Стекольщица-попаданка. Мануфактура для дракона

Келан развернул второй фрагмент.

Скол.

Почти в том же месте относительно края.

На третьем пришлось искать дольше.

Там осталась только часть заводской кромки, но небольшой дефект тоже обнаружился.

Я переставила светильник ближе.

— Варден, подойдешь?

— Зачем?

— Хочу понять, вижу ли это только я.

Он подошел.

— Что именно?

Я показала первый скол.

— Видишь?

— Вижу.

Потом второй.

— И?

Третий.

Варден нахмурился.

— Они похожи.

— Именно.

Келан взял первый фрагмент и посмотрел внимательнее.

— При перевозке могли биться о рамы.

— Три панели в одном месте?

— Если их ставил один человек неправильно.

— Мог.

Я не собиралась доказывать саботаж только потому, что мне хотелось его найти.

Взяла контрольный образец и осмотрела кромку.

Ровная.

— Как резали большие панели?

Келан показал инструмент с острым наконечником.

— Сначала линия, потом ломаем по ней. Кромку шлифуем.

— После шлифовки проверяете?

— Всегда.

— Такие сколы допустили бы к отправке?

Келан ответил не сразу.

— Нет.

— Почему?

— На большой панели это слабое место.

— Значит, либо три разных дефектных листа пропустили контроль, либо сколы появились после отгрузки.

— Если их действительно три, — напомнил Варден.

— Поэтому я ничего не утверждаю.

Я положила фрагменты рядом.

Свет проходил через них и ложился на стол неровными прозрачными пятнами.

Само по себе наличие сколов еще не отменяло официальную версию. Плохо отожженное стекло с поврежденной кромкой ломалось бы еще охотнее. Нужен был другой признак.

Я подняла первый кусок и посмотрела на поверхность излома.

В университете нас учили читать разрушение материала не хуже схемы оборудования. Потом за годы работы многое стало привычкой: где трещина началась, куда пошла, что ее остановило, в каком месте нагрузка оказалась максимальной.

Стекло не объясняет словами.

Зато оно сохраняет последствия.

— Келан, где заключение комиссии?

— В конторе.

— Полное?

— Копия.

— Принесите.

Он ушел.

Варден прислонился к краю стола.

— Ты действительно понимаешь, что делаешь?

— Не все.

— Первый честный ответ за вечер.

— Я весь день отвечаю честно. Тебе просто не нравятся ответы.

— Ты весь день ведешь себя так, словно стала другим человеком.

Я не подняла головы.

Слишком близко.

— Может быть, потеря предприятия действует на меня благотворно.

— На тебя никогда ничего не действовало благотворно.

— Спасибо за семейную поддержку.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он не отступал.

— Ты не помнишь моего имени. Не помнишь Мирту. Спрашиваешь, как устроено производство, хотя выросла рядом с этими печами. А потом берешь книги и находишь то, чего полгода не видел ни один счетовод.

Я медленно положила осколок на ткань.

Разговор рано или поздно должен был состояться.

Только не сегодня.

— Я не сказала, что не помню Мирту.

— Ты спросила, кто она.

— Потому что хотела услышать, как она сама представит свою должность.

— Найла.

— Что?

Он оттолкнулся от стола.

— Хотя бы не считай меня идиотом.

— Не считаю.

— Тогда скажи, что произошло.

Я посмотрела на него.

Если бы существовал хороший ответ, я бы его использовала.

Ударилась головой? Он мог потребовать объяснить когда и где.

Перенервничала? Это не объясняло забытые имена.

Потеряла память? Слишком серьезное заявление, после которого меня могли просто отстранить от дел.

Правда не годилась еще сильнее.

Здравствуйте, Варден. Твоя родственница, вероятно, исчезла, а в ее теле теперь женщина из мира без драконов, зато с высшим техническим образованием.

Даже для происходящего вокруг это звучало чрезмерно.

— Когда я сама буду понимать больше, тогда и отвечу, — сказала я.

— Очень удобная фраза.

— Другой нет.

Он неожиданно не стал спорить.

— Ладно. Но если ты решила притвориться кем-то другим ради долгов, выбрала странный способ.

— Я учту.

Келан вернулся с папкой.

Разговор закончился, но я понимала, что Варден к нему еще вернется.

Мастер положил на стол заключение.

Документ оказался подробным. Я пролистнула первые страницы, пропуская описание вокзала и состав комиссии, пока не дошла до результатов обследования.

«Причина разрушения: остаточные напряжения в стекольных панелях вследствие нарушения режима охлаждения при изготовлении».

Ниже перечислялись признаки.

Разветвленная сеть трещин.

Разрушение без непосредственного сильного удара.

Отсутствие видимых дефектов крепежных рам.

Три панели разрушились в течение двух дней.

Комиссия сделала вывод, что стекло имело нестабильную внутреннюю структуру.

Я перечитала еще раз.

— Где описание места начала трещин?

Келан указал ниже.

Там имелась схема.

Первая панель — нижний левый край.

Вторая — нижний левый край.

Третья — нижний левый край.

Я положила три фрагмента рядом.

— Это ужеинтереснее.

Варден заглянул в документ.

— Почему?

— Потому что случайный производственный дефект не обязан трижды выбирать одно и то же место.

— Если ошибка была при установке, обязан.

— Верно.

Он удивился.

— Ты со мной согласилась?

— Постарайся пережить.

Я еще раз прочитала раздел про крепления.

Комиссия проверила рамы и признала их исправными.

Значит, оставалось три варианта.

Заводской дефект.

Повреждение при перевозке.

Повреждение при установке или после нее.

И почему-то комиссия выбрала первый.

— Кто представлял мануфактуру на обследовании?

— Ретар, — ответил Келан.

Разумеется.

— А вы?

— Меня не пустили после первого дня.

— Почему?

— Ретар сказал, что комиссии нужны документы, а не мастера.

— Прежняя Найла была?

Келан посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Один раз.

— На каком этапе?

— Когда подписывали итоговый акт.

То есть хозяйка не участвовала в технической части расследования, но приняла результат.

Почему?

Я пролистнула страницу.

— Здесь написано, что провели испытание образцов.

— Да.

— Каких?

Келан пожал плечами.

— Тех, что забрали с вокзала.

— Целые панели?

— Насколько я знаю, несколько снятых.

— Их проверяли на разрушение?

— Наверное.

— Вы не присутствовали.

— Нет.

Я продолжила читать.

Испытания подтвердили наличие внутренних напряжений.

Вот это было уже существеннее.

Если проверка проведена честно, одной похожей выщербиной официальное заключение не опровергнешь.

— Что за метод?

Келан наклонился.

— Где?

Я показала строку.

«Проверено в зеркальном поле».

— Не знаете?

— Я знаю, что это делают магистры строительной палаты. Светят через стекло каким-то кристаллом и смотрят линии.

Это напоминало полярископ.

Если местная магия позволяла видеть напряжения в стекле, комиссия действительно могла обнаружить плохой отжиг.

— И у нас такое проверить нельзя?

— Нет.

— Вообще?

— У стекольной гильдии есть прибор, но за проверку берут деньги.

— Сколько?

Келан назвал сумму.

Не катастрофическую.

Но при трехстах коронах на счету и долгах по зарплате каждый расход требовал смысла.

Я снова взяла контрольный образец.

Если комиссия права, остаточное напряжение должно присутствовать хотя бы в части стекла этой варки. Но один кусок ничего не докажет.

— Контрольные образцы других варок сохранились?

— Некоторые.

— Сколько примерно?

— Десятка два за тот месяц.

— Из партии вокзала?

— Еще четыре или пять.

Уже лучше.

— Завтра соберем.

— Хотите нести в гильдию?

— Сначала хочу посмотреть номера.

Я перевернула заключение.

В приложении перечислялись номера исследованных панелей.

Вот тут стало действительно интересно.

— Келан.

— Да?

— Как читается номер варки?

Он подошел.

Я указала на первую строку.

— Первая цифра — печь. Потом день. Потом номер.

— Здесь указана первая печь?

— Да.

— Во всех?

Он быстро просмотрел список.

— Да.

— А партия вокзала вся была с первой?

— Вся.

— Номер отгрузки где?

— Последние две цифры.

Я подняла контрольный образец и сравнила клеймо.

Совпадало начало.

Это был тот же производственный цикл.

Пока все логично.

Я вернулась к фрагменту.

Маленький скол у нижнего левого края.

Если стекло установили вертикально, именно там могли воздействовать рамой или инструментом.

— Как панели перевозили?

— В стойках.

— Вертикально?

— Да.

— Нижний левый край мог тереться о крепление?

— Не должен.

— Не должен или не мог?

— Если стойка исправна, не мог.

— Стойки вернули?

— Кажется, да.

Еще одна вещь для проверки.

Я провела ногтем по гладкой поверхности рядом со сколом и заметила тонкую линию.

Не трещину.

Царапину.

Совсем короткую.

Она шла от выщербины внутрь панели примерно на ширину пальца.

— Свет ближе.

Келан пододвинул камень.

Я наклонила стекло под другим углом.

Линия стала виднее.

На втором фрагменте была такая же.

На третьем — тоже.

Теперь я почувствовала настоящее напряжение, но не стала торопиться.

— Чем можно оставить такую царапину?

Келан посмотрел.

— Резаком.

— Во время производства?

— Если кто-то сошел с ума.

— Почему?

— После шлифовки край больше не режут. Это готовый лист.

— А при монтаже?

— Можно задеть инструментом.

— Три раза в одном месте.

Он взял второй фрагмент.

Теперь уже сам поднес его к свету.

— Похоже.

Варден тоже перестал комментировать.

Я достала из лежавших рядом инструментов тонкую деревянную рейку и приложила ее к сколу.

Царапина шла почти перпендикулярно кромке.

Не случайное скольжение.

Скорее короткий нажим режущим инструментом от края внутрь.

Если сделать такой надрез, не обязательно разбивать стекло сразу. Достаточно создать слабое место, а дальше нагрузка от рамы, вибрация или перепад температуры сделают остальное.

Я знала этот принцип.

Вопрос был в том, знали ли его здесь.

— Келан, если намеренно надрезать край готовой панели, что произойдет?

Он ответил сразу:

— Может лопнуть.

— Сразу?

— Не обязательно. Зависит от глубины, нагрузки и размера.

— Значит, для вас это не открытие.

— Конечно нет.

— Комиссия должна была увидеть след.

Келан отвернулся к заключению.

— Должна.

— И все равно написала про плохой отжиг.

— Да.

Варден подошел ближе.

— Вы хотите сказать, кто-то специально испортил панели перед установкой?

— Я хочу сказать только то, что на трех доступных нам фрагментах есть повреждение в районе, откуда, по схеме комиссии, началось разрушение.

— Это и есть одно и то же.

— Нет. Если я начну выдавать предположение за доказанный факт, буду ничем не лучше людей, которые уже закрыли дело удобным заключением.

Он помолчал.

— Но ты считаешь, что их повредили.

— Я считаю, что эту версию надо проверить.

Келан не отрывался от осколка.

— На производстве такого не было.

— Вы не можете знать наверняка.

Он резко посмотрел на меня.

— Я принимал ту партию лично.

— Каждый лист?

— Каждый.

— Осматривали все кромки?

— Да.

— Сколько человек участвовало?

— Я и двое мастеров.

— Кто-нибудь из них еще работает здесь?

— Один. Тевер.

— Он сегодня в цехе?

— Уже ушел.

— Завтра поговорим.

Келан явно хотел убедить меня, что помнит все правильно, но я не собиралась превращать его уверенность в доказательство.

— Еще вопрос. Кто был последним человеком от мануфактуры, который видел панели до установки?

— Возница и Ретар.

— Ретар ездил на вокзал?

— Он лично сопровождал первую отгрузку.

Я посмотрела на него.

— Зачем управляющему сопровождать стекло?

— Заказ был крупнейшим за год. Кернский дом требовал представителя поставщика при приемке.

— Логично.

— Потом Ретар несколько раз ездил туда из-за монтажа.

— Он разбирался в монтаже?

— Нет.

— Тогда зачем?

Келан пожал плечами.

— Говорил, что заказчик нервный и нельзя оставлять их без внимания.

Вполне разумное объяснение.

Слишком разумное, чтобы автоматически считать это уликой.

Я взяла третий фрагмент.

Надрез на нем был чуть длиннее остальных.

— Какой стороной стекло стояло наружу?

Келан показал.

— Уверены?

— На заводском клейме есть метка лицевой стороны.

Я нашла ее.

Царапины находились с внутренней стороны.

— Значит, если повреждение сделали после установки, к нему можно было подойти из галереи.

— Да.

— А если до установки, неважно.

— Да.

Я отложила осколок.

У меня были три похожих повреждения, но все еще не было причины считать их умышленными.

Мог существовать один небрежный монтажник.

Неправильный инструмент.

Дефектные прокладки в рамах.

Особенность конструкции, из-за которой край каждый раз страдал в одном месте.

И все же версия комиссии начинала выглядеть слишком узкой.

— Мне нужна схема рамы.

Келан открыл папку.

— Здесь есть.

Я внимательно рассмотрела чертеж.

Стекло удерживали четыре металлических захвата с мягкими вставками. Нижний левый находился именно там, где начинались трещины.

Вот тебе и простой ответ.

— Крепление, — сказал Варден.

— Возможно.

Келан покачал головой.

— Комиссия его проверяла.

— Они могли проверить пустую раму уже после разрушения.

— Да.

— Вставку могли заменить?

— Могли.

— Она могла быть жестче остальных?

— Могла.

Варден развел руками.

— Тогда зачем вообще говорить о подставе? Плохое крепление намного вероятнее.

— Потому что плохое крепление все равно снимает часть вины с производства.

— Но не доказывает злой умысел.

— Я и не говорю о злом умысле.

Он посмотрел так, словно прекрасно помнил, что в конторе я уже употребила слово «украли».

Я решила не спорить.

Вместо этого спросила у Келана:

— У вас есть кусок стекла такого же размера, который можно испортить?

— Сейчас?

— Сейчас.

— Зачем?

— Хочу увидеть, как выглядит надрез, сделанный вашим резаком.

Он подумал и нашел в углу несколько обрезков.

— Этот подойдет.

— Покажите обычный рез.

Келан взял инструмент, положил стекло на стол и провел короткую линию от края внутрь.

Звук был знакомым до странности.

Тихий сухой скрежет.

Один из тех звуков, которые возвращают память быстрее фотографий.

На секунду перед глазами возник совсем другой цех: современное оборудование, защитные экраны, маркировка на полу, металлические стеллажи.

Моя жизнь.

Настоящая.

Я отогнала воспоминание и наклонилась к стеклу.

Линия получилась похожей.

Но не идентичной.

— Слишком глубокая.

— Я резал как обычно.

— Попробуйте слабее.

Келан провел вторую.

Теперь сходство было больше.

Особенно у края.

Варден перестал делать вид, что происходящее его не впечатляет.

— То есть эти панели резали после изготовления.

— Их поверхность чем-то надрезали, — поправила я. — Возможно, именно таким инструментом. Возможно, другим.

— А потом они лопнули.

— Возможно.

Он раздраженно произнес:

— Ты можешь хотя бы раз сказать что-нибудь определенно?

— Могу. Если сейчас пойти в Палату и заявить, что мануфактуру намеренно подставили, нас попросят доказать каждое слово. Если мы принесем три старых осколка без подтвержденной истории хранения и скажем, что видим на них царапины, над нами посмеются.

Келан медленно кивнул.

— Она права.

Варден посмотрел на него.

— Еще утром ты собирался требовать зарплату.

— Я и сейчас собираюсь.

— Очень последовательный человек.

— Работаю над этим много лет.

Мне почти понравился Келан.

— Значит, нужны вещи, которые нельзя объяснить плохой памятью мастера или случайной царапиной, — сказала я. — Начнем с документов. Все номера панелей, время производства, кто принимал, кто грузил, кто вез. Потом найдем тех, кто устанавливал их на вокзале.

— Кернский дом не пустит вас туда, — сказал Келан.

Фамилия снова прозвучала.

— Почему?

Мастер переглянулся с Варденом.

— Потому что после аварии господин Керн расторг с нами договор и потребовал возмещение.

— Какой именно господин Керн?

— Эрваст Керн.

Имя мне ничего не говорило.

Пока.

— Он владелец транспортного дома?

— Один из владельцев.

— И именно его компания строила вокзал?

— Да.

— Он участвовал в расследовании?

— Лично.

Я посмотрела на папку.

— Тогда рано или поздно придется поговорить с ним.

Варден коротко рассмеялся.

— Вот на это я бы посмотрел.

— Что смешного?

— Эрваст Керн едва не добился запрета для мануфактуры Терран участвовать в городских заказах на пять лет.

— Почему не добился?

— Гильдия стекольщиков возразила. У вас не было прежних аварий, и комиссия ограничилась взысканием.

— Значит, он считает нас виновными.

— Он не считает. Он уверен.

— Тем интереснее будет показать ему другое объяснение.

Варден покачал головой.

— Ты сегодня удивительно смелая.

— Это потому, что я пока не знаю, кого здесь принято бояться.

Он посмотрел на меня слишком внимательно, и я пожалела о фразе сразу после того, как произнесла ее.

Пришлось вернуться к документам.

В приложении к заключению была еще одна схема. На ней отмечались места разрушения всех трех панелей и положение соседних секций.

Я несколько секунд смотрела на рисунок.

Потом повернула лист.

— Келан, вокзал симметричный?

— В каком смысле?

— Западная и восточная галереи одинаковые?

— Почти.

— Стекло наше стояло на обеих?

— Да.

— Разрушилось только на западной?

— Да.

— Сколько наших панелей было на восточной?

— Не помню. Несколько десятков.

— Они тоже из этой партии?

Келан задумался.

— Из тех же двух отгрузок.

Это уже было интересно.

Если причиной был системный дефект отжига, он мог проявляться не во всех листах. Такое возможно.

Но почему разрушались только панели одной галереи?

— Комиссия проверяла восточную сторону?

— Снимали несколько листов на испытание.

— И нашли напряжение?

— В заключении написано, что да.

Я нашла соответствующий раздел.

Действительно.

Следовательно, сами внутренние напряжения могли существовать.

Но они не обязательно были причиной разрушения.

Вот это принципиальная разница.

Любое стекло имеет внутреннее напряжение в той или иной степени. Вопрос в величине, распределении и условиях нагрузки.

Комиссия могла найти реальный недостаток производства и решить, что он объясняет все.

А настоящая причина могла находиться в другом месте.

— Келан, насколько плохо мы отжигали ту партию?

Он нахмурился.

— Я не говорил, что плохо.

— Но комиссия нашла напряжение.

— После их заключения мы проверили режим. Ретар заставил поднять время выдержки почти на четверть.

— То есть допустили, что проблема действительно была.

— Конечно. После трех разбитых панелей нельзя было просто сказать, что все вокруг дураки.

Ответ мне понравился.

— После изменения режима подобное повторялось?

— Нет.

— Но крупных заказов тоже почти не было.

— Именно.

Вот почему невозможно было просто заявить, что комиссия ошиблась.

Изменили технологию, аварии прекратились, значит, со стороны все выглядело логично.

Только три одинаковых надреза не вписывались.

Я еще раз посмотрела на фрагменты.

— Можно их забрать в контору?

Келан помедлил.

— Если никто не разобьет.

— Никому не давайте без меня.

— Хорошо.

— И контрольные образцы той партии тоже.

— Завтра соберу.

— Сегодня не надо.

Он удивился.

— Вы же торопитесь.

— Тороплюсь. Поэтому не хочу заставлять людей искать ночью то, что утром можно найти быстрее.

Варден тихо сказал:

— Невероятно.

— Что именно?

— Ты заметила, что люди устали.

— Я тоже умею удивлять.

Мы вернулись в сортировочную.

На рабочем столе все еще стояли десять листов из возвращенной партии.

Я посмотрела на них иначе.

Сегодняшний брак был настоящим.

Никакой подставы здесь не требовалось. Вторая печь действительно давала волну, и мануфактура отправила покупателю товар, который не соответствовал заказу.

Если я хотела вернуть репутацию, нельзя было свалить каждую проблему на заговор.

— Эту партию больше никому не отправлять как первый сорт.

Келан кивнул.

— Я и не собирался.

— Можно продать дешевле туда, где искажение неважно?

— Часть.

— Какая цена?

Он назвал примерно половину обычной.

— Сколько получим за всю пригодную часть?

Келан прикинул.

— Если найдем покупателей, около четырехсот пятидесяти корон.

Я повернулась.

— На счету меньше трехсот.

Варден насторожился.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что во дворе лежит товар почти на пятьсот корон, который никто даже не пытается продать.

— После истории с вокзалом его никто не хочет.

— По полной цене.

— И по половине не выстроятся.

— Значит, будем искать тех, кому важнее цена, чем идеальная картинка за окном.

Келан задумался.

— Склады у речной пристани иногда берут второй сорт.

— Знаете кого-нибудь?

— Раньше брали у нас. Можно отправить человека утром.

— Не утром.

Он не понял.

— Почему?

— Утром все четырнадцать нужны здесь. Пересчитываем остатки, собираем контрольные образцы, проверяем журналы. После этого решим, что реально можем продать и в каком количестве.

Келан внимательно посмотрел на меня.

— Все четырнадцать?

— Вы сказали, люди хотят денег.

— Хотят.

— Тогда я покажу им, что пытаюсь их найти.

— Словами зарплату не выдают.

— Именно поэтому никаких речей не будет.

Он снова кивнул, на этот раз уже без прежней настороженности.

Мы вышли во двор.

Небо окончательно потемнело. В окнах конторы еще горел свет, а над воротами появился тот же белый камень, который я видела внутри.

Шесть работников, которых я заметила при приезде, уже ушли.

Остались только двое возле печи и человек, закрывавший склад.

— Кто ночует на территории? — спросила я.

— Сторож, — ответил Келан. — И печная смена меняется через четыре часа.

— Склад запирается?

— Да.

— У кого ключи?

— У меня, у сторожа и раньше были у Ретара.

Я остановилась.

— Раньше?

— Связку оставили сегодня утром в конторе.

— Кто принес?

— Посыльный.

— От Ретара?

— Сказал, что от него.

— Мирта видела?

— Наверное.

Еще одна деталь, которую стоило проверить.

Если Ретар действительно уволился и вернул ключи, это нормально.

Если он заранее подготовил исчезновение, еще интереснее.

— Завтра первым делом поменяем замки на складе и конторе.

Келан удивленно посмотрел на меня.

— Это стоит денег.

— Дешевле, чем еще одна пропавшая книга учета.

— С этим спорить трудно.

— Можно переставить внутренние механизмы, не покупая новые?

— Наш кузнец сможет, если попросить.

— Он в числе четырнадцати?

— Да.

— Тогда сделаем сами.

Варден проводил взглядом закрывающего ворота рабочего.

— Ты собираешься держать здесь документы?

— Пока да.

— После того, что обнаружила?

— А куда их везти?

— Домой.

— Если кто-то уже полгода получает подписи Найлы Терран на сомнительных счетах, ее дом мне кажется не самым безопасным архивом.

Он посмотрел на меня с раздражением.

— Ты говоришь о себе в третьем лице.

Опять.

— Говорю о подписи на документах.

— Конечно.

Я не дала разговору продолжиться.

— Келан, где хранится документация по заказу вокзала?

— Часть в конторе, часть в старом архиве.