Wellmania. Злоключения в поисках ресурса

Возможно, из моих клеток сейчас выходят препараты, копившиеся в теле много лет, – вещества, валиум, таблетки для снижения веса. Торопясь закончить роман, я злоупотребляла панадолом, напроксеном, антималярийными и гипотензивными средствами. В удушливом полуденном помрачении, скорчившись на мятых, быстро отсыревающих от пота простынях, я пытаюсь представить, что творится в моем организме. Там, наверное, 2007 год, время застыло на трех часах ночи, а я по-прежнему отрываюсь в одном из клубов в Шордиче. Та самая таблетка наконец, много лет спустя, готова покинуть мое тело. Все эти годы она сидела в моих тканях… хм… интересно, где? В общем, где-то. Но теперь нам пора распрощаться. Таинственная сила голода вытянула из моей крови химическое соединение, и оно пока курсирует по сосудам, словно дрейфующая мина. Я не ловлю кайф. Я не размахиваю руками, как сумасшедшая, и не признаюсь в любви всему миру. У меня жесточайшее похмелье.

В интернете также пишут, что боль в спине может быть связана с давней травмой или болезнью. Привет из прошлого? Пятнадцать лет назад, в Дублине, я попала в больницу, когда незалеченный цистит перешел в воспаление почек. Теперь, в Бонди, я узнаю́ те ощущения. Здравствуй, боль, старая подруга. Она тупая, приглушенная, словно у меня внутри ушиб или растянута какая-то очень глубокая мышца.

Неужели это и есть «целительный кризис», о котором столько пишут блогеры? Они уверяют, что голодание растворяет или изгоняет поврежденные клетки тела – например, на месте старой травмы – и перераспределяет питательные вещества. Иными словами, я исцеляюсь и очищаюсь изнутри. Именно этот процесс метафорически описывает Джаред Сикс, когда говорит, что голодающий организм похож на магазин, закрывшийся на инвентаризацию и уборку.

Но что, если боль в мышцах и суставах – вовсе не признак исцеления, а симптом недоедания? На медицинских сайтах вроде LiveStrong и MedlinePlus я читаю: «Мышечные боли могут быть вызваны недостатком питательных веществ в организме. В частности, мышечные боли нередко возникают из-за нарушения баланса электролитов, связанного с дефицитом калия и кальция».

Эта теория противоречит романтическому утверждению велнес-блогеров, будто застарелые болезни и травмы лечатся голоданием.

Доцент Аманда Салис тоже скептически относится к идее «целительного кризиса». Она весьма натуралистично описывает процесс голодания:

«Когда вы голодаете или держите предельно строгий пост, организм начинает пожирать сам себя. В поисках энергии он ест кости, мышцы и органы. Он закусывает печенью и селезенкой. А что касается отмерших тканей, которые якобы растворяются при голодании, то они вышли бы и сами по себе. “Целительный кризис” выдуман, чтобы успокоить вас, пока организм борется с голодом – его он воспринимает как смертельную угрозу, точно зная: жизнь впроголодь рано или поздно закончится гибелью».

С травяным чаем я получаю около 250 калорий в день, так что в организм все-таки поступают какие-то питательные вещества и энергия. Но если отказаться от еды надолго, то не исключена голодная смерть.

Когда все, что у вас остается, – это собственное тело, когда оно становится единственным орудием вашей воли, единственной формой протеста, вы можете уморить его голодом, искромсать или поджечь. Тело принадлежит только вам, и если в полицейском участке, больнице или тюрьме отнимут шнурки, простыни, лезвия, таблетки и полиэтиленовые пакеты – то есть другой путь: отказаться от еды и уйти на своих условиях. Голодание убивает.

В 1950-х и 1960-х годах полное воздержание от пищи применяли в рамках экспериментальных программ по борьбе с ожирением. Несколько пациентов умерли от сердечной недостаточности.

В 2010 году американка из штата Флорида скончалась от остановки сердца после трехнедельного голодания. В 2017 году в одну из британских клиник поступила сорокасемилетняя пациентка. Согласно отчету, опубликованному в издании British Medical Journal, она страдала от судорог, вызванных низким содержанием натрия в крови. Женщина проходила программу «растительного детокса», в рамках которой пила много воды, зеленого чая и отвара шалфея. Когда содержание натрия вернулось в норму, она выздоровела.

В 1981 году ирландские политзаключенные объявили голодовку в знак протеста против действий британских властей в Северной Ирландии. Десять протестующих (в том числе и их лидер Бобби Сэндс) погибли от истощения, продержавшись без пищи от 46 до 73 дней.

В возрасте 74 лет Махатма Ганди – и без того очень худой – провел три недели без еды, позволяя себе лишь воду.

Медики, которым доводилось лечить пациентов с анорексией, отмечают: около 20 % случаев заканчиваются смертью, вызванной остановкой сердца или отказом других органов. Обычно это происходит, когда вес снижается до 30–40 килограммов, при этом индекс массы тела становится вполовину ниже нормального. Пациенты с четвертой стадией рака зачастую умирают, потеряв 35–45 % массы тела (если не вмешиваются другие факторы).

Однако точных данных у науки пока нет. Если верить журналу Scientific American, показатели смертности значительно варьируются в зависимости от роста, веса, обмена веществ и прочих особенностей человека – например, хронических заболеваний.

Даже если не брать в расчет вероятность летального исхода, согласно данным с сайта Quackwatch, «люди, перенесшие длительный строгий пост (голодание), нередко страдают от анемии, остеопороза, иммунодефицита, почечной недостаточности. Нарушения в работе печени и желудочно-кишечного тракта могут наблюдаться неделями и даже месяцами. Хуже всего то, что голодание разрушает мышечную ткань, необходимую для здоровой, активной жизни».

Мой организм думает, что может погибнуть. Он не знает, чем кончится эта авантюра, и не видит разницы между журналистским заданием и смертельно опасной протестной голодовкой. Так что же я делаю? Оздоравливаюсь? Или разрушаю себя, заигрывая со смертью?

Альберт Эйнштейн как-то сказал: «Пустой желудок – плохой политический советник». Быть может, всему виной затуманенный мозг, но в решениях я сейчас действительно руководствуюсь отнюдь не логикой. Похоже, мною правит тщеславие: размер одежды уменьшается с пугающей скоростью. Однако у логики есть и другая соперница – вера. Почему-то я верю свидетельствам в блогах. Я хватаюсь за идею «целительного кризиса». Она помогает заглушить ужас перед тем, что творится у меня внутри, и сыграть роль строгой, но благожелательной медсестры. «Да, – говорю я организму, – это больно и тяжело, но так надо для твоей же пользы».

* * *

Пролежав целый день в мерзкой пропотевшей постели, я вдруг чувствую умопомрачительный запах. Моя соседка Джо пожарила бекон в огромной сковороде. Сковорода из-под бекона стоит на плите. Джо прекрасно готовит. Когда я рассказала ей о голодовке, она вызвалась съехать на время детокс-программы, чтобы не подвергать меня лишним соблазнам. Но Джо уже однажды приходилось искать другое жилье, когда я подхватила коклюш и по требованию врачей засела дома на карантине. Как истинный стоик, я заверила ее, что не боюсь никаких искушений – пусть она хоть каждый вечер готовит ужин из десятка блюд с жареным мясом. Нет-нет, запах кофе по утрам меня тоже не побеспокоит. Ничуточки! Пирог? Конечно, пеки! Словом, Джо осталась дома и готовила вволю, а когда она уходила на работу, я пробиралась на кухню и украдкой тыкалась носом в свежий багет, словно извращенка.

Но вот сейчас мне совсем плохо: она пожарила бекон. Она пожарила бекон! Как она могла пожарить бекон? Неужели ей совсем меня не жалко? Я низко-низко склоняюсь над сковородой и вдыхаю медленно тающий аромат. То, что в сковороде полно застывшего желтого жира, ничуть меня не смущает. Это же еда, восхитительная еда. Бекон – настоящее чудо. Интересно, понимает ли это Джо? Действительно ли ценит его?

Я воровато оглядываюсь и провожу языком по дну сковороды. Ощущаю каждый бугорок, каждую присохшую крошку. Как будто взасос целуюсь с каким-то неряхой-великаном, во рту у которого – толстый, соленый, скользкий, шершавый и нахальный язык. Ох, как же я тоскую по вкусам – любым вкусам! Прошло уже девяносто часов без еды.

После этой позорной сцены я придумываю лазейку: говорю себе, что класть еду в рот можно, главное – не глотать. Налицо все симптомы расстройства пищевого поведения. Я одержима едой, но боюсь проглотить хоть крошку, чтобы не нарушить таинственный алхимический процесс голода (доктор Лю наложил запрет даже на жевательную резинку).

Я беру куски мяса, приготовленного Джо, жую их и выплевываю в мусорное ведро. Истосковавшись по вкусовым ощущениям, вылизываю соусник. Я пишу маме отчет о своих делах, и она отвечает: «Только НЕ лижи горячую сковороду. Обожжешь язык!» Обострившийся нюх приводит меня к японскому ресторану. Не выдержав, я покупаю ароматные пельмени «гёдза». Есть их я не собираюсь – только пожевать. Заталкиваю в рот, катаю языком туда-сюда, работаю челюстями – и выплевываю непереваренный комок в урну. Надеюсь, меня не видел никто из знакомых.

Каждый вечер я звоню родителям и прошу описать, что они готовят на ужин, что ели на обед, чем перекусывали. Особенно мне нравится слушать рассказы о вечерних трапезах: аперитив в шесть часов, пара бокалов в компании соседей, накрытый на улице стол, океанская дымка, ползущая из-за песчаных дюн. Вот так живут нормальные, здоровые, порядочные люди – они не хлебают трижды в день загадочную жижу, не спят по восемнадцать часов и не выплевывают еду в урны.

Поначалу родителям приятен мой интерес к их меню. Никогда прежде я не слушала их так внимательно, не проявляла столь живого любопытства в отношении их питания и режима дня. Столь живого, ненасытного любопытства! В детстве я прятала кусочки овощей из тарелки в рукав или потихоньку сплевывала в салфетку, но теперь все на свете отдала бы за пропаренную брокколи, за ложку тыквенного или картофельного пюре. Мама по телефону зачитывает мне каждый ингредиент в рецепте только что приготовленного салата. Папа описывает мясо, которое жарит на углях. После ужина я звоню еще раз: ну как, удался? Что сказали гости? Что им больше понравилось – стейк или каре ягненка? Но в один прекрасный момент родители начинают что-то подозревать. Излияния прекращаются. Вместо них я слышу короткие, рубленые фразы: «Да, ужин хороший. Спасибо, что спросила. Мы запекли мясо». В этих длинных, упоительных разговорах о еде есть нечто неправильное, болезненное. Они похожи на секс по телефону: я тяжело дышу в трубку, требую подробного описания акта, которым не могу насладиться в реальности, и смакую его наедине с собой.

* * *

Помимо крайней усталости, вялости, головных болей, голода и навязчивых мыслей о еде, в первую неделю детокса я отмечаю непривычно низкое давление. Наверное, это лучше, чем высокое. Когда я встаю с кровати или стула, голова кружится, и мне приходится хвататься за что-нибудь, чтобы не упасть.

Так происходит потому, что при голодании в крови снижается уровень сахара. Мой организм потерял немало воды, натрия и калия. Из-за этого при смене позы меня поджидает ортостатический коллапс – резкое падение артериального давления при переходе тела из горизонтального положения в вертикальное. Кажется, о голодной смерти или остановке сердца думать рановато. Сейчас главное – не раскроить обо что-нибудь череп, грохнувшись в обморок.

Бродя по квартире, я веду ладонью по стене на случай внезапного головокружения. Принимая душ, держусь за поручень – словно старушка, которая еле стоит на ногах от слабости.

Четвертые сутки детокса едва не становятся для меня последними. Все источники утверждают, что это – самый тяжелый день голодания. Доктор Лю в своей брошюре выражается как всегда сдержанно: «Наибольшие трудности пациенты испытывают с четвертого по седьмой день программы». Мой друг Патрик должен подхватить меня в городе и отвезти на пляж. Переходя дорогу к месту встречи, я едва не попадаю под одну машину, затем – под другую. Патрик машет руками, умоляет не перебегать улицу, кричит, что сейчас развернется и подъедет прямо ко мне. «Он же никогда не разворачивается ради пассажиров», – думаю я несколько секунд спустя, едва не угодив под автобус номер 380 при попытке вернуться на свою сторону. Реакция замедлена до предела.

Патрик упрашивает меня не переходить дороги самостоятельно, пока не кончится детокс. Да и вообще советует покидать дом только ради визита в клинику: во-первых, я плохо пахну, а во-вторых, веду себя «странно и жутковато».

Мы добираемся до пляжа. Я погружаюсь в соленую воду и хватаюсь за челюсть: боль становится острее. Чувство такое, будто я с кем-то подралась или подцепила инфекцию десен (возможно, это зубы тоскуют по еде и так напоминают о своем существовании).

Так и тянется время: дом – клиника, клиника – дом… Вскоре китайские подчиненные доктора Лю остаются моими единственными друзьями. Я проникаюсь к ним искренней любовью. У клиники лишь один выходной в году – Рождество, и многие сотрудники, кажется, работают по семь дней в неделю. Моя любимица – пожилая сутулая женщина. Она не говорит по-английски, поэтому общаемся мы с помощью жестов и гримас. Эти беседы похожи на чат, где переписка ведется посредством эмодзи. Иногда она хлопает в ладоши и проявляет безудержный восторг, если я теряю вес. Шлепнув меня пониже спины, она хихикает и заносит мои килограммы в тетрадь наблюдений. Но такое веселье бывает не всегда. Порой она безучастно массирует мне живот; когда я приоткрываю глаза, ее взгляд рассеянно устремлен куда-то в стену. Она работает руками с таким видом, будто я – тесто, а она вымешивает уже двадцатую партию хлеба за день.

Еще там есть Питер (вряд ли по-китайски его зовут так же), который знает английский лучше всех в клинике. Питер изучает китайскую народную медицину в Технологическом университете Сиднея. По его словам, большинство китайских врачей осваивают западную медицину. «Есть, конечно, и те, кто не забыл китайские методы, но все они живут в деревнях». Это люди иного времени, чудом уцелевшие дети эпохи игл. И лишь богатые австралийцы в нашем уголке Сиднея поддерживают спрос на китайских докторов – целителей, вешающих на дверь карту меридианов тела, настройщиков чакр, очистителей энергии, знахарей с таинственными снадобьями из листьев и кореньев.

Питер ненадолго уезжает в Китай, к матери. Вернувшись, он подробно расписывает кулинарные шедевры, которыми его угощали дома: вонтоны (чего бы я за них не отдала!), пельмени, жареный рис, запеченная утка. Ему и в голову не приходит, что я буквально умираю от голода. («Расскажи еще, – умоляю я. – С чем были пельмени – со свининой? Вареные или жареные? А в Сингапуре, пока ждал пересадки, ты не ел чили с крабами в том кафе в аэропорту Чанги – ну, ты знаешь?»)

Также в клинике работают несколько пожилых мужчин сурового вида. По-английски они не говорят. Со временем я начинаю распознавать их по прикосновениям. Все они прекрасные массажисты, но у каждого своя манера, свой нажим. Удовольствия от массажа я по-прежнему не получаю – уж слишком он жесткий. Все мое тело покрыто синяками, оставленными их пальцами.

После массажа мне в голову и живот втыкают дюжину иголок.

– Прости, животик, – шепчу я, оставшись одна в кабинете. – Ты мне служил верой и правдой, всегда находил место для вкусненького. И вот как я тебе отплатила!

Питер уверяет, что иглоукалывание избавит меня от головных болей и успокоит нервы, чтобы я могла поспать (но ведь я и так все время сплю!). Иглы в животе якобы помогают восстановить нормальную работу внутренних органов. Зачем мне искалывают ноги – непонятно. Наверное, через них проходят меридианы тела. Кое-кто из блогеров упоминает, что при детоксе случаются сильные боли в ногах. К концу первой недели мой живот напоминает клумбу с декоративной капустой – он усеян ярко-розовыми, сиреневыми и багровыми пятнами.

* * *

На пятый день голодания отрицать очевидное уже невозможно: от меня отвратительно пахнет. Просто ужасно. Не по́том, а чем-то таким, что долго лежало и гнило в мусорном баке.

Поначалу, валяясь на кровати в комнате с настежь открытыми окнами, я думаю, что какой-то турист выбросил протухшую курицу в урну на нашей улице. «Отвратительно, – мысленно бурчу я. – Дать мясу пропасть – это же преступление!» (В нынешнем заторможенном состоянии мысль у меня течет примерно так: «Мясо пахнет плохо, курица, гадость, мерзкий турист».)

Запах напоминает мне один случай из студенческих времен. Я должна была приглядывать за машиной подруги, которая уехала на лето в Японию. Увы, она забрала с собой ключи, а в салоне остался пакет с мясом, который я забыла под сиденьем. Все лето он пролежал в машине – и это в сухом, жарком Мельбурне, где температура редко опускается ниже 40 градусов. Запах сперва был нестерпимым, а затем стал невообразимым. Всю нашу улицу – чистый, благоустроенный тупичок с опрятными террасами и розовыми клумбами, заселенный профессорами и детскими врачами, – словно окутал зловонный туман. Гниющее мясо проело резиновый коврик, а после и днище машины. Пришлось вызвать аварийную службу. Ее сотрудники явились вскрывать авто в защитных костюмах.

Именно эту вонь я ощущаю и сейчас. Тухлое мясо. Закрыв окно спальни, я с ужасом понимаю, что гнилостный запах никуда не делся. Он усугубился. И исходит он изнутри моего тела. Даже слезы пахнут тухлятиной.

Интересно, это тоже этап очистительного процесса? Я консультируюсь с доцентом Амандой Салис. Она сообщает: «Голоданию нередко сопутствует неприятный запах изо рта. Отчасти он вызван кетонами. Кроме того, слюноотделение резко сокращается, и клетки кожи во рту разлагаются бактериями, которые выделяют газ со специфическим запахом».

Почему у меня плохо пахнет все тело, доцент Салис объяснить не может.

В буклете доктора Лю, который я все время перечитываю, сказано: «Возможно, вы заметите неприятный запах изо рта. Он связан с выводом токсинов из организма. Чистите зубы, сколько захотите, но воздержитесь от употребления жевательной резинки». О запахе тела там нет ни слова. Я постоянно хожу в душ и мажусь дорогими лосьонами, но перебить эту вонь не могу.

Детокс превратил меня в депрессивную отшельницу (кто захочет водиться с человеком, который не ест?). Оно и к лучшему – незачем мучить людей таким запахом. Если я подойду близко, кого-нибудь может стошнить. Я принимаю решение: когда придется с кем-то общаться, буду стоять метрах в пятидесяти от собеседника и кричать или слать сообщения. Персонал детокс-клиники не считается – там и без меня стоит специфический запах.

Да, от меня разит сточной канавой. Да, сознание постоянно затуманено, а глаза налиты кровью. Да, я вялая и несчастная, странно веду себя на людях, а ночью вытворяю черт знает что (жую еду, выплевываю ее в мусорное ведро и прикрываю комки салфетками – так часто делают анорексики). Да, меня чуть не задавил автобус. Но я худею! Худею на глазах!

К шестому дню детокса я потеряла 5,3 килограмма. Мне еще не удавалось скинуть такой вес за один раз! У меня худеют лицо, грудь, живот, бедра. Так съеживается виноградина, превращаясь в изюм.

Результат должен бы радовать, однако жизнь никогда еще не была такой скучной. Я не в силах сосредоточиться на телепередаче дольше десяти минут подряд. Читать тоже не могу – разве что кулинарные книги, в которых пожираю глазами картинки с роскошно оформленными блюдами. Снова заработало магическое мышление: посмотрела – считай, поела. Если из строя выводится одно из пяти чувств, организм всегда подключает другое. Нельзя попробовать на вкус – он будет нюхать. Нельзя понюхать – будет смотреть (разве не так же мы «едим» взглядом того, кого желаем, но не можем заполучить?). Недавно я читала книгу Дэвида Фостера Уоллеса «Бледный король» – в ней автор восхваляет скуку, считая, что она ведет нас к счастью. Ведь и путь в нирвану лежит через снежные горные перевалы. Он пишет: «Скуку ассоциируют с тоской именно потому, что она ничем не отвлекает человека от подспудной душевной боли».

И вот я наедине со скукой и ее злобной родственницей – тоской. В эти голодные недели призрак бессмысленности и пустоты маячит повсюду. Интересно: он всегда был рядом, замаскированный едой и всем прочим, или появился лишь теперь? Если устранить сразу все – покупку продуктов, готовку, еду, уборку, друзей, кафе, рестораны, вечеринки, выпивку (особенно выпивку!), тихий утренний кофе с газетой, бариста, знающего вас по имени, и бармена, который словно читает ваши мысли, праздники, важные даты, привычки, ритуалы, – на вас нисходит странная тишина. В ней вы видите, чувствуете и познаете ту пустоту, за которой зияет бездна абсурда. И она страшна в своей безликости.

К концу первой недели я начинаю всерьез жалеть, что подписалась на детокс-программу. В час ночи меня будят ощущения, похожие на сердечный приступ. С левой стороны груди – острые, пронзающие боли, которые в конце концов сменяются слабым, но очень нехорошим покалыванием. Надо ли ехать в больницу? Я набираю в поисковой строке «сердечный приступ». Да, я могу пошевелить рукой и сосчитать от десяти до нуля, но в груди у меня происходит что-то странное, неприятное: как будто туда вставили какой-то электронный прибор, а он сломался.

Конечно, мне страшно; но тревогу забивает другая эмоция – стыд. Я представляю, как явлюсь в приемный покой больницы и скажу врачам, что не ела шесть дней. Нет, это не акция протеста. Нет, я не страдаю психическим заболеванием или расстройством пищевого поведения. Я гонзо-журналист на задании!

Может, я все-таки себя калечу? Чтобы справиться с тревогой, я делаю дыхательную гимнастику и больше не ложусь до самого рассвета. Засыпать страшно – вдруг не проснусь? Утром я пишу сообщение доктору Лю. Он сразу же отвечает: беспокоиться не о чем, надо просто прийти в клинику на обычные процедуры. Так я и делаю – напуганная, растрепанная, красноглазая. Кому же доверять – доктору Лю или собственному организму?

Несмотря на болезненный приступ, я продолжаю детокс. В конце концов, дело зашло довольно далеко – жалко теперь бросить. За окном – новогодняя ночь. Я принимаю горячую ванну в доме друзей в Ньютауне. Их малыш Отис спит наверху. Сами они веселятся где-то на набережной. В соседних дворах шумно празднуют. То и дело взрываются фейерверки; в промежутках между залпами видно низкое, темное предгрозовое небо. Воздух тяжелый, влажный, пахнет дождем и эвкалиптом. В полночь я открываю холодильник и созерцаю остатки рождественского окорока – еще сочные, завернутые в тряпицу, – и пироги с мясом, и конфеты. С Новым годом. Я закрываю холодильник. Я открываю холодильник. Я закрываю холодильник.

Через некоторое время голод и скука вновь тянут меня на кухню. Я только посмотрю. Горит лампочка. Я по локоть засовываю руку в холодильник – словно хирург в живот пациента при сложной полостной операции. Вижу баночку хумуса, открываю крышку и макаю в содержимое указательный палец. Шесть дней без еды. Вкус хумуса на языке не поддается описанию. Вроде бы самый обычный магазинный хумус – а какой нежный, воздушный, маслянистый, с ореховыми нотками! Рот у меня полон слюны. Как писал Сенека другу Луцилию, «ты порадуешься, наевшись на два асса».

Я сосу палец еще долго после того, как хумус растаял на языке, – до тех пор, пока не остается лишь эхо воспоминания о вкусе.

Вот до чего дошло.

* * *

Жизнь идет своим чередом. У меня скоро выйдет книга – первый роман. На него ушло всего-то ничего: восемь лет. Звонит мой издатель, захлебываясь от восторга: Джемма Биррел, организатор Сиднейского литературного фестиваля, предлагает включить роман в программу этого года. Но сперва она хочет познакомиться со мной – наверное, желает убедиться, что я нормальная, что меня можно позвать на мероприятие, не опасаясь скандалов. Я не говорю издателю, что не ела уже неделю и близко не подхожу к кафе, опасаясь сорваться.

В детокс-блогах предупреждают: неграмотный выход из голодания может быть опаснее самого воздержания. Если безответственно подойти к первому приему пищи, он может стать последним.

28 августа 1929 года агентство Associated Press сообщило о гибели сорокалетнего Криса Солберта: проголодав месяц, он съел четыре бургера с говядиной. В блогах описаны и другие случаи: после строгого поста люди накидывались на шоколадное печенье и попадали в больницу; один парень голодал семь дней, а потом съел бифштекс с картошкой и кусок хлеба с маслом, запив трапезу кофе. У него сразу же начался жестокий приступ рвоты.

Из-за голодания в теле происходят биологические перемены: к примеру, замедляется выделение ферментов, необходимых для расщепления пищи. Постепенное привыкание к еде позволяет организму восстановить производство ферментов, а также нарастить слизистую оболочку желудка и кишечника.

Держа это в уме – и помня, что предстоит поход в кафе, где, возможно, будут жарить мясо, – я беру такси и еду в Северный Бонди. Джемма заказывает завтрак и три латте (не сразу – в течение беседы). Я стараюсь держаться нормально и говорю о своем романе. Не могу смотреть ей в лицо: вид человека за едой меня точно доконает. Я пересказываю сюжет книги – о банде юных убийц из престижного университета.