В офсайде у твоего сердца

Нико поднялся с трудом, и путь от машины до двери его квартиры превратился в немую, комично-трагическую пантомиму. Он то опирался на её плечо всем весом, то вдруг отталкивался, пытаясь идти самостоятельно. Эмма шла рядом, стиснув зубы, мысленно уже заворачиваясь в одеяло в своей постели и вычёркивая эту ночь из памяти.

Металлический ключ никак не желал попадать в замочную скважину, и от этого абсурдного действия Ник вдруг тихо, сдавленно рассмеялся. Этот звук — горький, безрадостный — окончательно вывел Эмму из себя, но бросить его в таком состоянии она не могла.

Последней каплей, переполнившей чашу её терпения, стала его детская, почти капризная выходка.

Оказавшись, наконец, в гостиной, он грузно плюхнулся на большой диван и, запрокинув голову, уставился на неё мутным взглядом.

— Помоги раздеться.

— Иди спать, Барнс. Просто иди в свою комнату и ложись в постель.

— Как официально, — в его голосе прозвучала знакомая, едкая насмешка. — Обычно ты зовёшь меня Нико. Мне это нравится, кстати. Ещё — Ник. Или — полным именем, Николас, когда готова прибить. Только не «Никки», ладно? Это мы навсегда вычёркиваем.

— Нико, — произнесла она, пытаясь собрать последние крохи терпения, — пожалуйста.

Он поднялся, сделав это с неожиданной резкостью, и в два шага оказался перед ней. Слишком близко.

— Ты же должна проконтролировать процесс, — заявил он с показной серьёзностью. — Чтобы я по дороге к кровати не свернул себе шею. Это твоя гражданская ответственность.

Эмма зажмурилась на секунду, собрала всю волю в кулак и, взяв его за локоть, решительно двинулась вглубь квартиры, в сторону едва угадывающейся в темноте двери спальни.

— О, Господи, — тихо выдохнула она. — Ладно. Идём уже.

Каждый его шаг был ненадёжен, каждое её движение — выверено и осторожно. Она толкнула дверь спальни и увидела перед собой силуэт очень большой кровати, на которой было бесконечно много подушек.

— Вот. Финишная прямая. Справишься сам.

Но он не пошел. Не двинулся с места, застыв в дверном проёме, словно закупорив его собой. Его рука, мягкая и тёплая, несмотря на всё, обхватила её запястье. Не грубо, но и не давая уйти.

— Что? — вырвалось у неё.

Он не ответил. Ответом стало движение — не порывистое, а медленное.

Ник развернул её, прижал спиной к прохладной стене у двери. Исчезла последняя дистанция. Исчезло пространство для манёвра.

И тогда его губы нашли её.

Жажда, годами томившаяся за семью замками, вырвалась наружу — дикая, не сдерживаемая теперь ничем. В нём не было нежности, не было вопроса. Был только голод. Мир, со всеми его проблемами, договорами, обидами и утренними последствиями, перестал существовать. Осталась только эта точка соприкосновения, где грань между неловкостью и желанием истончилась до предела и исчезла.

И через мгновение — она ответила.

Её тело откликнулось прежде, чем ум успел сформулировать протест. Её рука, которая сначала собиралась оттолкнуть его, вместо этого неуверенно легла ему на грудь, не то чтобы обнимая, а просто находя точку опоры в этом внезапно потерявшем равновесие мире.

Её губы приоткрылись под натиском его губ. Поцелуй изменился, стал глубже, отчаяннее.

Забыв всё, кроме тепла его губ, стука сердца под её ладонью и оглушительного гула в собственных ушах, Эмма прижалась к Нику.

Николас, ощутив эту капитуляцию, эту отдачу, выдохнул что-то нечленораздельное — звук между стоном и ликованием. В одно движение, не разрывая поцелуя, он подхватил её, и её ноги сами собой обвили его талию, а руки вцепились в мощные плечи. Он понёс её через темноту комнаты — уже почти не шатаясь, не спотыкаясь, с уверенной силой, будто нёс долгожданную награду, — и опустил на холодную простыню.

Его губы оторвались от её рта, переместились на шею, на ключицу, оставляя влажные, обжигающие следы. Дыхание его было прерывистым, горячим.

— Только скажи слово, — прошептал он в кожу у её уха, и голос его был хриплым, полным внутренней борьбы, — только одно слово… и я остановлюсь. Я… — поцелуй под челюстью, — не стану… — ещё один, над ключицей, — ничего требовать. Не хочу, чтобы ты потом пожалела...

В его словах сквозь страсть пробивалась последняя трещина рассудка, последняя попытка дать ей выбор — выбор, который она уже сделала всем своим существом.

Эмма запрокинула голову, позволив губам исследовать её кожу, и её собственный голос, когда он прозвучал, показался ей чужим — низким, хриплым от желания, лишённым всех прежних сомнений.

— Продолжай, — выдохнула она. И, словно удивляясь сама себе, ощущая лёгкий, пьянящий шок от собственной прямоты, добавила. — Я хочу тебя. Не как друга брата. Не как спасителя. Просто тебя. Хочу почувствовать тебя внутри.

Этих слов оказалось достаточно. В них не было места сомнению, жалости или игре. В них была только чистая, животная потребность.

Он оторвался от неё лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы в одном стремительном движении сбросить футболку. Эмма прикусила нижнюю губу, и её взгляд, против воли, прилип к его торсу. Рельеф его пресса, широкие плечи, узкая талия — скульптура силы, сейчас полностью выставленная напоказ.

— Боже… как же ты великолепен, — сорвалось у неё шёпотом, и она тут же ощутила жар, разливающийся по щекам. Осознание, что она сказала это вслух, было почти болезненным.

Ник рассмеялся — звук вышел низким, грудным, вибрирующим где-то глубоко внутри него, и эта вибрация отозвалась странным трепетом где-то под её рёбрами.

— А ты, — прошептал он, его пальцы нашли пуговицы её рубашки, — само совершенство. В каждой детали.

Он расстегнул её медленно, не сводя с неё глаз, и помог скинуть ткань с плеч. Отстранился, чтобы посмотреть. Его взгляд, тяжёлый и обжигающе внимательный, скользил по её коже, и под этим взглядом она чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно желанной. Пальцы коснулись её плеч, провели по ключицам, и затем медленно, с едва заметной дрожью, спустились к застёжке бюстгальтера. Он замер, и его дыхание, ровное и шумное, на секунду прервалось.

— Dio mio[1]… — вырвалось у него, когда тонкая ткань упала, открывая её грудь.

Он наклонился, и его губы, горячие и влажные, коснулись впадинки у основания её горла, затем медленно поползли вниз, к поднимающейся груди. Его язык обвёл тугой, набухший сосок, и Эмма резко вдохнула, её пальцы вцепились в его волосы. В то же время его свободная рука расстегнула пуговицу на её джинсах, потянула за молнию.

— Ник… — её голос сорвался, когда он взял сосок в рот, лаская его кончиком языка с такой сосредоточенной нежностью, будто изучал на вкус.

Его пальцы, уже освободившие её от джинсов, скользнули ниже, к краю тонких кружевных трусиков. Эмма инстинктивно сжала бёдра, её тело на мгновение напряглось в последнем, чисто рефлекторном порыве самосохранения.

— Расслабься, — он приподнял голову, и в его глазах, горящих в полумраке, было такое желание, что она затряслась от одного его взгляда, — я не сделаю ничего, чего ты по-настоящему не захочешь.

Ник медленно, с почти болезненной чуткостью, стянул с неё последнюю преграду. Опустился перед ней на колени на ковёр, и его пальцы провели по внутренней стороне её бёдер. Она вздрогнула, и мурашки пробежали по её коже.

— Позволь мне… — его голос был хриплым от желания.

И затем его губы коснулись её кожи в самом интимном месте, и мир для Эммы перевернулся, съежился до этой единственной точки всепоглощающего ощущения.

Его язык был настойчивым и в то же время бесконечно искусным. Он не просто ласкал — он находил скрытые очаги чувствительности, играл с ними, заставляя волны наслаждения накатывать одна за другой, всё выше и сильнее. Она вцепилась в простыни, её спина выгнулась дугой, а из горла вырывались сдавленные стоны, в которых то и дело звучало его имя.

Когда Ник поднялся через несколько минут — а ей показалось, что прошла целая вечность, — её глаза были затуманены, полны немой мольбы и полного подчинения ощущениям.

И он не заставил ждать. Его губы проложили путь обратно вверх, оставляя влажные поцелуи на коже бедра, на плоском животе прямо у пупка, под ребрами, слева. Не прерывая поцелуев, он протянул руку к прикроватной тумбочке, нащупывая в ящике знакомую квадратную упаковку. Но её рука легла на его запястье, останавливая.

— Я… пью таблетки, — выдохнула Эмма, едва находя в себе силы говорить. — Долгое время.

Николас замер, его взгляд встретился с её, и в его глазах что-то пронеслось — облегчение, тёмная радость, ещё большая глубина желания. Он кивнул, один раз, коротко.

Пара секунд, и их тела слились в едином порыве. Эмма ощутила, как всё внутри неё сжимается, принимая его, отдаваясь целиком.

Он двигался сначала с почти невыносимой медлительностью, выстраивая ритм, изучая каждую её реакцию — вздох, стон, судорожное движение бёдер. Потом сменил угол, и она взвизгнула, когда новая, более острая волна удовольствия пронзила её. Её ногти впились в его спину, оставляя на коже следы, которые завтра станут напоминанием об этом мгновении. Когда её тело начало содрогаться в первых спазмах надвигающейся разрядки, он остановился, выдержав паузу и заставляя Эмму стонать от неудовлетворенности.

Примечания