку, задержаниях и внесудебных убийствах.

Во время захвата Мазар-и-Шарифа были убиты восемь иранских дипломатов и журналист Махмуд Сареми. Кризис приблизил Иран и режим талибов к открытому столкновению. Тегеран сосредоточил силы у границы, однако полномасштабная война не состоялась. Событие показало, насколько тесно внутренняя политика движения была связана с региональной безопасностью: насилие в одном городе могло изменить поведение соседнего государства и создать угрозу нового международного конфликта.

Внешняя изоляция усиливалась одновременно с территориальными успехами. Режим признавали только Пакистан, Саудовская Аравия и Объединённые Арабские Эмираты. Присутствие бен Ладена и его террористических лагерей стало самостоятельным предметом международного давления. Резолюция Совета Безопасности ООН 1267 от 15 октября 1999 года потребовала передачи бен Ладена компетентным властям и предусмотрела финансовые санкции. Резолюция 1333 от 19 декабря 2000 года усилила санкционный режим, включая ограничения на поставки вооружения и военную помощь территориям под талибским контролем.

Способность талибов проводить жёсткие решения особенно наглядно проявилась в двух разных сферах. Запрет выращивания опийного мака в 2000 году привёл к резкому сокращению посевов следующего сезона, рассмотренному в предыдущем разделе. Напротив, уничтожение бамианских статуй Будды в марте 2001 года показало готовность руководства отвергать международные обращения ради демонстративного утверждения собственного религиозного авторитета.

К 2001 году движение достигло вершины территориального могущества, но не разрешило фундаментальных противоречий своего положения. Оно не смогло поставить под контроль северо-восточное сопротивление, не добилось широкого признания и не сформировало политической системы, допускавшей равноправное участие иных политических сил. Союз с «Аль-Каидой» приносил военную и финансовую пользу, одновременно увеличивая внешние риски. История подъёма талибов поэтому важна не только как объяснение их победы над соперниками. Она раскрывает тип власти, который воспринимал уступку под давлением как угрозу авторитету, опирался на религиозную и военную общность и оказался недостаточно гибким перед международным кризисом беспрецедентного масштаба.

1.3. Аль-Каида и Усама бен Ладен

Если «Талибан» вырос прежде всего из борьбы за власть внутри Афганистана, то «Аль-Каида» возникла из внешней среды, сформировавшейся вокруг афганской войны. Для её будущих руководителей конфликт 1980-х годов стал одновременно опытом мобилизации, источником личных связей и основанием политического мифа о возможности победить сверхдержаву. При этом вклад иностранных добровольцев в военный исход войны был значительно скромнее, чем изображался в последующей пропаганде. Основную тяжесть сопротивления несли афганские формирования. Историческое значение арабского участия заключалось прежде всего в возникновении группы людей, способных использовать свой опыт в других конфликтах.

Важнейшим центром этой среды стало созданное Абдуллой Аззамом при участии Усамы бен Ладена «Мактаб аль-хидамат» — Бюро услуг. Оно помогало прибывавшим добровольцам, организовывало сбор средств и связывало афганское сопротивление с сочувствующими за пределами региона. Проповедническая деятельность Аззама представляла участие в войне как религиозную обязанность и придавала местному конфликту общемусульманское значение. Однако Бюро услуг и «Аль-Каида» не были полностью тождественными организациями. Из общей инфраструктуры возникали разные проекты, а дальнейшее применение накопленных ресурсов стало предметом разногласий между людьми, ранее действовавшими совместно. [8]

Усама бен Ладен родился в 1957 году в Эр-Рияде в семье крупного предпринимателя Мухаммеда бен Ладена, выходца из Йемена. Семья дала ему доступ к обеспеченной среде, деловым контактам и возможностям привлечения средств. В афганской войне он приобрёл известность прежде всего как организатор и финансист, хотя имел также опыт непосредственного участия в боевых действиях. Его влияние нельзя объяснить одним богатством. Существенными были способность поддерживать отношения со спонсорами, готовность лично участвовать в боевой деятельности и умение превращать отдельные связи в организацию, сохранявшуюся после завершения конкретной кампании. [8]

Оформление «Аль-Каиды» относится к 1988 году, то есть предшествует убийству Аззама в ноябре 1989 года. Название обычно переводят как «база» или «основа»; оно отражало намерение сохранить подготовленные кадры и организационный центр для дальнейшей борьбы. Между участниками существовали разногласия о приоритетах: продолжать афганскую войну, сосредоточиться на Палестине либо поддерживать вооружённые движения в разных государствах. Гибель Аззама усилила позиции бен Ладена, но не была единственным событием, породившим новую структуру, она появилась за год до его гибели.

Устройство организации сочетало иерархическое ядро с более широким кругом союзников. Внутренние участники занимали определённые должности, получали задания и могли приносить присягу руководителю. За пределами этого круга находились самостоятельные группы, посредники, спонсоры и люди, прошедшие подготовку в лагерях. Одни поддерживали долгосрочные отношения, другие взаимодействовали только ради отдельного проекта. Такое строение затрудняло оценку численности и ответственности. Приписывать «Аль-Каиде» каждое действие любого человека, встречавшегося с её представителями, было бы ошибкой; столь же неверно считать отсутствие формального членства доказательством отсутствия значимой связи.

В начале 1990-х годов определяющим для бен Ладена стал конфликт с саудовской монархией. Размещение американских сил в Саудовской Аравии после вторжения Ирака в Кувейт он использовал как аргумент против правителей, допустивших иностранное военное присутствие. В его интерпретации зависимость местных режимов от Вашингтона превращала США в главного внешнего противника. Такой подход отличался от стратегий организаций, сосредоточенных преимущественно на свержении собственного правительства. Борьба против «дальнего врага» должна была, по расчёту бен Ладена, ослабить поддержку региональных властей и создать условия для более широких политических изменений.

В 1991 году бен Ладен обосновался в Судане, где политическая среда позволяла совмещать предпринимательскую деятельность с организацией террористической сети. Он участвовал в строительных и хозяйственных проектах, расширял контакты с представителями радикальных движений и использовал деловую инфраструктуру для поддержания своей организации. Однако позднейший образ неограниченно богатого спонсора плохо соответствует доступным данным. Предприятия сталкивались с убытками, внешнее давление увеличивало издержки, а отношения с суданскими властями ухудшались. Опыт пребывания в Судане показал, что безопасность сети зависела не только от денег, но и от готовности принимающего режима терпеть связанные с ней международные риски. [8]

Давление на Хартум усилилось после покушения на президента Египта Хосни Мубарака в 1995 году и международных требований прекратить поддержку радикальных организаций. В мае 1996 года бен Ладен покинул Судан и прибыл в Джелалабад. Важная хронологическая деталь состоит в том, что город тогда ещё не находился под контролем талибов. Первоначальное размещение обеспечивали связи с местными моджахедами, включая окружение Юнуса Халеса. Устойчивый союз с «Талибаном» оформлялся уже после изменения политической ситуации.

После захвата талибами Джелалабада и Кабула бен Ладен стал укреплять отношения с новым режимом. Его последующий переезд в Кандагар сближал его с Омаром и одновременно позволял руководству талибов сильнее его контролировать. Однако контроль оставался неполным. Публичные заявления и международные контакты бен Ладена создавали для эмирата последствия, которые выходили за рамки афганской гражданской войны. Взаимодействие двух организаций развивалось как обмен ресурсами и политическим признанием, но не превращало их в единую структуру с общим механизмом принятия решений.