Держащие Солнце!

ДЕРЖАЩИЕ СОЛНЦЕ.

КНИГА ПЕРВАЯ

«ДВЕ СИЛЫ»

«И предал я сердце моё тому,

чтобы познать мудрость

и познать безумие и глупость;

узнал! Что и это томление духа!

Потому—что во многой мудрости

много печали!!!

И кто умножает познания,

умножает скорбь»

— Екклесиаст —

Ок. 330 г. до Р.Х.

Казалось что беспощадное солнце в этой дикой стране навсегда застыло в зените, как первый песок. И капли влаги лежащих гор, да плавлений. Ни одна живая тварь не могла выйти на это пекло оставаясь живой, даже хладнокровные гады пережидали такой зной в своих укрытиях. И наверное только боги наблюдали за людьми идущими в никуда!..

«Орёл держащий солнце в лапах своих, ударит в стопы фараона,

повелевающий орлом познает тайну мира!»

Демосфен шёл по песку еле—еле передвигая ноги, ещё шаг и он наверное отбросит щит.

— О, Боги! Чем только думает Птолемей! Но почему? Почему мне идти с передовым отрядом? — Демосфен с горечью посмотрел на Патрокла, его старый надёжный друг облизывал иссохшиеся от жары губы, поймав на себе взгляд Демосфена, он потупил взор.

Неожиданно в сознании Демосфена всплыл Александр. Однажды, когда войско Дария, неслось от них в панике ломая себе ноги. Тот подошел к Патроклу и похлопал по его могучей спине, вдруг повернулся к Буцефалу, так же похлопал коня по груди и разразившись весёлым смехом добавил:

— Теперь—то я знаю о, Боги! Что истинно на земле были кентавры!

Патрокл играя невероятно огромными мускулами рук, поднял с земли копьё одного из поверженных им воинов Дария и вытянув обе руки перед собой, переломил его словно щепу!

— О, Боги! Как весело! — и беззаботно смеялся весь его отряд!

— А теперь?! — измученные, с иссохшимися глотками, они еле—еле тащились к реке, хоть каплей влаги смочить горло.

Жалкое зрелище, позор – Да мыслимо ли это? с хрипом ревел Демосфен. — Мы пробивной отряд! Таран Великого Александра! А вовсе не быстроногие разведчики! Боги! Дайте разум Птолемею, иль разорвав небеса, пролейте хоть каплю воды!

Дождя! О, Боги! Дождя! Ревел он, потрясая небу копьем сжатом в могучей руке. К нему спешно, поднимая пыль подбежал Аякc.

— Что? Что ты гневишь Богов?

— Я разведал там! — и он взмахнул рукой, державшей медный щит. Течет река, упирающаяся в берег гнилью болот! Стоит ли так негодовать? Прикрикнул на него Аякс. Зачем понапрасну гневить небо? Ужели могучий Демосфен не может потерпеть презренные тысячи шагов, хотя и накалённого солнцем песка!

Демосфен промолчал в ответ, лишь играя желваками, нет, он не посмел бы повысить голос на Аякса, ведь то, что он жив, это лишь благодаря ему,

Аяксу, самому бесстрашному воину Александра. Демосфен прикрыл глаза и тотчас вновь, и вновь всплыла картина недавнего боя, когда пятисоттысячная армия царя Дария, этого паршивого перса, вот—вот хотела втоптать их передовой, ударный, всего навсего тридцати пятитысячный солдатский отряд, ногами могучих слонов в покрытый кровью песок!

Отряд, именно отряд, что он значил по сравнению с бесчисленной армией персов? О, Боги! Боевые дротики летели в них, словно тучи выпущенных стрел. Наездники управляли слонами, словно послушными лошадьми, тут и там, слышались вопли, смешанные с хрустом ломающихся человеческих костей, под ногами боевых слонов. Кровь заливала тела тех, кто ещё держался, не страшась рёва могучих закованных в броню животных.

Кровь? Именно так, вот справа от Демосфена, огромный боевой слон, чьи бивни украшали наконечники из меди, отточенной до острия копья, пронзил старого ветерана Македонца прямо в грудь, кровь, гонимая по жилам огромным сердцем, казалось брызгая заливала всё вокруг.

— О, Боги! — Демосфен, невероятным усилием воли, уцепив ветерана за наплечные ремни, удерживающих нагрудную броню, попытался сорвать его с бивней слона, воин отчаянно бил ногами, зависнув в воздухе насаженный на огромное острие – бивень!

Слон ревел, мотая головой из стороны в сторону, стараясь сбросить с бивней сражённое тело воина. Демосфен потерял равновесие и упал плашмя на грудь, ударившись лицом в кровавый песок.

Слон словно осознав беспомощность Демосфена, занёс свою столбоподобную ногу, чтобы раздавить его. Мгновение и с Демосфеном было бы покончено.

Но Аякс, бесстрашный Аякс, рванулся вперёд, в невероятном прыжке левой рукой он схватил за хобот слона, а правой за ремни на спине Демосфена. Слон округляя от боли глаза издал дикий рёв, мотнув головой вверх.

И словно гигантский домкрат, связанный с Демосфеном, телом Аякса, подбросил его от земли. И вот оба они и Аякс и Демосфен уже сокрушали голову животного ударами мечей.

— Доски! Доски! — ревел словно лев Аякс.

Кто—то швырнул Аяксу доску, густо усыпанную огромными кованными гвоздями. Аякс не страшась острия дротиков, что тучей летели на него, брошенные погонщиками слонов, метался словно смерч под брюхом животных.

Слоны раскачиваясь из стороны в сторону, вставая подушками своих ног на острые гвозди, торчавшие из досок. Кованые шипы наносили ранения слонам, пронзая их кожу до нервных столбов могучих ног.

Издавая дикий рёв, слоны, взбесившись от боли, теряли управление. Началось кровавое месиво, животные, обезумев от боли, становились на задние ноги, сбрасывая с себя погонщиков. Слоны метались из стороны в сторону, топча своих же, и тут:

— На выпей, не вино с благодатных полей греческой лозы, но всё—таки! — Аякс протянул Демосфену флягу.

Демосфен сделал несколько глотков:

— Идем я покажу тебе нечто! — и Аякс потащил за собой Демосфена.

Вот, вот и в дали мелькало уже отдающее вонью, гнилое болото, дальше бежала мутно синяя река.

— Вот смотри! — указал Аякс.

На глинисто—тинном берегу, что источало невероятный смрад, был отпечаток ноги человека!

— Но человека ли? — О, Боги! вскричал Демосфен. — Да в нём! Он имел в виду след — три локтя!

— Там далее есть ещё и ещё! — сухо произнёс Аякс, крепко сжав пальцами копьё, взгляд его был направлен куда—то вдаль, где облака плыли, словно могучие белые галеры, укрывая вершины гор.

— Да будь она проклята Богами, эта никчёмная земля с её дикими варварскими племенами! — взревел Демосфен и в пылу гнева швырнул камень в топь болота.

Камень поглотила вода, гулко брызнув болотной жижей.

Вдруг, волны через мгновение почти успокоившись от броска камня, стали подниматься с новой силой, какой—то странный и пугающий гул поднялся окрест болота.

— Не может быть! — зашептал Аякс.

Из чрева болота, казалось с самых её недр, росли, именно росли спины невероятной величины, вдруг они распрямились, и из воды почти по пояс, с резким выдохом и броском головы назад, показались — О, Боги!

Люди, они были сплошь заросшие волосами, точнее их лица, головы укрывала густая шевелюра сплошь укрытая болотной тиной, кое—где свисавшая на плечи. Они мощными, но не быстрыми движениями двинулись к Демосфену и Аяксу, огромными руками на ходу небрежно сбрасывая с волос растительность болота, липнувшую к их могучим телам, волосам, бороде.

От неожиданности Демосфен сел на песок широко разбросав ноги, крутя испуганно раскрытыми глазами.

Аякс принял боевую позицию, выставив вперёд копьё.

Гигант приближался к Демосфену и стоя по колено в болоте, согнув свой могучий торс, протянул к нему свою руку. Этот гигант был никак не меньше двадцати локтей роста! Он с любопытством разглядывал Демосфена, особенно его интересовал огненно—жёлтый шлем из меди, что сверкал в лучах заходящего солнца, с яркими перьями украшавших его купол.

— Да будь ты проклят! Житель гнилой реки! — вскричал Аякс и мощным движением своего тела швырнул копьё в грудь гиганта.

Древко копья, чуть дрожа, со звоном рассекая воздух от мощного броска, стремительным полётом вонзилось в голую грудь гиганта, пробив его почти насквозь.

— О! О! О! — взревел гигант и рухнул в топь болота. Жижа от удара его могучей спины, брызнула тысячами капель болотной жижи окатив Демосфена с головы до ног.

Остальные с тихим погружением скрылись в чреве болота.

— Бежим! — вытирая грязь с лица кричал Аякс, поднимая с песка всё ещё сидящего словно каменная статуя Демосфена.

— Этих тварей здесь может быть целое полчище!

— Не могу! — шепнул в ответ Демосфен, грудь его дыбилась, отдавая где—то внутри мощными уколами, не давая ему шевельнуться.

— Словно раскалённые иглы, жалят моё сердце, Аякс! Беги один! — шептал он.

Аякс сорвал с плеча висевший медный рог. Он трубил подобно рыку льва, смешанному с переливами рёва оленя, звучащими на тысячи локтей вокруг.

Услышав призывный звук боевого рога, сюда бежали воины передового отряда, превозмогая усталость, жажду, жару и этот проклятый песок, чужой земли, что застилал глаза, нос, уши.

Они подбежав, окружили уже лежавшего на песке Демосфена, плотным строем ощетинившись копьями. То тут, то там на болоте, огромные пузыри воздуха с ревом лопались тиной, оглушая округу, и тотчас то тут, то там из воды появлялись огромные головы гигантов, с глазами полными ненависти и злобы.

И тот самый гигант, что был сражён копьём Аякса, лежал в болотной жиже, с пронзённой грудью, из которой торчало копьё. Болото казалось не хотело принимать его в своё обширное чрево, словно знак смерти, знак того, что несут сюда незнакомцы в золотых доспехах, с мечами и острыми копьями в безжалостных руках.

Головы гигантов ревели страшным «пением болот» казалось они вот—вот вырвутся всем своим могучим ростом из тины, подняв гигантскую волну, смоющую всё на своём пути.

Отряд словно ожидал этого и вскинув на руки тело Демосфена, поспешно удалялся прочь, под нарастающий рёв гигантов.

— Александр! Клянусь всеми богами Македонии и Греции! Страх объял сердца воинов! Клянусь тебе, что лишь Аякс не дрогнул, но даже великий воин Демосфен…

— Ты лжёшь Патрокл! Ты был лжив, как и отец твой, ложью молчи иначе я обрушу свой гнев на твою лживую голову!

Александр сжал свой меч так, что пальцы побелели, но следующее известие сразило его, словно гром и молния…

1940 г. Египет. Каир.

— Скажет! Всё скажет! Ну во всяком случае то, что знает — негодяй! зло шептал Шульц.

Лёгкая бронированная машина увлекала в ночь, туда далеко в пустыню своих пассажиров. Отто, Шульц, Фриц, Уве и Генрих, одетые в форму англичан, на добытой в бою машине, везли в пустыню своего пленника Ахмеда. Шульц был легко ранен в руку кинжалом Ахмеда, пытавшегося оказать сопротивление. Шульц даже не пытался забинтовать рану — подумаешь, Отто! Это лишь царапина! и оправдываясь добавил: да кто же знал, что эта обезьяна спит с кинжалом! и плюнул от негодования ударив Ахмеда по спине ногой в высоком шнурованном ботинке с мягкой резиновой подошвой.

Несчастный Ахмед лежал на полу машины, под ногами разведчиков немецкой армии, связанный словно мумия фараона.

Фриц сидел за рулём, зорко всматриваясь в ночную даль.

— Где—то здесь танки и штаб Ромеля! тихо воскликнул водитель. — Может быть Фриц! Но докладывать ещё нечего! Кстати как твоя нога? дружище! сочувственно спросил Отто. — Отлично! Правда чуть мешает давить на педаль этой английской колымаги! весело отозвался тот.

Отличный солдат! думал о нём Отто, с какой ловкостью и напором, он один сразил почти руками троих английских свиней, даже раненый он продолжал сражаться! Да! Очень жаль будет потерять такого солдата!

— Фриц! Держись дружище! Тебя вскоре ждёт ласковое солнце Средиземного моря, где—нибудь на лучшем пляже Италии, дружище! приободрил его Отто. — А мне с вами Отто не хуже чем на курорте! подмигнув, задорно ответил Фриц. — Давай сюда Фриц!

Подчинившись приказу Отто, Фриц остановил машину.

— Так Уве, рация! — Есть командир! отозвался тот, схватив рукой зелёный ящик. — Шульц, ты знаешь, что делать! командовал Отто. Генрих! Охранять!

Отто сам вышел из машины зорко вглядываясь в темноту пустыни.

Минут через сорок он подошёл к огромному валуну, что чёрной горой лежал во мраке пустыни, около которого Шульц допрашивал Ахмеда.

— Ну? спросил его Отто. — Орёл! Музей Каира! Саркофаг! Да вообще ерунда Отто. — Это не ерунда Шульц, это вовсе не ерунда! Точнее, точнее Шульц! Он всё сказал? — Всё Отто, всё что знал! ответил Шульц. — Что с ним? тронул носом лежавшее бездыханное тело Ахмеда, Отто. — Наверное сердце слабое, кома! шепнул ему в ответ Шульц. — Давай к радисту, Уве должен передать всё слово в слово, точка к точке! командовал Отто.

Странно! размышлял Отто, и почему хранители тайн, такие хлопчики, по легенде они передают «это» из поколения в поколение, может первый хранитель и был могучий воин, но этот Ахмед... Мы допрашиваем уже третьего хранителя «ключа»! К тайне, и все болтают языком, словно продажные девки, хотя может Шульц. Черт бы побрал эти тайны Египта! Тоже мне задание! негодовал Отто.

318 г до Р.Х. Египет. Александрия

— Повелитель, тебе вновь снился этот сон?!

Птолемей, с трудом оторвал голову со своего ложа.

— Патрокла! Сюда Потрокла! хрипло произнес он.

Спустя минуту вошёл Патрокл.

— Ты сделал это? вопрошал Птолемей вошедшего Патрокла. — Да повелитель, всё как ты сказал! с поклоном ответил Патрокл, и тихо добавил, я найду хранителей тайны, смотрителей музея и... — Свитки! Свитки! шептал Птолемей. — Повелитель, как ты молвил, именно так в стопы фараона! спешил с ответом Патрокл. — Ну вот! шептал уже еле дыша Птолемей — вскоре я увижу тебя Александр! Ты будешь вопрошать меня, — хороша ли память обо мне? И увидишь музей, музей в Александрии, что я создал в вечную память о тебе, и славных делах твоих Александр. А тайны, я бросил как прежде к твоим ногам, как некогда я бросал золото и камни к стопам твоим о Повелитель мира! наверное уже бредил Птолемей на последнем издыхании. Вдруг он приподнялся на локтях словно, что—то забыв важное, что—то упустил в разговоре с Патроклом.

— А люди? Те что тревожили нас тогда у проклятой горы! Ты написал о том? — О, да! По слову твоему Птолемей! и Патрокл уложил его дряхлое тело на одр. — Расскажи мне ещё раз... шепнул Птолемей.

— Мы сражались с дикарями, на тропах проклятого богами Афганистана, днём касаясь крылами вершин гор, укрытых шапками снега кружили огромные орлы. Казалось вот, вот и эти птицы, рассекая воздух, ринутся на нас камнем, словно на добычу, их стая была огромна, а кружение над нами зловеще, подобно боевому танцу дикарей! А когда ночью своим покрывалом едва касалась скалы, то случалось «это» — от чего сердца наши рвались от страха. Словно по огромной спирали на сорок локтей в высоту в драных одеждах увешанные бусами из человеческих костей, взмывали — эти фурии. Это были сильные телом молодые женщины с лицами старух, мы отчётливо видели их морщины, но при этом сильные руки почти оголённых тел. О, какие звуки они издавали! О, Боги! Так наверное скрипит колесница Аполлона. Многие падали на камни с разорванными в груди сердцами. И тогда Александр приказал залить это ущелье раскалённой медью.

— Навсегда! И случилось...

— Стой, стой, погоди Патрокл! дыхание Птолемея стало прерывисто. А он рассказал тебе, что это было? еле ворочая языком, шептал Птолемей.

— Верховный жрец разъяснил мне всё, сверив свиток, что я составил с мыслью слов произнесённых им! А я же по слову твоему, вложил их в стопы его! Спи спокойно, о повелитель! шепнул на последок ему Патрокл...

1940 г. Египет. Каир

— Чёрт! Их двое около дверей с винтовками! разглядывая в бинокль ночь, шептал Отто, и винтовки английские! негодовал он. — Эти свиньи оккупировали всё! тихо шепнул ему Отто. — Сторож! Смотри сюда Уве! и Отто передал ему бинокль. Видишь вон, тот старик с какой—то доскою в руке! — Угу! Вижу! отозвался Уве. — По моей команде за ним, он твой Уве, только без шума! — Яволь! ответил тот. — Шульц, Генрих! За мной! скомандовал Отто.

Они подкрались к дверям Каирского музея, словно тени, в мгновение ока «сняли» часовых и их посты заняли Шульц и Генрих, и через мгновение подбежал Уве, дав знак означавший — всё в порядке!

— Идём! кивнул ему Отто.

Тусклый свет фонарей едва рвал мрак Каирского музея, выхватывая из темноты, то оружие густо украшавшее стены музея, то боевую колесницу фараона оббитую золотом, то ещё что—нибудь.

— Где? Где же чёрт возьми! едва сдерживая гнев, шептал Отто. — Вон в том зале! спокойно ответил Уве.

Отто с вызовом глянул в лицо Уве едва освещённое светом.

— План музея, ты же сам давал изучить в машине! едва, едва слышно произнёс Уве. — Тогда где? шепнул Отто. — За мной! увлёк его за собой Уве.

Огромный, толи деревянный, толи каменный саркофаг стоял посреди зала музея едва освещённый в лунном свете. Этот огромный «короб» как назвал его Отто, был едва скруглён, изображая едва заметным, в ночи залы, рельефом, как бы лежавшего в нём человека.

— Ага! пытаясь рассмотреть в темноте, где лицо этого рельефа, шептал Отто. Значит ноги там! — Да вот же они стопы, Отто! позвал его Уве.

Отто лихорадочно пальцами ощупал поверхность рельефа стоп. — Ничего! зло шепнул он. — А ну! Уве выхватил кинжал солдата«Вермахта», занёс его для удара в «стопы» рельефа фараона. Лезвие кинжала с гравировкой орла сжимавшего в когтях своих свастику отечества, виднелась в темноте музея освещённой уже ярким лунным светом, падающего в залу сквозь небольшие окна, где—то под куполом здания. — Ха! выдохнул Уве, и ударил в саркофаг. — А ну дай! Отто выхватил кинжал из рук Уве и осторожно поддел огромную пластинку, что закрывала тайну стоп фараона, свастика и орёл блестели в лунном свете, как бы попадая под тусклые лунные лучи и отражаясь тонули где—то в мраке музея.

— Есть! Вот! Свети сюда! шептал радостно Отто. Он извлёк объёмный рулон свитков тайно вложенных в нишу, выдолбленную заботливым мастером в стопах саркофага фараона. Есть! Есть! Уве! посмотри сюда. Свети! Свети! Нет, больше ничего! Уходим Уве...

Берлин, 1940 г.

— Да друг мой, вы меня действительно порадовали! человек в форме рейхсфюрера осторожно гладил свитки. — И всё это трудами нашего Отто! наклоняя голову к лицу рейхсфюрера тихо произнёс Ромель.

Но как я знаю Отто человек Канариса! А Канариса мы использовали в слепую! — Да господин рейхсфюрер! — Не огорчится—ли такому факту ваш друг и протеже Фридрих Канарис? — Я знаю Фридриха много лет, он весьма проницателен и умён, а огорчение в таких делах удел людей недалёких! И поэтому, и по многим другим причинам, о чём я вам уже докладывал, я предлагаю Фридриха Канариса, на «посвящение»! — Я даю своё согласие! Канарис сейчас занят операцией «Атланты», ваша задача Эрвин, быть с ним скептиком, давайте ему зацепки! Пусть он вас ведёт и во многом убеждает. Он сам должен прийти к сознанию той истины, что известна лишь посвящённым. Дискутируйте, готовьте его сознание к великим целям. — Всё будет исполнено, господин Рейхс... — Не надо апофеоза Эрвин! Лучше перейдём к свиткам. А не подделка—ли это хитроумных англичан, Ромель? — Исключено, археологи, эксперты и прочие учёные мужи подтвердили подлинность свитков! негромко говорил Ромель, словно боялся нарушить музыку горевшего огня камина. — Но есть, ещё одно, «но»! — А именно Рейхсфюрер? вопросил Ромель. — Эти свитки, во первых, могут нести лишь метафорическое описание жизни и подвигов Александра, а во вторых, ни один великий мистификатор, и тем более британская разведка, не могла предвидеть, что рука взломавшая тайник, будет сжимать армейский клинок Вермахта, да ещё с гравировкой орла на лезвии. — Это знали только высшие си... Ромель хотел сказать «силы», но почему—то промолчал, и лишь добавил — люди высшего порядка!

— Ну хорошо Эрвин! А это вам для ознакомления и человеку в форме рейхсфюрера протянул Ромелю чёрную кожаную папку, с тиснёной золотой свастикой на лицевой стороне...

Берлин 1940 г

— Послушайте господин Адмирал, неужели вы впрямь верите в эту чушь?

Адмирал Канарис слушал весьма дерзкие заявления по поводу слов самого Фюрера! Не отразив и тени недовольства, возмущения или хотя бы притворного любопытства к словам собеседника, он, вопреки этому вопросу, который рядовому офицеру «Вермахта» стоил—бы, по крайней мере звания, спокойно ответил:

— Ах, Ромель, Ромель, вы слишком эмоциональны друг мой!

— И всё—таки вы уходите от ответа Адмирал! — настаивал Ромель.

— Мой друг, не мне вам, лучшему офицеру «Вермахта» объяснять, что предстоит нам всем, в обозримом будущем, и если для нашей общей победы нужно будет заключить союз с дьяволом, я это сделаю! Во—первых, потому, что я солдат великой Германии, во—вторых, потому, что я немец! Черт бы побрал ваши вопросы Ромель!

— О, Адмирал, вы просто спаситель нации! А как же быть с надписью на шевроне мундира солдата, нашего с вами, „Вермахта“ — „С нами Бог“.

— Дорогой Ромель, но и череп с костями мало вяжется с любовью, не так—ли дружище? — улыбнулся Канарис.

— Разведка сделала из вас циника Адмирал! — грустно улыбнулся Ромель…

Москва 1940 г 25 июня

— Андрей Петрович, я прошу вас, повторите мне ещё раз, вы это видели сами? Генерал—полковник Голиков, казалось чеканил каждую букву.

— Нет товарищ генерал и вы это хорошо знаете, но Данилову, я верю как самому себе! — так же чётко ответил Андрей Петрович.

— Вы отдаёте себе отчёт полковник, что и кому я буду докладывать через час? Голиков кивнул слегка, словно что—то укололо его в шею, на портрет Сталина висевший на стене слева.

— Товарищ генерал, но если Он узнает об этом не от вас, извините не от разведки, то реакция будет незамедлительной.

Голиков чуть побледнел при последних словах Лебедева.

— И так Андрей Петрович доложите ещё раз, сжато, коротко, по факту! Последнее Голиков выделил особо…

Специальный лагерь особого отдела Н.К.В.Д.

— Синёв! Выше ногу, ну что с тобой Саша? Ты влюбился?

— Товарищ майор, я устал, честное слово устал!

— Саша, дорогой мой, нет такого слова «устал», есть слово «надо» Саша, «надо»!

Майор бережно приподнял лейтенанта особого отдела Н.К.В.Д. Синёва за руки, и всё началось по новой.

— Выше локоть, ногу, ногу тянем, — выше колено, удар! Ещё! Хорошо… локтем! Кувырок…

Майор был прав, Саша влюбился, на изнурительных тренировках в спецлагере особого отдела подмосковном лесу по Каширскому шоссе, Саша думал о ней, о первой, самой, самой первой любви на свете! Татьяна. Что я должен вбить себе в голову, что—бы забыть её, почему задыхаясь на десятикилометровом кроссе, где вроде бы надо думать о рывке на финише, я думаю о ней? И побрал бы чёрт это слово «надо»…

— Саша, подойди пожалуйста, — подозвал его майор.

Саша! Я не узнаю тебя, ты что делаешь? Ты о чём думаешь? — жмурился майор.

— О том, что чёрт бы побрал… — начал было шутить Саша, но майор грозно ответил, прервал любые вторичные шутки.

— С ним ты и увидишься, а вот поберёт или нет, это зависит от меня! Ясно тебе лейтенант? Встать! — Бегом марш на полосу к «девятому»!

Ох и не любил Сашка «девятого», вроде бы и название—то ничего, ну согласитесь, не тринадцатый ведь так. Но «девятый» это был тринадцатый в тринадцатой степени. Инструктор по владению холодным оружием «девятый» был не многословный и вообще—то улыбчивый дед, но бил за каждый промах, как «сидорову козу» ремнём, при этом приговаривая «Ремень не шашка, задница не шея»! Сам он был потомственный казак — пластун. Ещё в японскую отличился. Ходили слухи, что он в одиночку проник в японский штаб, выкрал какую—то карту, при этом карандашом убил двух часовых японского генерала… Ерунда конечно, но сам «девятый» слухи эти поддерживал загадочной улыбкой, а в слух говорил — «ну в штаб не в штаб, да и не карандашом, но японцам насолил. Жил он на территории спец лагеря, без права выхода с территории, а почему «девятый», да это вот как раз не секрет, если даже нож, который его подопечный метал в мишень попадал точно в «десяточку», то дед, говорил одобрительно — молодец, «девяточка»!

— Почему дед?

— В десяточку попадаю только я, а в «яблочко» только Господь Бог! — так—то вот мазилы!

А шашкой творил такое! На спор на коне, на всём скаку, спичку разрубал до серы стоящую вертикально, и не раз, и не два. Бывало на пенёк приладит спичку, сунув её серой в щель, та стоит как часовой, подведёт какого—нибудь «хвастуна» и давай его подзадоривать. Сколь разов попаду по спичке, как по дровам топором, столь разов ты подтянешься. Ну «хвастун» мол давай с размаха только шашкой—то, а деду хоть бы хны, «давай!» Вот так дуралей весь день и подтягивается. Синёва, дед любил, как родного внука и говорил так — «кого больше любят, того и больше лупят, а Сашка молодой, дури много, вот я его любовью и учу!»