Привкус пепла

Глава 5. Взгляд в бездну

Прошло три дня с тех пор, как мы вернулись в Солей.

Три дня, и каждое утро я просыпалась с мыслью, что совершила ошибку. Нет, не ошибку — преступление. Против себя, против Хоуп, против здравого смысла, который, казалось, окончательно покинул мою голову где-то там, в мёртвом городе, среди воя тварей и запаха гари.

На Совете, когда я отчитывалась, Элинор спросила: «А где Кай? И Джон?» Я сказала, что они не вернулись. Кай остался прикрывать отход. Джона убили твари. Лукас пробурчал: «Хорошие были бойцы. Помянем». Вот так.

Зато новым жителям выделили жилище. Дэмиан и его люди — восемь человек, измученных, грязных, смотревших на Солей так, словно это был мираж, который вот-вот растает, — теперь жили на окраине города, в старом рыбацком сарае, который не использовали уже года два. Томас ворчал, что «нечего пускать чужаков, да ещё и таких». Марта, наоборот, молча разглядывала Дэмиана, когда он стоял перед советниками, и потом сказала только: «У этого человека глаза мёртвые. Он не опасен. Опасны те, у кого глаза горят».

Не знаю, что она там увидела. Я в его глаза старалась не смотреть.

Сарай стоял там, где забор подходил близко к скалам. Место неудобное, продуваемое всеми ветрами, с протекающей крышей и земляным полом. Дэмиан не жаловался. Его люди тоже. Они вообще мало говорили. Бен, рыжеволосый, который передавал мне послание в подвале, оказался кем-то вроде друга Дэмиана. Эшли — та самая девушка с рюкзаком, которую мы спасли из цеха, — держалась особняком, смотрела на всех волком и почти не разговаривала. Остальные были просто тенями: измученные, молчаливые, привыкшие подчиняться.

Я запретила себе думать о том, что они напоминают мне меня саму пять лет назад.

Утро началось, как обычно, с Хоуп.

— Мам. Ма-ам. Ты спишь?

Маленькая ладошка легла на мою щёку. Я открыла глаза и увидела её лицо в дюйме от моего — серо-голубые глазищи, растрёпанные волосы, в которых уже запуталась соломинка от подушки. За окном серело — рассвет только-только начинал разбавлять ночную темноту.

— Уже нет, — ответила я, садясь на кровати.

— Там дядя Коул рыбу принёс, — сообщила Хоуп тоном, каким докладывают о государственном перевороте. — Большую-пребольшую. С зубами.

— С зубами?

— Ага. Она страшная. Пойдём смотреть.

Я потёрла лицо. Спала я плохо. Опять. В эту ночь мне снился не Дэмиан — снился Кай. Его красные глаза, его голос: «У тебя дочь. У меня никого». Я проснулась в три часа ночи с колотящимся сердцем и больше не уснула — просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как море дышит внизу, под обрывом.

Три дня. Три дня я избегала смотреть в сторону рыбацкого сарая. Три дня я делала вид, что ничего не изменилось. Что в Солей не появился человек, который когда-то держал меня на цепи.

— Мам, ну пойдём, — Хоуп дёрнула меня за рукав. — Она остынет.

— Рыба уже мёртвая, она не остынет, — проворчала я, но встала.

Коул действительно принёс рыбу. Зубастую тварь, которую местные называли «каменный окунь» — здоровенную, килограммов на пять, с выпученными глазами и пастью, полной кривых игл. Он уже выпотрошил её и теперь стоял у колодца, мыл руки.

— Где ты это взял? — спросила я, выходя на крыльцо.

— У скал. Они туда на нерест приходят.

— Там же течение.

— Я осторожно.

Я посмотрела на него. Коул был спокоен, как всегда. Но что-то в его лице изменилось за эти три дня. Какая-то тень, которой раньше не было. Или была, но я не замечала.

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста.

Хоуп уже крутилась вокруг рыбины, тыкая пальцем в зубы и охая от восторга. Я смотрела на них — на Коула, который вытирал руки о штаны и что-то объяснял девочке про рыб, на Хоуп, которая слушала, открыв рот, — и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна тепла.

— Коул, — позвала я.

Он обернулся.

— Я... — начала я и замолчала. Что я хотела сказать? «Прости, что привела его сюда»? «Прости, что не могу быть с тобой»? «Прости, что я сломана»?

— Рыбу на обед закоптим, — сказала я вместо этого. — Или на ужин. Хоуп, не трогай зубы, порежешься.

Коул кивнул и отвернулся к морю. Я видела, как его плечи напряглись, но он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил. И это, наверное, было хуже всего.

Днём я пошла в город.

Солей жил своей обычной жизнью, словно ничего не случилось. Рыбаки чинили сети у причала, женщины таскали воду от колодца, дети носились между домами, играя в догонялки. Из трубы пекарни Марты поднимался белый дым. Всё как всегда. Мирно. Спокойно.

И посреди этого покоя — восемь чужаков, которые рыли землю у восточного забора.

Я окинула взглядом работающих — Бен, Лиам, Эшли, ещё несколько мужчин. Чуть поодаль, у кучи брёвен, стоял Самюэль, о чём-то переговариваясь с Грэгом. Завидев меня, он коротко кивнул и вернулся к работе — молчаливый, как всегда. Дэмиан и его люди работали. Совет распорядился, чтобы новоприбывшие отрабатывали своё пребывание, и, судя по всему, Дэмиан не спорил. Он стоял по колено в яме, с лопатой в руках, и методично вгрызался в каменистую землю. Рядом Бен и ещё двое мужчин вколачивали заострённые брёвна в лунки. Эшли таскала камни для укрепления основания.

Я смотрела на него — на его спину, обтянутую выцветшей рубашкой, на седину в тёмных волосах, на то, как двигались мышцы под кожей, когда он поднимал лопату, — и чувствовала, как внутри всё сжимается.

Он не видел меня. Или делал вид, что не видит.

Я развернулась и пошла к пекарне, ругая себя за то, что вообще остановилась. «Не смотри на него. Не думай о нём. Он — никто. Просто рабочие руки. Просто ресурс. Ты сама так решила. Так и действуй».

Марта встретила меня, как всегда, не оборачиваясь от печи.

— Пришла. Садись. Чай будешь?

— Буду.

Я опустилась на лавку. Здесь, в тепле, пропитанном запахом дрожжей и трав, было легче дышать. Марта поставила передо мной кружку, села напротив.

— Видела, как Дэмиан работает? — спросила она без предисловий.

— Нет.

— Ага. Конечно. — Марта усмехнулась, отхлебнула из своей кружки. — Я вчера к ним заходила. Хлеба отнесла. Люди как люди. Измученные, но держатся. Этот, рыжий, — Бен, кажется, — вежливый, спасибо сказал. Девушка, Эшли, — волчонком смотрит, но хлеб взяла. А этот... — она сделала паузу, глядя на меня поверх кружки, — даже не притронулся. Сидел в углу и смотрел в стену. Я видела, как он вчера на тебя глядел, когда ты мимо шла. Ты не заметила — ты вообще стараешься не замечать ничего, что связано с ним. А я заметила. Он смотрел так, словно ты — солнце, а он — человек, который всю жизнь прожил в пещере. И солнце это его ослепляет, жжёт, но он всё равно не может отвести взгляд.

Я сжала кружку так, что костяшки побелели.

— Марта, прекрати.

— Почему? Потому что правда глаза колет?

— Потому что ты не знаешь, что он сделал.

— Не знаю, — согласилась она. — И знать не хочу. Мне хватает того, что я вижу сейчас. А вижу я человека, который сломлен. Не опасно сломлен — он не бросится на людей, не навредит. Он сломлен изнутри. И эта сломленность, девочка, она тебе понятнее, чем что-либо ещё. Потому что ты сама такая же.

Я молчала. Марта вздохнула, встала, подошла к печи и вытащила лопатой готовый хлеб — круглый, золотистый, с хрустящей корочкой.

— Я не говорю, что ты должна его простить, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не говорю, что ты должна быть с ним. Я вообще ничего не говорю. Просто... не ври себе, Мэй. Ты привела его сюда не потому, что он «полезный ресурс». Ты привела его, потому что не могла иначе. Потому что где-то глубоко внутри, под всей этой ненавистью и болью, ты всё ещё... — она замолчала, подбирая слово, — ...связана с ним. И пока ты будешь это отрицать, ты будешь мучиться. Признаешь — станет легче. Не хорошо, нет. Но легче.

Я встала.

— Спасибо за чай.

— Мэй.

Я остановилась у двери.

— Он не просит у тебя прощения, — сказала Марта. — Ты заметила? Он вообще ничего не просит. Просто работает, молчит и смотрит в стену. Это, знаешь ли, хуже, чем если бы он умолял. Умолять — значит надеяться. А он не надеется. Он просто есть. Как камень. Как море. Как что-то, что всегда будет рядом, хочешь ты этого или нет.

Я вышла, хлопнув дверью сильнее, чем собиралась.

Вечером пришёл Оливер.

Он появился на пороге, когда я укладывала Хоуп спать. Девочка уже почти заснула, свернувшись калачиком под одеялом, и я как раз поправляла ей подушку, когда в дверь тихо постучали.

— Открыто, — сказала я.

Оливер вошёл, остановился у входа. Я сразу поняла — он пришёл не просто так. У него было то самое лицо, которое я хорошо знала: сжатые челюсти, желваки под кожей, прямой взгляд, в котором кипела едва сдерживаемая ярость.

— Поговорим? — спросил он.

— Хоуп спит.

— На улице.

Я вышла за ним на крыльцо. Солнце уже село, и над морем висела густая, осенняя темнота. Ветер стих, и было слышно только дыхание прибоя внизу и далёкий лай собак из города.

Оливер стоял ко мне спиной, глядя на море. Я молчала, ждала.

— Ты с ним говорила? — спросил он наконец.

— С кем?

— Не притворяйся.

— Нет, — сказала я. — Не говорила после того разговора в городском подвале.

— И не будешь?

— Не знаю.

Оливер резко развернулся. В его синих глазах — тех самых, что были у матери, — горел такой огонь, что я невольно отступила на шаг.

— «Не знаю»? — переспросил он. — Мэй, он держал тебя на цепи. Он бил тебя. Он... — он запнулся, не в силах произнести слово. — И ты говоришь «не знаю»?

— Оливер...

— Нет, дай я скажу. — Он шагнул ко мне, и я видела, как дрожат его руки. — Я молчал три дня. Три дня я смотрел, как этот ублюдок ходит по нашему городу, как он копает землю у нашего забора, как он дышит нашим воздухом. И я молчал, потому что ты попросила. Ты сказала: «Оливер, не трогай его. Это нужно для Солей». И я послушался. Потому что я всегда тебя слушаюсь. Потому что ты — моя сестра, и я верю тебе больше, чем себе.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Но сейчас я хочу спросить, — продолжил он тише, но от этого не менее яростно. — Зачем ты его привела? Настоящая причина, Мэй. Не про «защиту от орды». Настоящая.

Я смотрела на брата и не знала, что ответить. Потому что ответа у меня не было.

— Я не знаю, — сказала я честно.

— Не знаешь?

— Не знаю, Оливер. Когда я увидела его там, в городе... — я замолчала, подбирая слова. — Я думала, что убью его. Или что он убьёт меня. Или что мы просто разойдёмся, и я никогда больше его не увижу. Но он... он спас нас. Ты понимаешь? Он мог уйти. Его люди могли уйти. Они были в безопасности на галерее, они могли просто наблюдать, как нас жрут твари. Но он спрыгнул вниз.

— И что? — Оливер скривился. — Один хороший поступок перечёркивает всё остальное?

— Нет. Не перечёркивает.

— Тогда что?

Я посмотрела на море — чёрное, бескрайнее, сливающееся на горизонте с таким же чёрным небом.

— Когда он говорил со мной в подвале, — медленно сказала я, — он не просил прощения. Не оправдывался. Не пытался меня убедить, что изменился. Он просто рассказал, что с ним было. И предложил помощь.

— И ты поверила?

— Я не знаю, верю ли я. Но я видела его глаза, Оливер. Там, в городе, когда он узнал меня. Там была не ярость и не одержимость. Там было что-то другое. Что-то... — я запнулась, — ...сломанное.

Оливер молчал. Я видела, как он борется с собой — сжимает и разжимает кулаки, дышит тяжело, рвано.

— Я ненавижу его, — сказал он наконец. — Всеми потрохами ненавижу. За то, что он сделал с тобой. За то, что ты стала вот такой — закрытой, холодной, чужой. За то, что ты не можешь быть счастливой с Коулом, который любит тебя по-настоящему. За то, что Хоуп никогда не узнает нормального отца. За всё это.

— Я знаю.

— Но я не убью его. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Не сейчас. Потому что ты просишь. Но если он хоть раз — хоть раз, Мэй, — посмотрит на тебя так, как смотрел раньше, я прикончу его. И плевать на Совет, на орду, на всё.

Он развернулся и пошёл прочь в темноту. Я осталась стоять на крыльце, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри всё дрожит.

«Ты привела его, потому что не могла иначе», — сказала Марта.

Она была права.

Ночью мне снова приснился он.

Не кошмар. Не цепи, не тёмная комната, не его руки на моём горле. Другое.

Мы сидели на берегу — там, у скал, где Коул ловил каменного окуня. Море было спокойным, серо-голубым, как глаза Хоуп. Пахло солью и водорослями. Он сидел рядом, не прикасаясь ко мне, просто смотрел на воду. И молчал. Я тоже молчала. И в этом молчании было что-то странное — не напряжение, не страх, а покой.

Я проснулась в четыре утра с мокрыми от слёз щеками и ненавистью к себе такой силы, что меня затошнило.

Я встала, накинула куртку и вышла на крыльцо. Ночь была холодной, ветреной — море шумело внизу, билось о скалы, словно пыталось разломать их на куски. Звёзд не было видно за облаками. Только темнота, плотная, почти осязаемая.

Я стояла и смотрела в эту темноту, и думала о том, что Марта сказала про Дэмиана: «Он просто есть. Как камень. Как море».

А ещё она сказала: «Он не надеется».

И это — я вдруг поняла с пугающей ясностью — было самым страшным. Если бы он надеялся, если бы он пытался меня вернуть, я бы знала, что делать. Оттолкнуть. Ударить. Убить, если понадобится. Но он не давал мне повода. Он просто был. Работал, молчал, смотрел в стену. И от этого бездействия, от этого отсутствия претензий моя ненависть не находила выхода. Она копилась внутри, отравляла меня, превращалась в яд, который разъедал меня.

«Признаешь — станет легче».

Я сунула руку в карман и нащупала гладкий чёрный камешек — подарок Хоуп. Я сжала его в кулаке и закрыла глаза.

«Я не прощу тебя. Никогда. Но я признаю: ты здесь. Ты есть. И я не могу это изменить».

Это было не прощение. Даже не принятие. Просто... констатация факта.

Я выдохнула и открыла глаза. Ночь оставалась такой же тёмной и холодной. Море — таким же шумным и бескрайним. Ничего не изменилось.

Утром я пошла к восточному забору.

Не потому, что хотела его видеть. Просто нужно было проверить, как идут работы по укреплению. Имею право.

Я повторяла это себе всю дорогу, пока шла по пыльной дороге к забору. Утро было серым, ветреным — море штормило, и волны с грохотом разбивались о скалы. Пахло солью, рыбой и приближающимся дождём.

Они уже работали. Я остановилась поодаль, у старого дерева, и стала смотреть.

За три дня они сделали много. Забор на восточном участке — тот самый, где брёвна подгнили и требовали замены, — был укреплён новыми опорами. Земля вокруг врыта, утрамбована, укреплена камнями. Видно было, что работают они умело и слаженно — без лишней суеты, без споров, каждый знает своё дело.

Дэмиан снова копал. Яма, в которой он стоял вчера, стала глубже — теперь он был в ней почти по пояс. Лопата в его руках двигалась размеренно, ритмично: вгрызалась в землю, поднимала комья, отбрасывала в сторону. И снова. И снова. Как машина. Как что-то, что не чувствует усталости.

Я смотрела на его руки — те самые, что когда-то держали меня на цепи, били, стаскивали одежду, сжимали горло. Теперь они были в земле, в грязи, в мозолях и ссадинах. Эти руки строили укрепления для места, которое стал моим домом.

Ирония, от которой хотелось смеяться. Или плакать.

Он, должно быть, почувствовал мой взгляд. Лопата замерла. Он медленно выпрямился, повернул голову.

Наши глаза встретились.

Всего на секунду. Может, на две. Но этого хватило. Я снова увидела то, что видела в городе — ту самую огромную, всепоглощающую усталость и что-то ещё.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Не сделал ни одного движения, которое можно было бы истолковать как попытку сблизиться. Просто смотрел — прямо, спокойно, без ожидания. Как смотрят на море.

Первой отвела взгляд я.

Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как колотится сердце и горят щёки. «Дура. Какая же ты дура, Мэй. Зачем ты пошла? Что ты хотела увидеть?»

Днём я взяла Хоуп и пошла к Марте.

Девочка скакала впереди, размахивая пучком каких-то цветов, которые она нарвала у обрыва. Жёлтые, мелкие, похожие на маленькие солнышки. Она называла их «мамины цветочки», потому что они напоминали ей мои волосы. Когда-то давно, когда у меня ещё были длинные волосы.

— Мам, а почему у тебя волосы короткие? — спросила она, обернувшись на бегу.

— Так удобнее, — ответила я автоматически.

— А длинные неудобные?

— В рейдах — да. Мешают.

— А что такое рейды?

Я вздохнула. Хоуп задавала вопросы с той же неумолимостью, с какой море точит скалы. Капля за каплей, вопрос за вопросом — и рано или поздно любая защита рушится.

— Рейды — это когда мы ходим в лес или в опустевшие города за припасами, — сказала я. — За едой, за одеждой, за лекарствами.

— Там опасно?

— Иногда.

— А почему ты ходишь, а другие нет?

— Потому что я умею.

Хоуп на мгновение задумалась, потом кивнула, принимая ответ, и побежала дальше. Я смотрела ей вслед и думала о том, что однажды она спросит об отце. По-настоящему спросит — не «где папа», а «кто мой папа и почему его нет». И что я ей скажу? «Твой отец — человек, который держал меня на цепи, а теперь копает землю у восточного забора»?

Меня передёрнуло.

У пекарни Хоуп сразу же убежала к курятнику — смотреть, не снесли ли куры яйца. Я вошла внутрь.

Марта была не одна. За столом, с кружкой чая в руках, сидела Эшли.

Я замерла на пороге. Девушка подняла голову, и наши взгляды встретились. У неё были тёмные, почти чёрные глаза — цепкие, настороженные, как у дикого зверя, который не знает, чего ожидать от человека. Короткие волосы торчали в разные стороны, на скуле желтел старый синяк. Одежда — мешковатая, явно с чужого плеча.

— Здрасьте, — сказала она хрипло.

— Здравствуй.

Я прошла и села на своё обычное место. Марта, как ни в чём не бывало, поставила передо мной кружку.

— Вот, познакомься, — сказала она, кивая на Эшли. — Женщина из группы Дэмиана. Хлеб пришла попросить. У них там с едой негусто.

— Совет выделил им паёк, — сказала я.

— Выделил, — согласилась Марта. — Три рыбины на восемь человек и мешок крупы. На неделю. Очень щедро.

Я промолчала. Я знала, что Совет не слишком рад чужакам и выделил им минимум — просто чтобы не сказали, что бросили умирать с голоду. Но влезать в это я не хотела. У меня своих проблем хватало.

Эшли молча пила чай, глядя в стол. Я рассматривала её — худые руки, заострившиеся скулы, тени под глазами. Она выглядела так, словно не спала и не ела нормально уже очень давно.

— Давно ты с ними? — спросила я.

— Полгода, — ответила она, не поднимая глаз.

— Как вы выживали?

— По-разному. — Она пожала плечами. — Где-то находили припасы, где-то охотились. Пару раз натыкались на других выживших.

— А в мёртвом городе как оказались?

Эшли подняла глаза. В них мелькнуло что-то — не враждебность, скорее усталость от вопросов.

— Шли на сигнал. Как вы. Думали, там поселение. Ошиблись.

— Твари?

— Их много. Мы застряли в том районе на месяц. Дэмиан выводил нас несколько раз, но твари будто ждали. Каждый раз, когда мы пытались уйти, они отрезали пути. Словно кто-то ими управлял.

Я вспомнила слова Маркуса — того выжившего, которого мы нашли в цехе. Он говорил то же самое: твари организованы, координируются, будто у них есть вожак. И ещё он говорил про Ущелье.

— Ты знаешь что-нибудь про Ущелье? — спросила я.

Эшли посмотрела на меня долгим взглядом. Потом медленно покачала головой.

— Только то, что слышала от других. Говорят, там что-то есть. Что-то, откуда они приходят.

Мы замолчали. Марта возилась у печи, делая вид, что не слушает, но я знала — она слышит каждое слово.

— А Дэмиан? — спросила я, сама не зная зачем. — Он... как он?

Эшли снова подняла глаза. В них промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Он не спит, — сказала она тихо. — Почти не ест. Работает как проклятый, пока не свалится. А когда сваливается — лежит и смотрит в потолок и молчит. Иногда говорит что-то по делу — про работу, про еду, про маршруты. Но о себе — никогда. О прошлом — никогда. Мы знаем только, что он откуда-то из Элизиума, что у него там что-то случилось. И всё.

Я сжала кружку. «Что-то случилось». Если бы она знала, что именно.

— Ты его боишься? — спросила я.

Эшли задумалась.

— Нет, — сказала она наконец. — Не боюсь. Он... странный, но не опасный. Он нас вытащил. Рисковал собой — не ради себя, ради нас. Я не знаю, каким он был раньше, но сейчас он... — она запнулась, подбирая слово, — ...сломанный. Как и все мы.

«Сломанный». Это слово преследовало меня последние года.

Я посмотрела на неё — на эту измученную женщину с глазами человека, привыкшего к потерям, которая полгода скиталась по мёртвым землям с человеком, когда-то бывшим моим мучителем. И вдруг поняла: она не враг. Она просто выжившая. Как я. Как все мы.

— Если вам нужна еда, — сказала я, — приходи ко мне вечером. У меня есть вяленая рыба и немного овощей. Поделюсь.

Эшли посмотрела на меня с недоверием.

— Правда?

— Правда. Я не обещаю, что накормлю всю вашу группу, но что-нибудь дам.

Она кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на благодарность. Потом она встала, попрощалась с Мартой и вышла.

Я осталась сидеть, глядя в свою кружку.

— Вот видишь, — сказала Марта, не оборачиваясь от печи. — Уже прогресс.

— Какой прогресс?

— Ты только что предложила помощь людям, которые пришли с ним. А завтра, глядишь, и с ним самим заговоришь.

— Не дождёшься.

Марта хмыкнула и ничего не ответила.

Вечером, когда солнце уже садилось и море стало золотисто-розовым, я сидела на крыльце и смотрела, как Хоуп играет с камешками. Она раскладывала их по размеру, цвету, форме — у неё была целая система, понятная только ей одной.

— Мам, смотри, этот похож на дельфина, — она протянула мне серый, обкатанный волнами камень.

— Правда, похож.

— А этот — на луну. — Белый, почти круглый.

— Тоже похож.

Хоуп замолчала, разглядывая свои сокровища. Потом подняла голову и спросила:

— Мам, а тот дядя, который копает у забора, — он кто?

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро.

— Какой дядя?

— Ну, тот, с тёмными волосами. Он всё время копает. Я его видела, когда мы с дядей Коулом на берег ходили.

— Это... — я запнулась. — Это один из чужаков. Они пришли недавно. Будут жить в Солей.

— А как его зовут?

Я хотела солгать.

— Я не знаю, — сказала я.

— Он хороший?

Я посмотрела на дочь — на её огромные, доверчивые глаза, на светлые волосы, на чумазые щёки. Что я могла ей сказать? «Он чудовище»? «Он твой отец, но он делал со мной ужасные вещи»? «Я не знаю, кто он теперь»?