Привкус пепла

Глава 6. Чужой среди своих

Дождь лил третьи сутки.

Не тот сильный ливень, что барабанит по крыше, заставляя забиться под одеяло и слушать, как мир снаружи превращается в аквариум. Нет. Мерзкая, прибрежная морось — такая мелкая, что кажется, будто воздух сам по себе мокрый. Она умудрялась просачиваться под любую одежду, затекать за шиворот, превращать землю под ногами в серое чавкающее месиво, и моё настроение в такое же серое и чавкающее.

Я стояла на крыльце, натянув капюшон до самого носа, и смотрела, как струйки воды сбегают по соломенной крыше. Хоуп ещё спала — после вчерашней беготни с Коулом по берегу она вырубилась, даже не дождавшись ужина, и теперь свернулась калачиком под одеялом, прижимая к груди Хоуп.

Море внизу сливалось с небом в одну сплошную серую массу, и только белые барашки волн напоминали, что где-то там есть горизонт. Чайки попрятались. Умные птицы.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют горячий отвар из трав, и молятся, чтобы крыша не протекла. Но я, как человек, имевший глупость привести в Солей восьмерых чужаков и теперь, по логике вещей, за них отвечающий, натянула сапоги и побрела по грязи в сторону восточного забора — проверять, как там наши дорогие гости.

Гости. Надо же. Всего неделю назад это слово означало для меня кого-то, кто заходит на огонёк, приносит рыбу или сплетни, выпивает кружку и уходит восвояси. Теперь оно означало восемь человек, которые поселились в старом рыбацком сарае и смотрели на мир так, словно в любой момент ждали удара в спину. И один из них был человеком, которого я мечтала забыть все последние пять лет.

Прекрасное утро для прогулки. Просто великолепное.

Сарай, который Совет выделил чужакам, стоял на отшибе — там, где восточный забор подходил почти вплотную к скалам. Место было продуваемое всеми ветрами, с вечно мокрой крышей и земляным полом, который в дождь превращался в болото. Идеальное жильё для тех, кого не особо ждали. Я бы на их месте уже прокляла всё и ушла куда глаза глядят. Но они не уходили. Копали, таскали камни, укрепляли забор и молчали. Много молчали. Так много, что это начинало действовать на нервы даже мне, а я-то уж привыкла к тишине.

Когда я подошла, работа уже кипела. Дождь им не помеха, подумаешь, вода хлещет с неба. Люди Дэмиана были на ногах с рассвета, хотя какой там рассвет в такую погоду — просто серый полумрак сменился чуть менее серым полумраком.

Бен — рыжеволосый здоровяк с коротким ёжиком волос и обветренным лицом — вколачивал в землю заострённые колья. Его движения были размеренными, почти ленивыми, но я уже заметила: за этой кажущейся медлительностью скрывалась экономная, точная сила. Он не тратил ни одного лишнего движения. Человек, привыкший выживать и знающий цену каждому вдоху.

Рядом с ним возился Лиам — тощий парень с вечно испуганными глазами, которого мы вытащили из мёртвого города. Он таскал камни от скал к основанию забора, спотыкался, ронял их, снова поднимал. Бледная кожа, несмотря на холод, блестела от пота, русые волосы прилипли ко лбу. Он озирался каждые несколько секунд — привычка, от которой, наверное, никогда не избавится. Человек, переживший слишком много ужаса, чтобы когда-нибудь снова почувствовать себя в безопасности.

Эшли — тёмные волосы торчали во все стороны, на скуле желтел старый синяк — месила глину в ведре. Готовила раствор для кладки. Её движения были резкими, почти злыми, словно она вымещала на глине что-то, чему не могла дать выхода. Я её понимала. Слишком хорошо понимала.

Другие, чьих имён я пока не запомнила — или не захотела запоминать, — таскали брёвна и камни, укрепляя основание забора. Молчаливые тени, привыкшие подчиняться и не задавать вопросов.

И он.

Дэмиан стоял по колено в яме и методично выбрасывал наверх комья мокрой земли. Его рубашка промокла насквозь, прилипла к спине, обрисовывая мышцы и выступающие позвонки. Седины в тёмных волосах стало будто больше, хотя, может, мне просто казалось — в этом сером свете всё выглядело блёклым и выцветшим. Он работал как машина — вгрызался лопатой в землю, поднимал, отбрасывал, снова вгрызался. Ритмично, монотонно, без единого лишнего движения. Словно пытался докопаться до чего-то, что лежало глубоко под землёй. До ада, не иначе.

Я остановилась поодаль, под навесом старой рыбацкой хибары, которую не сносили только потому, что она служила складом для ржавых сетей. Отсюда было удобно наблюдать, оставаясь незамеченной. Трусливо? Возможно. Но у меня было оправдание: я отвечаю за этих людей перед Советом и должна оценивать эффективность работ, а не пялиться на бывшего мучителя. Да, именно так.

И всё же я пялилась.

На его руки. Те самые руки. Сейчас они сжимали черенок лопаты — грубой, самодельной, с потрескавшимся деревом. Я смотрела на его пальцы, на побелевшие костяшки, на грязь, забившуюся под ногти, и пыталась совместить эту картинку с той, что хранилась в моей памяти. Руки, сжимавшие мои запястья. Руки, застёгивавшие цепь. Руки, причинявшие боль.

Теперь они копали землю для защиты места, которое стало моим домом.

Он, должно быть, почувствовал мой взгляд. Лопата замерла на полпути. Он медленно выпрямился — спина разогнулась с тихим хрустом позвонков, — повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Я не отвела взгляд. Это было бы поражением. Я просто смотрела в ответ, стараясь, чтобы лицо оставалось каменным.

Он не сделал ни одного движения, которое можно было бы истолковать как попытку сблизиться или продемонстрировать смирение. Просто смотрел устало и спокойно. Как смотрят на море, которое никогда не будет твоим.

Первым отвёл взгляд он.

Опустил голову, взялся за лопату и снова начал копать. Так же ритмично, так же монотонно. Словно ничего не произошло. Словно я была не более чем частью пейзажа.

Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как колотится сердце и горят щёки. Хотя холода хватало, чтобы остудить любой жар.

Дура. Какая же я дура. Зачем я пошла? Что хотела увидеть, как он страдает? Он и так страдает — это видно невооружённым глазом, достаточно посмотреть на его ввалившиеся щёки и мешки под глазами. Что он изменился? Это тоже видно — прежний Дэмиан никогда бы не стал копать землю для чужих людей, он бы приказал копать другим, а сам стоял бы рядом и смотрел с тем самым собственническим выражением, от которого у меня до сих пор сводило живот.

Нет. Я хотела увидеть что-то другое. Что-то, в чём боялась признаться даже себе.

Я хотела увидеть, что он всё ещё смотрит на меня.

И когда он посмотрел пусто, устало, без надежды, — я почувствовала не облегчение, а... разочарование.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Днём меня вызвали на Совет.

Не как члена — я никогда им не была и, честно говоря, не стремилась. Хватало мне и того, что я командую разведгруппой и отвечаю за безопасность периметра. Но когда речь зашла о чужаках, Элинор прислала мальчишку-посыльного с запиской: «Ждём на складе. Вопрос по твоим подопечным».

«Твоим». Замечательно. Я ещё и опекун для взрослых людей, один из которых — мой бывший мучитель. Карьерный рост, о котором я не просила. Может, мне ещё зарплату попросить? Хотя какая тут зарплата — лишняя рыбина к пайку, и то спасибо.

Рыбный склад встретил меня привычным запахом соли, старого дерева и керосина. Трое членов совета уже сидели на своих местах: Элинор, прямая как палка, со спицами в руках (сегодня она вязала что-то серое и бесформенное — под цвет погоды, похоже); Кент, рыжебородый здоровяк, который разглядывал карту побережья с таким видом, будто она его лично оскорбила; и дед Лукас, который, казалось, дремал, привалившись к стене. Его выцветшие глаза были закрыты, но уголок рта чуть подрагивал — не то тик, не то усмешка.

Для меня поставили табурет сбоку, не за общий стол. Правильно. Я здесь не хозяйка, я — докладчик. Или, точнее, докладчица. Или просто «та, которая притащила в посёлок кучу чужаков и теперь должна за это отвечать».

— Садись, Мэй, — Элинор кивнула на табурет, не отрываясь от вязания. Спицы мелькали в её сухих пальцах с какой-то гипнотической размеренностью. — Разговор о твоих гостях.

Я села, стараясь держать спину прямо. Внутри всё сжалось. Я знала, что этот разговор будет непростым. Люди в Солей не любят чужаков. А тут целая группа незнакомцев, которые ещё и выглядят так, словно сбежали из кошмара.

— Провизия для новоприбывших, — начала Элинор. — Выделенный паёк подходит к концу. Три рыбины на восемь человек и мешок крупы — это на неделю. Мы должны решить: увеличивать или оставить как есть.

— Увеличивать? — хмыкнул Кент, отрываясь от карты. — С какой стати? Они чужаки. Мы их приютили, дали крышу над головой — какую есть, — работу дали. Пусть отрабатывают. Если увеличим паёк, остальным меньше достанется. Зима на носу, у нас каждый кусок на счету.

Он посмотрел на меня с прищуром, ожидая возражений. Я молчала, считая про себя до пяти. Спорить с Кентом в лоб — всё равно что биться головой о скалу. Скале всё равно, а голова потом болит.

— Они работают больше многих наших, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без личных эмоций. — Восточный забор укреплён на две трети быстрее, чем мы планировали. Я там была сегодня утром — они в грязи по колено, и никто не ноет. Если бы не они, мы бы до холодов не управились.

— Ты их защищаешь? — Кент подался вперёд, и его рыжая борода воинственно топорщилась.

— Я докладываю факты. Вы поставили меня отвечать за них — я отвечаю. И говорю: они полезны. Очень полезны. Их лидер знает повадки мутантов, его люди обучены. В случае атаки они будут на нашей стороне. Но если они ослабнут от голода, толку от них будет мало.

— Лидер, — повторила Элинор, и её спицы застучали быстрее. — Дэмиан. Ты знала его раньше, верно? В Элизиуме.

Внутри всё похолодело. Я заставила себя сохранять спокойствие.

— Знала. Давно.

— И что он за человек? Нам нужно понимать, кому мы доверяем укрепления.

Что я могла сказать? «Он держал меня на цепи и насиловал, но теперь кажется сломленным и пытается искупить вину»? Отличная рекомендация. Совет точно обрадуется. Может, ещё в красках описать, как он входил в мою комнату по ночам?

— Сложный, — ответила я наконец, тщательно подбирая слова. — В прошлом он совершал серьёзные ошибки. Но сейчас он не опасен для Солей. Он хочет защищать это место. Я видела его в бою — он эффективен и не трус. Его люди ему доверяют, а они не похожи на дураков.

Элинор переглянулась с Кентом. Лукас по-прежнему сидел с закрытыми глазами, но уголок его рта чуть дрогнул — определённо усмешка.

— Люди недовольны, — сказала Элинор, откладывая вязание. — Ко мне вчера приходили женщины с причала. Говорят, дети боятся чужаков. Шепчутся, что у них «дурной глаз», что рыба ушла от берега из-за них.

— Рыба ушла, потому что шторм, — сказала я. — А не потому что кто-то сглазил. Люди всегда ищут виноватых, особенно когда страшно.

— Именно, — подал голос дед Лукас, не открывая глаз. — Страшно всем. Мутанты активизировались. Чужаки — удобная мишень для страха. Так было всегда, так будет. Ты, девочка, этого не изменишь.

Он снова замолчал, и я уже думала, что он опять задремал, но он вдруг добавил:

— А работники они хорошие. Я вчера ходил смотреть. Тот, чернявый, с сединой, — он яму копает так, будто хочет до центра земли докопаться. Уважаю.

Я стиснула зубы. Даже Лукас заметил. Все замечают. Один только Дэмиан продолжает копать с таким видом, будто ему всё равно, смотрит на него кто-то или нет.

Элинор вздохнула и взялась за вязание снова.

— Я понимаю, что они полезны. Но мы не можем игнорировать настроения в поселении. Если напряжение будет расти, это плохо кончится. Может, стоит расселить их? Разбросать по разным домам, чтобы они не держались такой сплочённой группой?

Я помолчала, обдумывая её слова. В прошлый раз я бы упёрлась — сказала бы, что они не согласятся, что это подорвёт их доверие, что сплочённость группы важна. Но сейчас... сейчас я видела в этом смысл. Они сидели в своём сарае на отшибе, как прокажённые, и с каждым днём пропасть между ними и жителями только росла. Если их расселить — не в центр, конечно, но по разным домам на окраине, — они волей-неволей начнут общаться с соседями. Перестанут быть «теми чужаками из сарая» и станут просто новыми соседями. Беном, который живёт у колодца. Эшли, которая плетёт корзины на крыльце. Дэмианом... с Дэмианом сложнее, но и его можно куда-нибудь пристроить.

— Я согласна, — сказала я.

Кент удивлённо поднял бровь. Элинор чуть наклонила голову, разглядывая меня с новым интересом.

— Согласна? — переспросила она. — А как же «они не согласятся, они уйдут»?

— Уйдут, если мы попытаемся их разлучить насильно, — ответила я. — Но если предложить это как улучшение условий — нормальное жильё вместо сарая с дырявой крышей, — они, скорее всего, согласятся. Особенно если мы дадим им выбор: остаться в сарае или перебраться в дома. Никто не любит, когда его загоняют в угол. Но если дать человеку возможность самому решить, он часто выбирает то, что выгодно.

Лукас хмыкнул, не открывая глаз:

— Умно. Дать им почувствовать, что они сами так захотели. Старый трюк.

— Не трюк, — возразила я. — Просто здравый смысл. Я поговорю с Дэмианом. Объясню, что расселение поможет его людям быстрее стать частью общины. Что так у них будет больше шансов пережить зиму — в сарае они замёрзнут насмерть. Думаю, он согласится.

— А если нет? — спросил Кент.

— Тогда будем думать дальше. Но я почти уверена, что он поймёт.

Элинор кивнула, и её спицы снова застучали.

— Хорошо. Тогда так и поступим. Ты, Мэй, займёшься расселением. Подберёшь дома — пустующие или те, где есть свободные комнаты. Поговоришь с хозяевами. И с чужаками. Докладывать будешь мне лично.

— Договорились.

— И паёк всё равно увеличим, — добавила она. — Пусть видят, что их ценят. Кент, распорядись насчёт двойной нормы.

Кент кивнул, хоть и без особого энтузиазма. Совет перешёл к другим вопросам — обсуждению запасов на зиму и графика патрулей, — но я уже не слушала. Внутри всё кипело, но по-другому, чем раньше. Я сама только что согласилась разбросать его людей по посёлку. А значит, он тоже будет жить где-то отдельно. Не в сарае, где я могла наблюдать за ним издалека, не приближаясь. А в доме. Возможно, совсем рядом. Возможно, я буду встречать его каждый день у колодца или на рынке.

Прекрасная перспектива. Просто замечательная.

Но это был правильный шаг. Для жителей Солей. Для чужаков. И, наверное, для меня самой — хотя признаваться в этом было мучительно.

После Совета я пошла к Марте. Не потому, что хотела чаю, хотя чай был бы кстати. А потому, что в пекарне всегда было тепло и пахло домом, и можно было просто сидеть и молчать, и никто не требовал от тебя решений.

Пекарня Марты стояла в центре посёлка — приземистое каменное здание с большой печью. Запах свежего хлеба чувствовался за два квартала, даже в дождь. Я толкнула дверь и вошла в тепло, пропитанное ароматами дрожжей, трав и корицы.

Марта возилась у печи, когда я вошла. Она не обернулась, только хмыкнула:

— Пришла. Садись. Вид у тебя, как у утопленницы.

— Спасибо за комплимент, — буркнула я, опускаясь на лавку.

— Это не комплимент, это диагноз. Чай будешь?

— Буду.

Она поставила передо мной глиняную кружку с горячим чаем, пахнущим мятой и чем-то успокаивающим. Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло медленно просачивается сквозь кожу, прогоняя озноб, который я даже не замечала.

Марта села напротив, вытирая руки о передник. Её цепкие тёмные глаза пробежались по моему лицу, и я знала — она видит всё. Тени под глазами, искусанные губы, напряжённые плечи. От неё ничего не скроешь. Иногда это раздражало.

— На Совете была?

— Вызывали.

— Про чужаков решали?

— Решали.

— И?

— Увеличили паёк. Меня оставили ответственной. И велели сделать так, чтобы люди перестали их бояться.

Марта хмыкнула и отхлебнула из своей кружки.

— Логично. Ты их привела, тебе и нянькаться. А как ты заставишь людей не бояться? Дэмиана пошлёшь детям сказки рассказывать?

Я поперхнулась чаем. Представила эту картину: Дэмиан, с его мрачной физиономией и руками, которыми он меня душил, сидит в кругу детей и читает им «Приключения Тома Сойера». Абсурд. Полный, кромешный абсурд.

— Очень смешно.

— А я и не шучу, — Марта отставила кружку и посмотрела на меня серьёзно. — Страх возникает от незнания. Люди боятся того, чего не понимают. Если чужаки будут сидеть в своём сарае и молчать, страх будет только расти. Им нужно выходить к людям. Разговаривать, показывать, что они не кусаются.

Я вздохнула. В словах Марты был резон, но как его реализовать? Как заставить Дэмиана, который и так едва смотрит на меня, выйти в центр посёлка и изображать дружелюбие? Он даже со своими людьми почти не разговаривает — только короткие приказы и редкие фразы.

— Я видела, как они работают, — сказала Марта, меняя тон. — Дэмиан у них главный?

— Да.

— Глаза у него мёртвые, как у рыбы, которую выбросило на берег. Он опасен?

Я помолчала. Вопрос был простым, но ответ нет.

— Он полезен, — сказала я наконец. — Это всё, что имеет значение.

Марта посмотрела на меня долгим взглядом, потом медленно покачала головой.

— Полезен... А ты смотришь на него так, будто ждёшь, что он вот-вот бросится на тебя. Но он не бросается. И это, девочка, пугает тебя сильнее, потому что с врагом всё ясно — его можно убить. А с тем, кто просто есть... что делать с ним?

Я резко поставила кружку на стол. Чай плеснулся через край, но я даже не заметила.

— Я не обязана с ним что-то делать. Он — ресурс.

— Топором можно и дрова рубить, и голову снести, — тихо сказала Марта. — Всё зависит от рук. Ты уверена, что знаешь, в каких руках этот топор сейчас?

Я встала.

— Спасибо за чай.

— Мэй.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

— Он не просит у тебя прощения, — сказала Марта. — Ты заметила? Он вообще ничего не просит. Просто работает, молчит и смотрит в землю. Это, знаешь ли, хуже, чем если бы он умолял. Умолять — значит надеяться. А он не надеется. Он просто есть. Как что-то, что всегда будет рядом, хочешь ты этого или нет.

Я вышла, хлопнув дверью сильнее, чем собиралась. Дождь встретил меня холодными каплями на разгорячённом лице. Я стояла под навесом пекарни, сжимая кулаки, и пыталась успокоить дыхание.

«Как что-то, что всегда будет рядом».

Чёртова Марта с её чёртовой мудростью.

Вечером, когда дождь наконец стих и небо окрасилось в грязно-серые сумерки, я сидела на крыльце и смотрела, как Хоуп возится у порога. Она нашла где-то старую, ржавую жестянку из-под консервов, набила её землёй и теперь сосредоточенно втыкала в неё пучок сорной травы, которую нарвала у забора.

— Это будет сад, — объявила она, не поднимая головы. — Тут будут расти цветы. И ещё я посажу туда камешки, чтобы они тоже росли.

— Камешки не растут, — заметила я машинально.

— У меня растут, — отрезала она с непоколебимой уверенностью пятилетнего человека, который точно знает, как устроен мир.

Я не стала спорить. Хоуп выдернула из жестянки особенно кривую травинку, отбросила её в сторону и принялась утрамбовывать землю пальцем. Светлые волосы падали ей на лицо, и она то и дело сдувала их с губ, смешно оттопыривая нижнюю челюсть. На щеке, прямо у носа, темнело пятно от земли, но она этого не замечала.

Она вытащила из кармана маленький плоский камешек, положила его поверх земли и заботливо присыпала сверху сухой травинкой.

— Это будет дом для жука, — пояснила она. — Когда я найду жука, он будет тут жить.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Однажды она узнает правду.

Я не хотела, чтобы она знала. Вообще. Никогда.

Не потому, что боялась, что он причинит ей боль — хотя этот страх никуда не делся, он просто затаился где-то в глубине, как старая заноза. Я боялась другого. Я боялась, что он окажется... хорошим отцом.

Эта мысль была невыносимой, потому что если он сможет быть хорошим отцом — заботливым, внимательным, тем, кто учит жизни и смотрит с благоговением, — значит, он всегда мог им быть. Я не хотела давать ему этот шанс. Не хотела, чтобы Хоуп увидела в нём то, что когда-то увидела я — перед тем, как всё превратилось в ад. Ту иллюзию нежности, за которой скрывалась клетка. Потому что Хоуп, в отличие от меня, не сможет распознать эту ловушку. Она ребёнок. Она верит, что люди хорошие, пока не докажут обратное.

Возможно, он действительно стал бы хорошим отцом. Роль отца могла бы подойти ему лучше, чем роль партнёра, потому что в роли партнёра он провалился с треском, разрушив меня до основания. Но я не собиралась проверять эту теорию на собственной дочери. Хватит с меня экспериментов и надежд, которые разбиваются о реальность.

Хоуп не узнает. Я сделаю всё, чтобы не узнала. Пусть лучше думает, что её отец умер где-то в лесу, сгинул в Ущелье, исчез без следа. Пусть лучше живёт с этой пустотой, чем с правдой о том, кем он был. И кем, возможно, до сих пор является — где-то там, под слоем грязи, седины и показного смирения.