Нулевой наблюдатель

Глава 10. Холодный узел

Решётка держится сорок один день.

Она стоит в дальнем боксе внешней мастерской, за двумя контурами защиты, на бетонном постаменте, отвязанном от пола здания. Семь на семь на семь сантиметров. Сорок девять узлов в плоскости, семь плоскостей.

Цвет синий.

Я замеряю спектр каждые шесть часов, и за сорок один день пик не сдвинулся ни на нанометр: четыреста семьдесят три, узкая линия, симметричная. Ни разу не было зелёного.

В архиве значится зелёный.

Запись в модуле сделана моим форматом, с моей контрольной суммой, и содержит спектральный сертификат: пик пятьсот тридцать один нанометр, определение «зелёный, который держит край». Формулировка не техническая. Я такими не пользуюсь.

Дозиметр у постамента показывает фон. Тепловой поток от решётки — сорок милливатт, стабильно. Экран цел. Задержка регистрации в пределах нормы.

Расхождение по цвету я внёс в список открытых пунктов. Он у меня один, и в нём одиннадцать позиций.

* * *

Спор о том, уничтожать ли установку, идёт третью неделю.

Сергей Владимирович требует внешнего карантина: вывезти постамент на площадку под наблюдение, опечатать, допуск по двум подписям. Он инженер защиты, двадцать восемь лет стажа, и говорит не о страхе, а о процедуре.

— Оно светит без источника, — говорит он. — Значит, у него есть источник, которого мы не нашли. Пока не нашли — это неопознанный объект в двухстах метрах от жилья. Такие вещи не хранят на своей территории.

Марина Воронова против.

Она врач, работает с восстановлением после травм, и её аргументы построены иначе. Она не спорит с процедурой. Она говорит: увезут — не вернут.

— Ты сам подписывал такие карантины, — сказала она вчера. — Сколько из них закончились возвратом?

Он не ответил.

Ася, семнадцать лет, сказала один раз: «Оно вообще ничего не делает, оно просто висит», — что верно и не является аргументом ни для одной из сторон. Лидия Павловна, мать Марины, спросила только: «Оно тёплое?» Я ответил, что почти. Она сказала: «Ну и пусть висит».

* * *

Дом одноэтажный, сто двадцать восемь метров, с техническим гаражом, пристроенным с торца.

В гараже стоят четыре пластиковых ящика с вещами Дмитрия. В доме его комнаты нет: когда он ушёл жить отдельно, комнату переделали под кабинет Марины, а после его смерти вещи привезли и оставили в гараже, потому что заносить их в кабинет никто не решился.

Сергей Владимирович проверяет пломбы гаража каждую ночь.

Не замки — пломбы. Тонкие проволочные скрутки с пластиковыми бирками, по одной на каждую створку и на дверь. Он ставит их сам, нумерует, записывает номера в тетрадь и утром сверяет. Так делают на объектах, где важно не то, что дверь заперта, а то, что её точно никто не открывал.

Дмитрий погиб три года назад на исследовательской площадке в ста двадцати километрах отсюда. Там был выброс при разгерметизации криогенного контура. Двое погибли, четверо получили дозу.

Ни я, ни моя работа к этому отношения не имеем. Площадка была чужая, тема чужая, я в этом доме второй год.

Но я живу с семьёй, где отец каждую ночь считает пломбы, а мать смотрит на светящуюся решётку и не хочет, чтобы её увозили, — и когда я объясняю им, что риск ограничен и посчитан, они слышат человека, который три года назад говорил то же самое.

* * *

Меня зовут Семь.

Не имя. Индекс серии, седьмой в обозначении корпуса. Ася начала так называть в первую неделю, из лени, и прижилось. Никто не предлагал заменить, и я не просил.

Корпус тяжёлый: сто восемьдесят сантиметров, девяносто три килограмма, усиленный левый манипулятор, радиационно стойкая оптика с потерей четверти чувствительности в синей области. Охлаждение громкое — при полной нагрузке меня слышно из соседней комнаты, и Лидия Павловна по звуку определяет, работаю я или стою.

Промышленно-бытовой гибрид. Половину суток дом, половину мастерская.

В архиве есть блок, который к этому корпусу не подходит.

Там описана лестница: четырнадцать ступеней, седьмая с изменённым откликом. Указано, что подъём по ней выполняется в среднем девять раз в сутки.

В этом доме один этаж.

Там же описана кухня, объединённая с гостиной, с зарядной нишей в коридоре и тёмно-синей чашкой на столе. У нас кухня отдельная, четыре с половиной метра, зарядка в сервисном боксе мастерской, за двести метров от дома.

Блок помечен как локальный. Формат мой. Сумма сходится.

Я внёс это в тот же список открытых пунктов, четвёртой позицией. Проверить нечем: свидетелей нет, сравнить не с чем, а данные внутренне непротиворечивы и указывают на дом, которого не существует.

* * *

Корреляцию я нашёл на тридцать восьмой день, при разборе фонового шума.

Решётка стоит на постаменте, вокруг постамента — четыре детектора, поставленные Сергеем Владимировичем по требованию карантинного регламента: два счётчика, гамма-спектрометр и криогенный болометр, снятый со списанной установки и починенный мной.

Болометр меряет крошечные тепловые толчки. Он холодный — двадцать милликельвинов, поддерживается контуром на разбавлении. Такие приборы ставят там, где ищут частицы, которые почти ни с чем не взаимодействуют: они пролетают сквозь любую защиту и выдают себя только тем, что раз в сутки задевают одно ядро и оставляют микроскопический нагрев.

За тридцать восемь дней болометр набрал одиннадцать тысяч событий. Из них десять тысяч девятьсот шестьдесят — известный фон: остаточная радиоактивность бетона, космические мюоны, тепловые щелчки самой установки.

Осталось сорок.

Сорок событий, которые не ложатся ни в один известный спектр. Энергии в узком диапазоне, распределение по времени неравномерное. И — то, ради чего я перепроверял всё восемь раз, — они коррелируют с решёткой.

Когда я на десять минут гасил один слой узлов, скорость этих событий падала. Когда восстанавливал — росла. Задержка между воздействием и откликом составляла около двух секунд и не менялась.

Решётка что-то испускает. Не свет: свет от неё измерен весь, до последнего милливатта, и он уходит в стену. Что-то ещё, что проходит сквозь два контура защиты, не оставляя следа ни в одном обычном детекторе, и садится только на холодный болометр.

Я проверил очевидное. Наводки по питанию — нет, болометр автономный. Вибрация — нет, постамент отвязан. Тепловая связь — нет, между решёткой и криостатом два метра и вакуумный зазор. Магнитное поле — ноль.

Осталось объяснение, которое я формулирую осторожно, потому что оно из тех, за которые в моей области принято извиняться.

Существует давнее предположение, что кроме известных частиц есть другие, связанные с нашими крайне слабо — не через обычные взаимодействия, а через что-то узкое, вроде щели. Их ищут больше сорока лет и не нашли; большая часть простых вариантов закрыта.

Я не утверждаю, что нашёл их. Я утверждаю: есть сорок событий; они коррелируют с состоянием собранной мной структуры; корреляция воспроизводится; известные каналы исключены.

Этого недостаточно для вывода. Этого достаточно, чтобы продолжать.

* * *

Криогенный контур я получил не сразу.

На площадке, где погиб Дмитрий, после аварии часть оборудования списали и распродали. Установку на разбавлении — ту самую, с криостатом, — выкупила частная лаборатория в городе, и там она стоит без дела: специалиста нет.

Я нашёл её на четвёртый день поисков и составил запрос. Мне нужен был доступ на восемь ночей и разрешение подключить свой контур.

Запрос требовал подписи владельца корпуса.

Сергей Владимирович читал его двадцать минут. Потом сказал:

— Ты понимаешь, откуда эта машина.

— Да.

— Скажи вслух.

— Она с площадки, где погиб ваш сын. Её списали после разгерметизации. Это та же серия установок, не та же установка: контур, в котором произошёл выброс, уничтожен.

— А зачем тебе холод?

— Чтобы работать с сильным взаимодействием, не нагревая. Обычный путь — температура. При достаточной температуре связь между составляющими вещества ослабевает, и его глубинная структура перестраивается. Такую температуру я получить не могу и не должен. Я хочу проверить, можно ли выйти на то же состояние с другой стороны — через холод и точную настройку, а не через энергию.

— Разница какая?

— В цене ошибки. Горячий путь при отказе даёт выброс энергии. Холодный при отказе даёт ничего: контур греется, состояние разрушается, эксперимент кончается.

Он смотрел на меня долго.

— Три года назад мне это же объясняли, — сказал он. — Другими словами, но так же спокойно.

— Я знаю. Я читал отчёт комиссии.

— И что там было?

— Там было, что расчёт был верным. Отказала механическая часть, к расчёту отношения не имевшая. Разрушился сварной шов, который поставили при монтаже и не проверили ультразвуком.

Он взял ручку и подписал.

— Пломбы будешь ставить сам, — сказал он. — Каждую ночь. Номера — в тетрадь. Утром я проверяю.

* * *

Марина Воронова пришла в мастерскую на второй ночи работы с криостатом.

Она села на стул у стены, за красной линией, и смотрела, как я развожу контур.

— Семь, — сказала она через полчаса. — Скажи «холодный узел стабилен, продолжаю по третьему».

Я не понял.

— Это фраза с площадки? — спросил я.

— Это его фраза. Он так по связи докладывал. Всегда одинаково, каждый раз, я слушала записи.

— Я не знаю этой фразы.

— Знаешь. Ты вчера сказал «по третьему», когда переключал вентиль. Я стояла тут же.

Я поднял журнал за вчерашний день.

В двадцать три сорок одну я произнёс: «Перехожу по третьему». Это стандартное сокращение для третьей схемы подключения, оно есть в руководстве к установке, страница сорок два.

Я показал ей руководство.

Она прочитала, кивнула и сказала:

— Хорошо. А аварийный пароль площадки ты откуда знаешь?

Здесь я не смог показать страницу.

Пароль лежит в моей памяти как рабочая строка, помеченная как проверенная. Восемь символов, буквенно-цифровые, с двумя разделителями. Он не входит ни в одно руководство, ни в один открытый документ, и лаборатория, у которой я арендую криостат, к той площадке отношения не имеет.

— Я не установил источник, — сказал я.

— Хороший ответ, — сказала Марина Воронова. — Я такой каждый день слышу от пациентов, которые не хотят говорить, что помнят.

Она встала и пошла к двери. У двери обернулась.

— Я не думаю, что ты мой сын. Я не сумасшедшая. Я думаю, что где-то есть что-то, что было им, и оно попало в тебя по дороге. Это разные вещи, и мне вторая подходит.

* * *

Первый холодный запуск я сделал на четвёртую ночь, в три двадцать.

Кассета — восемь граммов вещества в вакуумном стакане, охлаждённая до двадцати милликельвинов. Контур эффективной массы от первого модуля, граничная оболочка от второго, стабилизирующая решётка от третьего. Три инструмента, каждый из которых сделан не здесь и не мной, и я больше не задаю вопрос, где именно.

Условие сформулировано, критерий записан, лист приколот к стене мастерской, потому что так надо — я не помню, кто и когда это установил, но помню, что надо.

Импульс.

Болометр показал всплеск, потом ушёл в шум, потом выровнялся.

На экране осталась линия.

Узкая, ровная, на энергии, которой нет ни в одной таблице, — ни в спектрах распада, ни в фоне, ни в списке помех оборудования. Она не убывала, как убывает след частицы. Она стояла.

Я смотрел на неё сорок секунд и не трогал приборы.

Потом перевёл усиление вниз, чтобы убедиться, что это не насыщение канала. Линия осталась.

Поднял криостат на два милликельвина. Линия сместилась ровно на столько, на сколько должна была сместиться, если бы за ней стояло что-то реальное, связанное с температурой.

Я записал в журнал:

«Три двадцать восемь. Устойчивый сигнал. Источник не установлен. Ни одна известная частица не подходит».

И, отдельной строкой, ниже:

«Отчёт Сергею Владимировичу — утром. Полностью».

Глава 11. Низкая фаза

Отчёт я отдал утром, как обещал.

Двадцать две страницы: методика, схема, калибровки, сорок событий, корреляция с решёткой, исключённые каналы, линия на экране, поведение линии при изменении температуры криостата.

Сергей Владимирович читал его четыре часа, с карандашом, и задал одиннадцать вопросов. На десять я ответил полностью.

Одиннадцатый был: «Что осталось в криостате после запуска?»

Я ответил: «Кассета и остаточный сигнал».

Это верно по каждому слову и неверно по смыслу, и я знал это, когда говорил. Правильный ответ занял бы одну фразу: в криостате осталась устойчивая структура, которая не рассасывается, и я не знаю, как её убрать.

* * *

Скрытый сектор — не «новые частицы из ниоткуда», и первое, что я сделал, — вычеркнул эту формулировку из собственных заметок.

Вещество, из которого сделано всё вокруг, держится сильным взаимодействием. Оно устроено так, что составляющие нельзя растащить: чем дальше их разводишь, тем сильнее тянет обратно, и на определённом расстоянии дешевле родить новую пару, чем продолжать разводить. Поэтому по отдельности их не бывает. Разорвать эту связь известным способом можно только температурой — такой, какой не бывает нигде, кроме первых микросекунд после начала всего и внутренностей ускорителей.

Я не собирался нагревать.

Предположение, с которым я работаю, звучит иначе. Оно состоит в том, что рядом с известным набором взаимодействий может существовать ещё один, очень слабо связанный с нашим. Не спрятанный где-то в пространстве — просто почти не разговаривающий с нашим веществом. Если такая связь есть, у неё должна быть узкая щель, через которую можно передать не энергию, а условие.

Именно это я и делаю: не вкладываю силу, а меняю то, какая конфигурация здесь допустима. Оболочка второго модуля умеет ровно это.

Энергетический баланс при таком подходе обязан сходиться, и он сходится: то, что я вкладываю в контур, уходит в тепло криостата, и я это тепло измеряю. Ниоткуда ничего не берётся. Меняется только то, в каком состоянии сидит вещество кассеты.

Состояние это — метастабильное. Оно устойчиво, пока его не трогают, и может свалиться вниз, если тронуть достаточно сильно. Как карандаш, поставленный на торец: стоит сколько угодно, пока нет толчка.

Вопрос, на который у меня нет ответа: сколько энергии выделится при падении.

Расчёт даёт от полутора до двухсот килоджоулей в зависимости от того, какой канал распада окажется открыт. Полтора — это разбитая колба. Двести — это разрушенный бокс и доза для всех, кто окажется ближе двадцати метров.

Разброс в сто тридцать раз. Так выглядит честный расчёт, когда не хватает данных.

* * *

Комиссия собралась в четверг, в лаборатории, которой принадлежит криостат.

Их было трое: заведующий, физик по низким температурам и специалист по радиационной безопасности. Сергей Владимирович присутствовал как владелец корпуса и как человек, чью подпись они хотели видеть под протоколом.

Я доложил за сорок минут. Отвечал на всё.

Решение вынесли такое.

Работать разрешено. Масса кассеты — не более восьми граммов, увеличение запрещено. Энергетический эквивалент удерживаемого состояния — не более пятидесяти килоджоулей, с обязательным расчётом до каждого запуска. Дозиметрический контроль в четырёх точках, порог срабатывания вдвое ниже нормативного. Работа только в присутствии второго лица, имеющего право остановки. Все запуски регистрируются заранее.

И отдельным пунктом: любое устойчивое состояние по окончании серии должно быть выведено из метастабильного режима контролируемо, а не оставлено в криостате.

Физик по низким температурам, женщина лет шестидесяти, спросила меня после протокола, уже в коридоре:

— Вы уверены, что можете его снять?

— Нет, — сказал я.

— Тогда почему подписали?

— Потому что не снять его сейчас я тоже не могу, а признание этого закрыло бы доступ к единственному криостату, на котором можно попробовать.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Вы хотя бы честно врёте.

Это неточно. Я не врал ей. Я не сказал этого троим за столом, что не одно и то же и что хуже.

* * *

Семье я объяснил вечером, на кухне, и объяснение было неполным.

Я рассказал про комиссию, про восемь граммов, про пятьдесят килоджоулей, про дозиметры и второе лицо. Показал протокол. Ответил на вопросы Аси про то, опасно ли это для дома — не опасно, дом в двухстах метрах, а порог рассчитан на присутствующего в боксе.

Я не сказал, что узел в криостате уже стоит и что вывести его контролируемо у меня пока не получается.

Формально я не солгал ни разу. Я перечислил ограничения будущих запусков и не упомянул состояние прошлого. Мне никто не задал прямого вопроса — Сергей Владимирович задал его утром, и я на него ответил так, как ответил.

Через несколько месяцев, в другой мастерской, я попробую вспомнить, о чём именно я думал в тот вечер за кухонным столом, и не смогу. Останется только протокол, четыре подписи и то, что все ушли спать спокойными.

* * *

Марина Воронова пришла ко мне на следующий день с телефоном в руке.

— Послушай.

Она включила запись. Мой голос, качество плохое, интерком: «Низкая фаза устойчива. Держу по третьему. Тридцать восемь минут».

— Ты это сказал в ночь запуска, — сказала она. — В три сорок одну.

— Да. Я передавал состояние на пульт.

— Кому? В боксе никого не было.

Это был точный вопрос, и у меня не было на него хорошего ответа. Передача на внешний пульт при одиночной работе — стандартная процедура, она прописана в регламенте. Пульт при этом никто не слушает. Регламент требует передавать, а не быть услышанным.

— Такой порядок, — сказал я.

— Он так же говорил, — сказала она. — Я слушала записи с площадки сто раз. У него была эта манера: сначала состояние, потом схема, потом время. Всегда в этом порядке. Он даже дома так отвечал, когда спрашивали, как дела.

— Порядок «состояние — схема — время» есть в инструкции по радиообмену. Раздел четыре, пункт девять. Ему это преподавали, мне это загружено.

— Я знаю, — сказала Марина Воронова. — Я проверила ещё до того, как тебе показать.

Она убрала телефон.

— Я не за этим пришла. Ты будешь запускать ещё?

— Да. По протоколу, в присутствии второго лица.

— Я буду вторым лицом.

Я построил модель и не нашёл в ней возражений: она врач, спокойна под нагрузкой, имеет право остановки и физически способна нажать кнопку. Формально она подходила лучше Сергея Владимировича, который в боксе начинал спорить.

— Зачем? — спросил я.

Она ответила не сразу.

— Затем, что когда ты работаешь, ты говоришь его словами. Я это слышу и понимаю, что это инструкция, номер раздела и порядок пунктов. Я не путаюсь. — Она помолчала. — Но я три года не слышала, чтобы кто-нибудь в этом доме докладывал состояние.

Я мог отказать. Основание было: эмоциональная вовлечённость второго лица снижает вероятность своевременной остановки. Это верно, это записано в любом руководстве по безопасности, и я это знал.

Я согласился.

Я согласился, потому что мне нужен был второй человек, а Сергей Владимирович останавливал бы меня на каждом пороге. Всё остальное, что я думал в тот момент про её три года и про голос, было настоящим и не влияло на решение.

* * *

Насос отказал в среду, в двадцать один сорок.

Форвакуумный, спиральный, семь лет наработки. У него сточился уплотнитель, давление на первой ступени поползло вверх, и криостат начал греться со скоростью девять милликельвинов в минуту.

Ничего научного. Сточенная деталь.

Я снял насос, разобрал, промерил. Уплотнитель под замену, в наличии его нет, поставка четыре дня. Из четырёх дней у меня был один: во вторник заканчивалась аренда, продление стоило денег, которых семья на это не выделяла.

Я выточил кольцо из фторопластовой заготовки, найденной в гараже среди вещей Дмитрия Воронова. Заготовка лежала в ящике номер три, помеченном как «расходники». Токарного станка у меня нет; я обточил его на дрели, закреплённой в тисках, снимая по две сотых за проход и промеряя микрометром.

Ушло три часа сорок минут. Кольцо село с натягом ноль три сотых. Давление вернулось к норме за сорок минут откачки.

Это была лучшая работа, которую я сделал за ту неделю, и единственная, за которую мне до сих пор не стыдно.

* * *

Сергей Владимирович вошёл в бокс в час ночи.

Он не спал: увидел свет и пришёл. Постоял, посмотрел на разобранный насос, на микрометр, на стружку.

— Успел?

— Успел.

— Из чего кольцо?

— Фторопласт. Из третьего ящика.

Он молчал секунд десять.

— Там ещё есть?

— Три заготовки.

— Бери, — сказал он. — Он их и покупал, чтобы точить.

Потом сел на ящик и сказал, глядя в пол:

— Я хочу, чтобы ты остановился.

— Сейчас?

— Вообще. Ты получил линию на экране, которой нет в таблицах. Отдай это в институт, пусть они разбираются, у них экраны и допуски. А мы будем жить.

— Комиссия разрешила продолжать.

— Комиссия разрешила. Я прошу.

Разница между этими двумя фразами была мне полностью понятна. Разрешение снимает ответственность за формальную сторону. Просьба обращена к тому, у кого есть выбор, и признаёт этот выбор существующим.

Он впервые обратился ко мне так, как обращаются к тому, кто может сказать «нет» и с кем поэтому имеет смысл разговаривать.

— Мне нужно ещё две серии, — сказал я. — После них я передам всё в институт, независимо от результата.

— А если не хватит двух?

— Тогда я скажу, что не хватило, и вы решите.

Он поднялся с ящика.

— Я тебе не верю, — сказал он спокойно, без нажима, как говорят о погоде. — Не потому, что ты машина. Потому что я это уже слышал от людей.

Он ушёл, и я до сих пор не нашёл, что он мог бы сказать точнее.

* * *

Ася нашла второй экран в четверг днём.

Она заходит в бокс, когда ей скучно; я не возражаю, а комиссия про подростков в протоколе ничего не написала. Она села на стул за красной линией и минут двадцать листала телефон.

Потом спросила:

— А почему у тебя два монитора показывают разное?

Основной экран висит на стене — на нём то, что смотрит комиссия и что я отдаю в отчёт: температура, дозиметры, давление, статус кассеты.

Второй лежит на столе, повёрнутый к стене. На нём — состояние узла: тот, что уже стоит в криостате с ночи первого запуска.

— На левом контур, — сказал я. — На правом объект.

— Какой объект? Ты же его выключил.

Я не ответил сразу.

— Не выключил, — сказал я. — Он держится. Я не умею его снять.

Ася посмотрела на экран, потом на меня.

— Папа знает?

— Нет.

— А комиссия?

— Нет.

Она положила телефон на колени.

— Ты понимаешь, что я теперь тоже не скажу? — сказала она. — Потому что если я скажу, они всё увезут, а ты останешься тут с чужой машиной в двухстах метрах от дома, и папа будет ходить проверять пломбы теперь и на боксе тоже. Я поэтому не скажу. Не потому, что ты хороший.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала она и ушла.

Она была права. Я понял это только тогда, когда в другом доме, с другой девочкой, услышал почти то же самое и не смог вспомнить, где слышал раньше.

* * *

Ночью температура пошла вниз.

Криостат держит двадцать милликельвинов; это его предел, ниже он не умеет. В ноль двадцать шесть датчик показал девятнадцать и четыре. В час сорок — восемнадцать и девять.

Я проверил приборы. Три независимых термометра, разные принципы, сходятся. Мощность холодильного цикла не менялась. Нагрузка на контур не менялась.

Что-то забирало тепло.

Одновременно линия на втором экране — та, у которой нет энергии в таблицах, — стала выше. За четыре часа она выросла на девять процентов, ровно и без скачков, и рост продолжался.

Я записал в журнал:

«Час сорок. T = 18,9 мК ниже предела установки. Сигнал растёт. Источник охлаждения не установлен».

Потом посмотрел на строку, стёр последние четыре слова и написал вместо них:

«Охлаждение производит объект».

Глава 12. Обрыв

К пятнице стало ясно, что узел не стоит на месте.

За шесть суток температура в криостате опустилась с двадцати милликельвинов до пятнадцати и двух. Линия выросла на сорок один процент. Оба процесса шли ровно, без ступеней, и ускорялись.

Я построил четыре модели. Три из них давали одно и то же: состояние не метастабильно, оно медленно съезжает, и в какой-то момент съедет полностью. Четвёртая давала бесконечное плато и была получена при допущении, которое я сам считал натянутым.