- -
- 100%
- +
Однако, стоило ему возвратиться в свой замок, всё начиналось по новой.
Надо сказать, что их жизнь была полна роскоши. Хельга заглушала чувство оскорбления и униженности бесчисленными тратами. Д'Обиньи владели несметными богатствами, и Найджел никогда не придавал значения тому, сколько денег тратит его жена. Возможно, что щедрость была единственной его достойной чертой.
Хельга всегда одевалась в яркие наряды и множество тяжелых драгоценностей, душилась так излюбленным ею жасминовым маслом, стремясь показать всем, что она – полна достоинства, гордости и нисколько не уязвлена тем, как супруг обращается с ней. Однако в душе будучи глубоко несчастной…
Жизнь молодой женщины шла своим чередом — размеренно и однообразно.
День за днём, неделю за неделей она проводила в крепости или же в садах, его окружающих. Самостоятельно занималась воспитанием дочери, которая, к её сожалению, росла похожей на Найджела. Хельга читала книги, вышивала или спала. Ей изредка позволяли выбираться на охоту с соколом, и то в сопровождении мужа и его очередного фаворита.
Она вынужденно покорялась судьбе, с каждым месяцем, делаясь все более несчастной и угрюмой, ведь она никому не могла рассказать о своей беде. Она всегда пребывала в не довольствии, раздражении, нервозности, часто срывалась на челядь, ибо её тогдашняя жизнь – однообразная, пустая и скучная – душила её, но надо отдать должное, как матери, никогда не показывала своего настроения при маленькой дочери.
Со временем, и вся та роскошь, в которой она нуждалась, уже не приносила привычной радости. Она ещё больше закрылась в себе от окружающих и от мира, а на её лице давним давно не было улыбки – лишь сухое и мрачное выражение.
Несчастливый брак, дочь, похожая на ненавистного мужа, безделье и скука – всё это злило и мучило её.
Однако всё изменилось, когда Патриции исполнился примерно год. Она подросла, проявляла интерес ко всему, что окружало её, и Найджел неожиданно проявил себя, как заботливый и любящий отец.
Простой люд всегда всё видит и знает, и обсуждать поступки господ ему не закажешь. Можно только вообразить, что говорилось в конюшнях и кухне, в харчевнях за кружкой эля и по вечерам во внутренних дворах замка о лорде Найджеле, и леди Хельге пришлось вмешаться, чтобы укротить особенно злоречивых. Узнав об этом, граф Арундел отозвался одобрительно, а Найджел даже стал держаться с нею с неким снисхождением, какого ранее не удостаивал, и их отношения стали на толику непринуждённее.
Однажды осенью4 на очередной охоте с Найджелом не приключилась нелепость, на которую поначалу он не обратил внимания, обернувшееся его кончиной. Подумать только, пустячная царапина о ветку на ноге, однако по прошествии нескольких дней рана загноилась, начались жар и лихорадка, из-за чего Найджел, всегда имевший отменное здоровье, не протянул и месяца.
Как же возликовала в душе молодая женщине в тот для неё день, когда лекарь объявил о том, что её муж покинул этот мир! Ведь это значило то, что она обрела долгожданную свободу и сможет вернутся в родной Грейстоун-Кастл! И все же, подобающе надела траур и сопроводила его в последний путь, надеясь, что уже вскоре сможет покинуть столько времени душившие её стены замка Райзинг, и вернуться в под крыло к родителям. Боялась только, что граф Арундел отнимет у неё Патрицию, на что имел все основания, ведь она принадлежала к роду д`Обиньи. Но Господь смилостивился над нею.
После похорон брата Уильям д`Обиньи наведался в покои невестке. Посмотрел, как Патриция прижимается к матери, как та гладит её по каштаново-рыжим волосам, утешая. И отослал служанок, велел забрать и девочку.
- Ты можешь приступать к сборам и возвращаться в отчий дом, Хельга, - мрачно сообщил граф и почему-то замолчал, рассеянно блуждая взглядом по комнате.
- Милорд, но как же моя дочь? – с надеждой осведомилась Хельга.
- Патриции надлежит остаться здесь, но я позволяю вам вернуться вместе, - к облегчению молодой женщины, отозвался граф после недолгой паузы. – Я осведомлён обо всём, что происходило в этих стенах. О том, как обращался с тобой мой брат, но ты держалась достойно, занималась дочерью, и не позволяла злословить о нём никому. И я могу быть уверен в том, что она не услышит от тебя ни единого дурного слова о Найджеле. Но у меня будет условие.
- Я слушаю, милорд, – осторожно ответила она, внутренне вся напрягшись.
- Пиши мне о здоровье и успехах Патриции, ибо она – единственный ребёнок моего непутёвого брата.
В порыве благодарности Хельга опустилась на колени и поцеловала край его темного одеяния.
- Да благословит Вас Всевышний, милорд, за Ваше милостивое сердце! – горячо восклицала она. – Да хранит Он всех, кого вы любите! Я никогда не забуду Вашей доброты, милостивый граф Арундел!
Граф мрачного посмотрел на сидящую у его ног молодую женщину и, не произнеся больше ни слова, вышел.
Хельга вернулась в Грейстоун-Кастл. Спустя короткое время туда прибыл гонец из замка Арундел, сообщивший, что граф Арундел велел ему доставить положенную вдовью долю для леди Хардфист – небольшой сундук золота.
Она носила траур лишь первые несколько месяцев, ибо не хотела омрачать детство своей дочери темными красками скорби. Она всегда говорила Пэтси, что её отец теперь живёт на Небесах, и маленькая девочка, ещё не о конца осознавшая происходящее, смиренно и спокойно воспринимала это, всем чистым детским сердцем веря в то, что её отец стал ангелом и теперь живёт рядом с Господом. Хельга делала всё для того, чтобы детство Пэтси было счастливым и умиротворённым, чтобы её дочь росла в окружении любящей семьи и видела лишь яркие краски вокруг себя.
Хельга и теперь посмотрела на свою дочку, которая была так похожа на своего отца – каштаново-рыжие волосы и темно-карие глаза.
Пэтси скучающе играла с глиняной куклой, когда-то запеченной в печи и разукрашенной яркими красками и миниатюрными фигурками животных, сделанными из серебра.
- Мамочка, я уже хочу поиграть с Бусинкой, - закапризничала девочка, которая достаточно хорошо разговаривала для своих неполных трёх лет, и посмотрела на Хельгу.
- Доченька, ты ведь знаешь, как жарко в эту пору на улице, - терпеливо поясняла молодая женщина. – Если выйти сейчас, солнышко напечет и потом тебе будет нехорошо. Вот спадет жара – и пойдем все вместе, погуляем в саду, и Бусинку возьмем с собой непременно. Ладно?
- Ладно, мамочка, - улыбнулась девочка. – И Вы пойдете с нами, бабушка? – обернулась она к баронессе. – Вы ведь уже не болеете?
- Разумеется, милая, мы поедем все вместе, - улыбнулась леди Фрида, отвечая любимой внучке.
Детей ее сына Осмунда она видела регулярно, но все же не так часто, как хотелось бы, а потому старалась как можно больше своей любви отдавать Пэтси.
В двери покоев негромко дважды постучали – и вошла служанка и ровесница баронессы, Тильда. Женщина всю свою жизнь пробыла подле леди Фриды, не имея собственной семьи, вырастила ее детей, а также – нянчила и маленькую леди Пэтси, с тех пор как леди Хельга овдовела и вернулась в Грейстоун. К слову, Тильда была единственной из слуг, к кому леди Хельга не относилась с присущей ей надменностью, а напротив, даже с благосклонностью, ведь служанка вырастила их с братом и была по-своему близка.
Тильда поклонилась, не сдерживая радостной улыбки.
- Госпожи мои, благие вести. Из Толл-Тауэра сообщили, что лорд Осмунд не испытывает никаких забот, а леди Бертиль чувствует себя прекрасно.
Баронесса и леди Хельга оживленно переглянулись между собой.
- Я так рада за Осмунда, матушка, - сказала Хельга. - Дай Всевышний, малыш родится здоровым.
- Дай Всевышний, доченька, - согласно кивнула баронесса. – Может, мы с тобой навестим его в скором времени? Я так соскучилась по нему и внукам.
- Как пожелаете, матушка. Да и я уже хочу повидать брата. А ты, Пэтси, соскучилась по сестренкам и братику? – нежно улыбнулась молодая госпожа, обращаясь к четырехлетней дочери.
- Да, мама, я приеду, и мы с ними поиграем, - воодушевленно прощебетала девочка, и даже хлопнула в ладоши. – А со служанками играть мне скучно. Они взрослые, чтобы играть.
Баронесса с дочерью переглянулись и обе улыбнулись, любуясь сообразительной малышкой.
До самого вечера Саннива и еще несколько женщин пробыли в складском помещении на заднем дворе крепости, перебирая абрикосы. И все же, в летнее время темнело не так быстро, как в зимнее, и солнце начало садиться довольно поздно. Когда пришла мистрис средних лет, отдававшая им распоряжения, которая была женой одного из рыцарей барона, закончившие работу девушки поднялись на ноги, намереваясь уже отправиться в свое селение.
Мистрис отпустила всех, лишь Санниве велела остаться и следовать за ней. Девушка с непониманием уставилась на ту:
- Простите, мистрис, но ведь время уже позднее. Позвольте, я сделаю все, что скажете, завтра.
- Не надо больше ничего делать. Сегодня ты останешься в Грейстоуне.
- Неужели я в чем-то провинилась? – заволновалась она.
- Не болтай лишнего. Ты хорошо справилась со своей работой. Идем-ка.
Санниве осталось лишь пожать плечами к самой себе и, в тоже время, насторожившись, устало последовать за мистрис, выйдя на задний двор, далее пройти за ней в дверь, что вела в помещение для челяди, оттуда подняться по ступеням в главный зал, где все ещё суетились слуги, заканчивая свою работу, и наконец, пройти в небольшую дверь, обнаружившуюся за выступом одного из каминов, ведущую в небольшое треугольное помещение между выступом башни и стеной, отделявшей его гот зала. Саннива не стала рассматривать внутренние убранства крепости, хотя находилась ту впервые, ибо шла со смиренно опущенной головой, а сердце её тревожно билось из-за непонимания причины того, почему она здесь находилась.
Комнатушка, видимо, была ткацкой – кругом прялки, станки для тканья.
- Пройди вон туда и быстренько обмойся, после переоденься в чистое, - велела ей мистрис, кивнув на деревянную ширму у стены, отчего Саннива насторожилась еще больше.
- Мистрис, прошу, скажите, в чем же дело?
- До чего ты неуёмна! Будешь много болтать, я велю выпороть тебя розгами! – голос женщины был рассержен. – Делай, что говорю, да поживее!
Саннива оробела, стушевалась и безропотно подчинилась приказам, испугавшись наказания. Она прошла за ширму. Там стояла большая бадья с теплой водой и скамья, на которой лежал грубый обмылок из козьего жира и березовой золы, отрез чистого сукна и чистое одеяние.
Саннива неохотно сбросила с себя свою запыленную тунику грубого сукна и принялась поспешно омываться: сначала ополоснула лицо и шею, затем намылила ладошки и обмыла тело. Вытершись чистым отрезом сукна, она взяла и развернула аккуратно сложенную чистую тунику некрашеного светлого сукна с узкими рукавами, переоделась в неё и вышла из-за ширмы к ожидавшей её мистрис.
Та кивком велела Санниве следовать за ней, и они покинули помещение.
Хорса тем временем уже ждал ее.
Эта девушка чем-то взбудоражила его душу. Думая об этом, Хорса постоянно хмурился и испытывал нервное напряжение, ибо ожидание казалось вечным. И вместе с тем он желал, как можно скорее овладеть ее телом, ибо эта Саннива весьма хороша собой, хоть и не красавица, но приглядная, она сумела пробудить в нем желание. Она вызывала в нем какие-то смешанные чувства, и Хорса хотел разобраться в них.
Женщина привела Санниву к широким двустворчатым дверям из дуба и с красивой резьбой, где по обе стороны стояли двое стражников. Девушка непонимающе посмотрела на сопровождавшую ее и только хотела открыть рот, собираясь что-то сказать, но та быстро пропихнула ее в покои и двери закрылись за спиной саксонки.
Покои были очень просторными и богато обставленными – таких Саннива прежде никогда не видела в своей жизни.
Непривычно ярко освещение давала прикованная к потолку круглая железная люстра с горящими свечами. Холодный камень пола покрывали овчины. В стене внушительное углубление очага, какой топился в холодную пору года, а сейчас – там просто лежали друг на друге несколько толстых пней. По обе стороны от него – два настенных кованых канделябра с зажженными свечами. Широкое ложе, скрытое под тенью нависающего над ним массивного дубового балдахина с распахнутыми тяжелыми шторами из зеленого дамаста…
Саннива непонимающе огляделась и встретилась взглядом с… бароном?
- Господин, - растерявшись от неожиданности, молвила она, то ли спрашивая, то ли просто утверждая, после вспомнила, что нужно поклониться.
Он вальяжно восседал в дубовом кресле с высокой спинкой, резными узорами и мягким сиденьем, набитым шерстью, по-мужски широко расставив ноги, и не без удовольствия, взглядом хищника наблюдал за ней.
Саннива стояла неподвижно, покорно опустив глаза.
Барон поднялся с кресла, сделал несколько шагов к ней.
- Подойди ко мне ближе, - прозвучал его хрипловатый голос в повелевающем тоне.
Саннива с опасением сделала несколько шагов к мужчине, оказавшись на небольшом расстоянии от него и подняла взор.
Коротко раздраженно выдохнув от ее пугливого выжидающего взгляда, Хорса снова шагнул к ней, сократив расстояние между ними до минимума и коснувшись ее предплечья, он ощутил, как она скованна и невероятно напряжена. Она так прерывисто дышала…
Сакс вглядывался в её черты, они казались ему ещё детскими, невероятно нежными: очи цвета почти прозрачного, светло-зелёного, точно молодая весенняя трава, широкие пшеничного цвета брови с плавным изломом, слегка курносый нос, полные розовые губы. Овал лица был нежным, с невыразительными скулами и мягкой линией щёк и подбородка.
Хорса коснулся кончиками пальцев её щеки, от чего Саннива встрепенулась, затем провел рукой по её волнистым золотисто-светлым волосам.
- Сколько тебе лет? – спросил он её.
- Пятнадцать, - ответила она, стараясь не запинаться.
Юная девушка застыла под пронзительным, довлеющим, жадно изучающим её взором болотно-карих очей барона. Черты лица его вытянутого лица казались внушительными и какими-то острыми: волевой подбородок и выразительные углы нижней челюсти, ястребиный нос, тонкогубый рот с опущенными уголками, что придавало его лицу жесткости и некой надменности. Было в нём нечто дикое, необузданное и свободное…
От недолгого зрительного контакта с ним она стала взвинченной, растеряно заморгала и, в конце концов, потупила взор, стараясь не смотреть на него.
- Ты понимаешь, зачем ты здесь, верно? – ровным голосом спросил Хорса, хотя внутри него с каждой секундой нарастало желание.
Саннива понимала, чего он хочет, и, хотя она не имела представления о том, как это происходит между мужчиной и женщиной, мысль близости приводила ее в оцепенение! Она нервно взглотнула и невольно обхватила себя руками в как бы защитном жесте, прекрасно, однако, осознавая, что это мало ей поможет.
Мужчина издал короткий смешок, понимая, что сейчас она находиться в его власти и наслаждаясь этим ощущением. Он небрежно спустил тунику с плеч Саннивы и одеяние соскользнуло с её тела, смявшись на каменном полу, оставив её нагой. Его оценивающий взгляд скользил по ней… Саннива на пару дюймов ниже него, не более. Тело было подтянутым, стройным и крепким, грудь полная и упругая, слегка выпуклый животик, а ноги – крепкие и стройные. На правой руке, на внешней стороне предплечья, виднелось светло-коричневое родимое пятно. Оно было довольно крупным, размером с орех.
Рука его огладила шею, плечо, скользнула по груди, талии и округлым бёдрам… Кожа на ощупь была еще по-детски нежной. Саннива стояла, ошеломленная, и мелко дрожала всем телом, а барон ощутил, как твердеет и возбуждается его плоть.
Хорса притянул ее к себе и припал горячими губами к нежной шее. Потом властным движением руки погладил ее спину, а другой – стал ласкать грудь, осыпая при этом плечи и шею жадными поцелуями.
Она вздрагивала от его прикосновений и, слабо упершись руками в его твердую мускулистую грудь, жалобно изрекла:
- Господин, прошу вас…
- Молчи, - зло прорычал Хорса, уже потерявший над собой контроль, и стал подталкивать девушку к ложу.
Когда она упала на него, Хорса навалился сверху и резким толчком вошел в нее, что Саннива вскрикнула от резко пронзившей ее боли.
Дальше все было как в тумане. Саннива осознала только, что противиться не имеет смысла, ведь он все равно сильнее, и от того обомлела всем телом, став, словно тряпичная кукла в его руках. Она отвернула голову и роняла немые слезы, пока Хорса совершал в ней грубые толчки и издавал отвратные стоны, забирая ее невинность.
Когда всё закончилось, Саннива, словно загнанная птичка, стала натягивать на себя покрывало, дабы скрыть наготу и отвернулась, не в силах смотреть на него. Она лежала, поджав ноги и пытаясь с правиться с дрожью.
Хорса же равнодушно отвернулся и быстро погрузился в дремоту.
Саннива молча глотала горькие слезы и не понимала, как жить дальше, а через какое-то время почувствовала, что Хорса снова тянется к ней и снова овладевает ее телом.
Лишь после третьего раза он уснул, а она долго пролежала без сна, стараясь дышать как можно тише, и моля Всевышнего в мыслях о том, чтобы только закончилась эта ужасная ночь, о том, чтобы он забрал ее жизнь. Ибо после такого не хотелось жить, не хотелось больше ни нового дня, ни солнечного света. Санниву покинули всякие чувства, уступив место глубокому потрясению души, шоку и отчаянному непониманию.
Утро. Покои баронессы.
Леди Фрида сидела за накрытыми круглым столом и трапезничала. Подле нее, по обыкновению, сидели леди Хельга и маленькая Пэтси. Слуги только подали свежеприготовленные яства: баранью похлебку, пресную ячменную кашу без масла, отварное мясо куриной грудки, еще горячие лепешки, салат из свёклы с зеленым луком, сдобренный сметаной, и тушенную капусту.
Баронесса была облачена в простое синее платье и неизменно излюбленные украшения. Ее волнистые темно-русые волосы были разделены на прямой пробор и уложены сзади в низкий узел, и отменно к этой причёске шел простой серебряный обруч вкруг чела. Некогда ясные голубые глаза женщины теперь были выцветшими… с возрастом красота нещадно покидала её, да и усугубившаяся за эти годы болезнь желудка наложила свой отпечаток.
Молодая леди Хельга же – в узкое туго шнурованное платье-блио ярко-алого тонкого бархата, идеально пригнанного по ее стройной фигуре, а в дополнение ему надела украшения с кроваво-красными мелкими рубинами в серьгах и чуть большего размера камнем в кулоне. Пэтси была одета в розовое платье с нежной вышивкой и уже все уши прожужжала своим маме и бабушке о том, как ей хочется навестить дядюшку Осмунда, своих кузин и кузена!
- Сегодня я поговорю с господином, - говорила баронесса. – Надеюсь, вскоре мы отбудем к Осмунду в крепость.
- Хвала Всевышнему, матушка, эта благая весть принесла нам радость, - отвечала ей Хельга, имея ввиду беременность невестки. – И Ваш недуг отступил – это так же не может не радовать.
- Это все вы с Пэтси, мои любимые дочь и внученька, да, моя милая девочка?
Их спокойствие нарушили раздающиеся из коридора неистовые женские крики, и от того баронесса недоуменно посмотрела на дочь.
- Что это там? – сказала женщина и поднялась со своего места. – Идем, глянем.
Дочь баронессы насторожилась и, велев маленькой Пэтси сидеть на своем месте, поспешила выйти вслед за отворившей двери матерью.
В коридоре, со стороны покоев барона, что размещались неподалеку от покоев леди Фриды, два стражника тащили под руки незнакомую госпожам девчонку, которая отчаянно сопротивлялась удерживавшим ее мужчинам, пыталась вырваться и не шла ногами, от чего ее буквально волокли по земле.
Совсем юная. Даже младше Хельги. Белокурая и растрепанная… Ее лицо было заплаканным, глаза покрасневшими, а нижняя губа разбитой, от чего из небольшой ранки сочилась тонкая струйка алой крови.
Она орала, точно безумная:
- Барон, будьте Вы прокляты! Нидеринг! Отпустите меня, грязные псы! Отпустите! Ненавижу вас! Ненавижу! Да покарает вас Господь! А-а-а!
Глядя на нее, леди Фрида ощутила, как от потрясения у нее подкашиваются ноги, и она оседает, но ее успевает поддержать дочь, а перед глазами все плывет.
Что это? Что господин сделал с этой девочкой? Неужели…?
Боль и унижение. Снова, в который раз ей довелось испытать эти чувства, ставшие уже совсем привычными для нее за годы жизни в браке с человеком, которого она по-прежнему любила. Той же первой, чистой любовью, которую он так и не смог оценить.
Уже много лет господин открыто принимал у себя молодых девиц, тем самым унижая и глубоко раня свою законную супругу. Леди Фрида молча все сносила, не позволяя себе высказать неуважение мужу и сетуя на судьбу и Всевышнего за то, что у нее не получилось все изменить.
Ибо, когда умерла Снэфрид, она попыталась сблизиться с супругом, она дарила ему любовь и всяческую поддержку, она ни единожды не упрекнула его в измене, которая стала для нее сильным ударом. И на время у нее получилось, у них даже родился еще один сын, но вскоре скоропостижно умер.
После же, господин и вовсе перестал принимать ее, предпочитая проводить ночи с многочисленными любовницами. Она замкнулась в себе, проводила все ночи в слезах, оплакивая своего малыша, и смогла вынести все испытания только лишь благодаря детям.
В прошлом таких девиц было немало, но всегда все происходило тихо, и все в крепости делали вид, что этого не замечают, а увиденное ею сейчас зверство… приводило женщину в неописуемый ужас! Это была жестокость, которая находилась за гранью ее понимания!
Стражники увели девушку в конец коридора и свернули за угол, а леди Фрида не переставала смотреть на то место, где они скрылись.
- Пойдемте, матушка, прошу Вас! – Речь Хельги была взволнованной, а болотно-карие глаза с сочувствием глядели на мать. Она приобняла ее за плечи и пыталась мягко увлечь обратно вглубь покоев, но баронесса не поддавалась ее попыткам и уговорам. – Мама, я умоляю, идемте со мной! – У дочери барона и у самой внутри все похолодело.
Следом из своих покоев быстрым вышел и сам барон: разъяренный, с побагровевшим от злости лицом и насупленными бровями – однако, заметив свою жену, он остановился. Лицо его изменило выражение на более сдержанное.
Фрида устремилась к нему, но Хельга удерживала ее за предплечья.
- Мама…
Тогда женщина высвободилась и, сделав несколько шагов навстречу к супругу, с невыносимой мукой на лице посмотрела на него. Ее взгляд был переполнен страданием, там читался только один вопрос: «За что?»
- Фрида... - вымолвил барон, не зная, что еще сказать ей, чувствуя себя недостойно.
Женщина открыла рот, чтобы сказать что-то, но у нее закружилась голова, и она стала оседать. Она потеряла сознание.
Хельга сидела на ложе рядом с лежащей там матерью, и держала ее за руку. Она очень переживала, пока отец, стоявший немного поодаль, говорил с лекаршей.
- Что с ней, Осбурга? – коротко спросил Хорса у невысокой пожилой женщины с собранными в пучок каштановыми волосами, которые местами осеребрились сединой.
- Милорд, госпожа потеряла сознание из-за сильного нервного потрясения. Скоро она придет в себя, так что не извольте беспокоиться. Ей некоторое время следует принимать успокаивающие отвары. Я сейчас же займусь ими, и в скором времени они будут готовы.
- Хорошо. Делай все необходимое. Можешь идти.
Лекарша поклонилась барону и удалилась из покоев.
Он натужно вздохнул, и приблизился к жене и дочери.
Хельга посмотрела на отца со слезами на глазах, сдерживая такое сильное желание высказать свое негодование и обиду за матушку, но смолчала, ибо ее воспитание не позволяло ей проявить неуважение к одному из родителей, что бы ни случилось.
Хорса с досадой глядел на бледное лицо своей супруги, закрытые веки её тревожно подрагивали. Он понимал, что причина ее ухудшающегося за последние годы здоровья – это он, его поступки, причинявшие Фриде страдания. Но он не собирался ничего менять, руководствуясь лишь собственными желаниями.
Барон уже многие годы не видел в супруге желанную женщину. Он всегда уважал и почитал её, как мать своих детей, но никогда не любил. Фрида никогда не высказывала ему претензий, будучи достойной женщиной, и его это вполне устраивало.
Хельга все же заговорила.
- Господин.
- Да, доченька? – обернулся к ней нахмурившийся лорд Хорса.
- Мы с матушкой собирались просить Вашего позволения навестить Осмунда, ведь невестка беременна. – Хельга с трудом произносила каждое слово ровным голосом, стараясь не выдать его дрожи. Внутри нее все так и кричало, рвалось наружу стремление высказать все отцу, заступиться за матушку, но она не смела, вместо этого продолжая: - Матушка была очень рада этому известию. Вы позволите? Разумеется, когда она придёт в себя.
Хорса согласно кивнул.