В офсайде у твоего сердца

Глава 18

— Эмма.

— Что? — она оторвалась от документов, которые безуспешно пыталась систематизировать.

— Ты снова грызёшь губу, — Джулиан бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд через стол. — Перестань. Это дурная привычка.

— Я волнуюсь, — призналась она, откидываясь на спинку кресла.

— Тебе нужно успокоиться. И перестать выдирать страницы из блокнота, — он кивнул на клочки бумаги рядом с её локтем.

— Ты мог предупредить меня хотя бы за пару недель, а не в самый последний момент, — в её голосе прозвучало затаённое раздражение.

Джулиан развёл руками в театральном жесте невиновности.

— Честное слово, я не планировал, что всё сложится именно так. Сроки поджимали, а Вальди — человек занятой. И к тому же… — он сделал паузу, набирая воздух.

— К тому же что? Продолжай.

— С тобой будет Ник.

Тишина повисла на долю секунды, а затем Эмма медленно прикрыла глаза, словно пытаясь стереть услышанное.

— Фантастика! — её голос был полон сарказма. Она сосчитала про себя до десяти, чувствуя, как по спине пробегает волна досады. — Только этого мне как раз и не хватало. Ну, чтобы до полного счастья.

Джулиан закатил глаза к потолку. Он наблюдал за этим абсурдным спектаклем уже несколько недель. Шаг вперед, два назад. И так по кругу.

Всё началось после того злополучного ужина со спонсорами, откуда Эмма отчего-то вылетела как пробка.

Или, может, даже раньше — после того выездного матча, когда они вернулись оба молчаливые и наэлектризованные, как провода под напряжением. Что-то, о чем он до сих пор мог только догадываться, тогда произошло между Ником и его сестрой, и с тех пор они вели себя не как взрослые люди, а как подростки, которые то яростно игнорируют друг друга, то обмениваются взглядами, от которых воздух трещит.

И ему просто это надоело. Они с Кэти решили, что пора столкнуть этих упрямых баранов лбами.

— Я не собираюсь слушать твои отговорки, Эмс, — его голос стал твёрже, лишившись привычной игривости. — Ник уже высказал мне всё, что можно, и даже то, что нельзя. Если между вами есть нерешённые вопросы — разберитесь с ними до среды. Потому что в среду вам придётся работать как одна команда. Хочешь ты этого или нет.

— Почему ты не мог перенести переговоры? Назначить другой день?

— О, прости, моя вина, — перебил он с преувеличенным сожалением. — Вальди согласился встретиться именно в среду. И, как назло, в эту же среду у меня и Кэти годовщина. Ужасное совпадение, правда?

— Не прикидывайся идиотом, Джулз! — она встала, опираясь ладонями о стол. — Ты сделал это намеренно.

— Отлично, детектив Рейнольдс, ты меня раскрыла. Подавай в суд! — он развёл руки. — А теперь сядь и дослушай.

— Легко тебе говорить. Не тебе же придётся провести целый вечер с Ником, — она произнесла это с таким видом, будто её отправляли на каторгу.

— Кажется, ты не до конца понимаешь суть происходящего, — Джулиан рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты идешь не на свидание. Твоя задача — провести безупречные переговоры и произвести впечатление на человека, который может подписать с нами контракт. От нас тренер сбежал вслед за твоим бойфрендом. Ник идёт туда по одной простой причине: Карло Вальди — его крёстный отец. Если бы не Ник, этот человек не стал бы даже разговаривать с нами. Это не совместный ужин, где ты должна строить ему глазки и вести светские беседы. Это стратегическая операция. И ты в ней — важное тактическое звено, а не невеста на смотринах.

— Ну так пусть он его и подписывает, если Вальди согласился только из-за того, что у нас играет его крестник, — Эмма, чувствуя себя загнанной в угол, по-детски надула губы и сложила руки на груди в защитной позе.

— Я непременно передам ему, с каким энтузиазмом ты готовилась к этой встрече, — раздался за её спиной низкий, узнаваемый голос, полный усталой насмешки. — Но уже после того, как ты опозоришься, пытаясь заговорить с ним на своём ломаном итальянском.

Эмма резко обернулась, будто её коснулись раскалённым железом. В дверном проёме, опираясь одним плечом о косяк, стоял Николас. На нём была простая чёрная футболка, которая, казалось, была на размер меньше нужного — она обтягивала широкие плечи и рельефную грудь, подчёркивая каждую мышцу, выточенную часами тренировок. Его лицо казалось слегка осунувшимся из-за отросшей бороды, которую он обычно тщательно подстригал, а во взгляде, который он устремил на неё, читалась не злость, а какая-то глубокая, утомительная ирония.

— Мой итальянский не такой уж и плохой… — начала она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

— Верно, — парировал он, не меняя позы. — Он просто катастрофический. В прошлый раз в Риме ты полчаса объясняла гиду, что ищешь cappello — шляпу, когда тебе нужно было спросить про cappella — часовню. Бедняга так и не понял, зачем тебе головной убор в соборе Святого Петра. Неудивительно, что он отправил тебя в...

— Это был акцент! — выпалила она.

— Это был позор, — отрезал он, но в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Вот и отлично! — Джулиан с раздражением хлопнул себя по бедру. Его терпение лопнуло. — Продолжайте в том же духе, и синьор Вальди сбежит от нас ещё до того, как ему подадут тирамису. Я умываю руки. Разбирайтесь сами. Но если в среду у меня на столе не окажется контракта с новым главным тренером, я за себя не ручаюсь. Всё понятно? — короткая пауза, — Ради всего святого, — сквозь зубы процедил Джулиан, бросая на сестру взгляд, в котором смешались усталость и предостережение. — Разберитесь наконец со своим бардаком. У вас есть время до среды.

Молча, не оглядываясь, он вышел из кабинета, и щелчок замка прозвучал как приговор, наглухо заперев их вдвоём в пространстве, наполненном невысказанным.

Тишина, наступившая после его ухода, была давящей и неловкой. Николас нарушил её первым, не меняя своей расслабленной позы у стены.

— Я могу просто делать вид, что мы не знакомы. Весь вечер. Это технически возможно. Мы ведь совсем не...

— Не думаю, что это сработает, — отозвалась Эмма, её голос прозвучал приглушённо. Она смотрела в окно, но не видела ничего. — Если я провалю свои первые самостоятельные переговоры... Дедушка бы в гробу перевернулся.

— Сейчас нам стоит бояться не твоего деда, а твоего брата. Джулиан прикончит меня первым, — Ник констатировал с мрачной обречённостью. — Потом, наверное, тебя. И, на всякий случай, ещё раз меня.

— Лучше бы ограничился только тобой, — она бросила это через плечо, и в словах звенела не шутка, а досада.

— Очень смешно, — его губы дрогнули. — У меня есть предложение получше. Рабочее.

Он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов вглубь кабинета, его тон сменился с насмешливого на деловой, почти холодный.

— Я веду всю беседу. Ты — присутствуешь. Киваешь в нужных местах. Улыбаешься, когда это уместно. Твой итальянский остаётся при тебе. Без импровизаций. Без… шляп.

Эмма медленно повернулась к нему.

— Как ты себе это представляешь, Барнс? Я что, твой декор? Ваза с цветами на переговорах?

— Если хочешь — можешь считать это тактическим молчанием, — парировал он. — Нашей главной козырной картой. Джокер.

— О, как удобно! — её улыбка стала шире, но от этого не стала теплее. — А я могу, например, сходить в дамскую комнату без твоего письменного разрешения? Или на это тоже нужно твое одобрение?

Ник прищурился, в его глазах промелькнула знакомая, дразнящая искра.

— Только если очень вежливо попросишь. На правильном диалекте.

— Ты невыносим, — выдохнула она, отводя взгляд. Всё её тело вдруг покрылось мурашками.

Эмма закрыла глаза, как будто пытаясь стереть сам факт его присутствия. Когда она заговорила снова, в её голосе звучала не драма, а ледяная констатация факта:

— Мы обречены. Это чистой воды катастрофа. Этот ужин станет нашим общим фиаско.

— Не надо раздувать из этого трагедию, — отрезал Ник, но в его собственном тоне не было особой уверенности. — Просто выполняй правила. И всё пройдёт нормально.

В этот момент дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и в щели показалась голова Джулиана. Его взгляд метнулся от одного к другому, выискивая признаки открытого конфликта или, что было бы ещё хуже, притворного перемирия.

— Вы ещё не придушили друг друга? — спросил он без предисловий.

— Мы уже всё обсудили, — Ник ответил первым, не отводя пристального взгляда от Эммы. Его выражение лица было непроницаемым.

— Да, точно. Абсолютно всё, — парировала она, и её улыбка расцвела на лице неестественно сладким, ядовитым цветком. — Полное взаимопонимание.

Джулиан снова посмотрел на неё, потом на него. В его глазах не было облегчения — лишь глубокая, усталая озабоченность. Он беззвучно выдохнул, и дверь снова мягко закрылась.

До неминуемой катастрофы оставалось всего несколько дней.

В воскресное утро, пронизанное тишиной и косыми лучами солнца, Ник застал её за рабочим столом.

Эмма сидела, сгорбившись над разбросанными листами, на которых его твёрдый, почти каллиграфический почерк накануне выводил итальянские фразы. Она была так сосредоточена, что не услышала его шагов.

Он молча наблюдал с порога, не решаясь нарушить эту картину. Её нижняя губа, полная и мягкая, была зажата между зубами — беззащитный жест глубокой концентрации, который почему-то заставил Николаса резко, почти болезненно сглотнуть.

— Piacere di conoscerla[1]… — прошептала она, и её лицо исказила гримаса чистого недоумения. — Почему итальянский выглядит как шифр, составленный сумасшедшим пьяным лингвистом, решившим смешать французский с...?

Нико не выдержал. Уголки его губ дрогнули.

— Попробуй ещё раз, — сказал он тише, чем планировал.

Эмма вздрогнула, но, встретив его взгляд, не смутилась. Она набрала воздух и с преувеличенной чёткостью, как первоклассница у доски, произнесла:

— Пья-че-ре ди ко-ношер-ла.

— Спишем на то, что сейчас утро, — предложил он, но в его глазах танцевали искорки.

— Ты должен учить, а не язвить! — она ткнула пальцем в следующую строчку. — Spero che… accetera… la nostra… offerta[1]. Боже, это не язык. Это пытка.

Он не мог больше слушать это.

Не думая, движимый чистейшим порывом исправить, помочь, прикоснуться, Нико в два шага оказался за ее спиной. Он наклонился, его тень накрыла её и листы на столе. Его губы оказались в сантиметре от её уха, так близко, что он почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, свежий запах её яблочного шампуня.

— Spero che accetterà la nostra offerta[1], — произнёс он. Его голос, обычно такой низкий и резкий, теперь звучал иначе — мягче, глубже, чувственнее. Кто-то где-то утверждал, что нет ничего сексуальнее британского акцента. Тот человек явно никогда не слышал, как Николас Барнс говорит на итальянском языке. — Да. Я тоже очень на это надеюсь.

Дыхание его коснулось её кожи, и он увидел, как по её шее пробежали мурашки.

— Это нечестно, — прошептала она, и в её голосе не было прежней язвительности, только смущённая капитуляция. — Почему он просто не может говорить на английском? Зачем вся эта мишура?

— Кто сказал, что не может? — так же тихо отозвался Ник, и его губы почти коснулись её мочки уха.

Она резко обернулась — импульсивно, инстинктивно. И замерла. Расстояние между их лицами сократилось до ничтожного. Он видел каждую ресницу, тень от них на её щеке, текстуру ее губ и все даже самые бледные веснушки. Ник чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах. Она пахла яблоком, корицей и чем-то своим, нежным, что сводило с ума. Её сердце, должно быть, колотилось так же бешено, как и его, потому что он видел, как пульсирует тонкая вена на её шее.

Он отстранился первым. Резко, как будто его оттолкнули. Встал прямо, разорвав этот опасный, наэлектризованный контакт. Воздух, который секунду назад казался наэлектризованным и тяжёлым, снова стал просто воздухом воскресного утра.

— Учи, — бросил он, и его голос снова стал обычным, чуть хрипловатым, лишённым той итальянской бархатистости. — Я завтра проверю.

И, не дав ей возможности ответить, не посмотрев ей в глаза, он развернулся и вышел из кабинета так же стремительно и неожиданно, как и появился, оставив после себя лишь запах кофейного геля для душа и эхо того, что не произошло.

Глава 19

Фото от Синди пришло в 9:32 утра — неожиданно, жестоко, без всякого предупреждения.

Эмма не понимала, зачем сейчас. Почему именно в это спокойное утро, когда мир ещё пахнет кофе и ленью. Она сжала телефон в ладони так, что костяшки пальцев побелели, а потом швырнула его на диван.

Сначала открыла вино. К обеду, когда кисловатая сладость не смогла заглушить горечь во рту, перешла на мартини. А вечером, когда солнце уже сползло за горизонт, нашла в шкафу бутылку виски. И она пила. И плакала. Плакала и пила.

За окном давно стемнело, но она не заметила. Мир сузился до четырёх стен, до давящей тишины и этого фото, что жгло сетчатку даже когда она на него не смотрела. Этот образ теперь навсегда выжжен в ее памяти, как бы она ни пыталась от него избавиться.

— Я войду?

Голос прозвучал из-за двери — грубоватый шёпот с лёгкой, с характерной хрипотцой, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Николас. Он редко стучался, особенно в последнее время, но в этот раз почему-то решил проявить формальность, будто чувствуя, что что-то не так.

В ответ — только гулкая тишина.

Он истолковал её как разрешение. Дверь приоткрылась, и в щели показалась его фигура.

Именно в этот момент мимо его виска со свистом пролетел хрустальный бокал для мартини. Он врезался в стену, рассыпавшись дождём из осколков, которые усеяли пол алмазной пылью.

— Ты в своём уме?! — вырвалось у него на автомате, но тут же, взглянув на неё, он пожалел о резкости.

Эмма сидела на полу, поджав колени к груди. Её лицо было измазано слезами и тушью, тело бессильно раскачивалось в такт беззвучным, прерывистым рыданиям. Она кусала распухшую, покрасневшую губу, пытаясь загнать внутрь эту предательскую дрожь.

— Что случилось? — его голос стал тише.

— Все мужчины — сволочи! — выдохнула она, и слова прозвучали хрипло, безжизненно.

— Не стоит обобщать, — попытался он парировать, но это прозвучало слабо.

— Хорошо! Все футболисты — сволочи! Доволен?

Ник медленно прикрыл за собой дверь, отсекая этот крик от тех, для кого он был не предназначен.

— Эмма, что произошло? — он сделал шаг ближе.

— Джереми.

— Джереми… что? Что он сделал?

— Джереми изменил мне. С Синди.

Она выпалила это, словно выплеснув яд. Николас замер.

— С Синди? Твоей… подругой? — его мозг отказывался складывать эти два параметра в одну чудовищную формулу.

— Бывшей, — поправила она с горьким, искажённым подобием улыбки. — С сегодняшнего утра — бывшей.

— Разумеется, — пробормотал он, и в этом слове было не злорадство, а абсолютная, кристальная ясность. Так и должно было быть. Так всегда и бывает.

— Мы… — её голос снова сорвался, — мы хоронили дедушку. Пытались собрать себя по кусочкам, разбирали его бумаги… А он… он в это время развлекался с этой… И потом в Севилье... — она не договорила, снова всхлипнув. — Какая же я слепая, наивная дура!

— Перестань, — резко сказал он, сделав еще один шаг вперёд, но не приближаясь ближе, чем следует. — Хватит. Ты не должна винить себя за то, что Рикмор не смог удержать себя в штанах. Это его выбор. Его подлость.

— Тебя это забавляет? — она подняла на него взгляд, полный слёз.

— Что именно должно меня забавлять? — Ник скрестил руки на груди, но в его позе не было ничего отстранённого. Вся его концентрация, всё внимание было приковано к ней. В его глазах не было насмешки — лишь странная сосредоточенность. — Тот факт, что ты страдаешь? Или что он оказался именно тем, кем я всегда его считал?

— Ты всегда его ненавидел, — прошептала она, смахивая слезы, — а я… я и сама хороша. Вспомни позапрошлую пятницу… — её голос дрогнул, и она на мгновение закусила губу, — я ведь и правда вывела тебя тогда из себя. Когда сказала, что клубу не нужен дряхлый старик, который без посторонней помощи даже со скамейки не встанет…

Она сама услышала эхо своих слов, и они прозвучали теперь в сто раз громче и отвратительнее.