Рай из Ада

Глава 2

В одном королевстве жила юная принцесса. У нее была любящая мать – добрая и мудрая королева, но об отце она знала лишь то, что рассказывали ей в детстве.

Сказка начиналась прекрасно: на пышном балу, среди блеска свечей и звуков музыки, молодая королева встретила того, кого приняла за прекрасного принца. Она отдала ему самое дорогое – свое чистое сердце, доверившись сладким обещаниям и нежным прикосновениям. Но утро развеяло иллюзии: за маской благородства скрывалась обыкновенная свинья.

Так в метафоричной форме мама объясняла, каким образом меня зачали. Позже, когда подросла, рассказала правду – без прикрас, но и без лишней горечи. Она не та женщина, которая о чем-то жалеет. Что сделано, то сделано. Жизнь дает – ты бери.

Это случилось на вечеринке в честь дня студента. Мама только поступила на первый курс и вместе с подругой, с которой приехала учиться в Москву, отправилась в загородный коттедж, где собралась шумная толпа. Из всех присутствующих людей ей были знакомы лишь лица своих одногруппников.

И вот там, среди шумной компании, к ней подошел он – высокий, широкоплечий, с обаятельной улыбкой. На четыре года старше, уверенный в себе. Иностранный акцент выдавал в нем иностранца, но в тот момент это не имело никакого значения. В ту ночь, под влиянием выпитого алкоголя, она поверила, что встретила своего принца. Одним словом – идеал.

Но сказки, увы, редко бывают в реальной жизни правдой.

Молодая, слегка пьяная мама легко поддалась «отцовскому» обаянию. Она ловила каждый взгляд, каждое движение, словно завороженная. Он представился Александром – простым именем, за которым мог скрываться кто угодно.

Как позже признавалась мама: «Навешал лапши на уши и повел за собой». И она пошла – на второй этаж, в одну из комнат. Не сопротивлялась, не сомневалась. Все было красиво, почти как в тех самых сказках. Его прикосновения были нежны, движения – осторожны. Он шептал комплименты, а она таяла, словно весенний снег под первыми лучами солнца, растворяясь в этом моменте.

После, этот самый Александр даже отнес ее в ванную – к счастью, она была прямо в спальне. А затем мама уснула, прижавшись к его груди. Утром проснулась уже одна. На подушке лежала записка: «Прекрасная Маргарита, я тебя никогда не забуду. Эта ночь была незабываема».

И на этом – все.

Мама, конечно, расстроилась, но не стала убиваться. В конце концов, лучше мимолетная страсть с красивым незнакомцем, чем с каким-нибудь спидозным торчком.

Через месяц жизнь мамы перевернулась – тест показал две полоски. Первое время она скрывала беременность от родителей, отчаянно пытаясь найти того самого Александра. Но никто из знакомых не знал его, никто не мог сказать, откуда он приехал и куда исчез.

Бабушка и дедушка, узнав правду, категорически запретили даже думать об аборте. «Ребенок – это божий дар», – твердили они. Особенно настаивал дед – настоящий немец с прусской выдержкой, когда-то приехавший в Питер ради любви.

Их история началась на научной конференции в Кельне. Молодая студентка и тридцатидвухлетний преподаватель – любовь с первого взгляда, преодолевшая границы и условности. Он бросил престижную должность в немецком университете, когда бабушка отказалась покидать родной город. Свадьба, рождение дяди Кости, когда бабушке едва исполнилось двадцать два, а через шесть лет – появление на свет моей мамы.

Вот и все. Больше о моем отце мама ничего не знала. Даже и не думала больше о нем. Лишь иногда, глядя на меня, задумчиво отмечала: «Ты вся в него – те же серо-голубые глаза, пухлые губы. Только фигура и ресницы – мои!».

***

Мисс Фишер…

Голос плывет сквозь сон, как назойливый комар в летнюю ночь. Я зарываюсь глубже в кресло, отворачиваюсь, цепляясь за последние обрывки сна.

Холодное прикосновение к запястью заставляет вздрогнуть. Глаза распахиваются сами собой, и передо мной возникает лицо мистера Маскерано – морщины у глаз, седые усы, добродушная улыбка.

– Сейчас будет посадка, – говорит он, и это звучит так, будто он сообщает о чем-то приятном, вроде чашки горячего шоколада в морозный день.

Несколько секунд заторможено моргаю, протираю глаза и поворачиваюсь к иллюминатору. Солнце. Оно заливает все вокруг.

– А почему так светло? – голос хриплый от сна.

– В Бостоне сейчас четыре часа дня.

О, черт. Я совсем забыла про разницу во времени. Руки сами тянутся к лицу – растираю сонные глаза, потом лезу в сумку за зеркальцем. Отражение не самое ужасное – бледность, слегка припухшие веки, но, слава богу, я не накрашена. Никаких потеков туши.

После посадки следую за мистером Маскерано, как сонная овца за пастухом. Он ловко получает свой багаж, а мой чемодан, конечно же, решает задержаться.

– Я подожду вас в кафе, – говорит пожилой мужчина, указывая куда-то в сторону, и исчезает в толпе.

Американцы совсем не джентльмены.

Через пять минут, наконец, мой чемодан появляется на ленте. Черный, перетянутый ремнями и пищевой пленкой. Хватаю его и начинаю стаскивать – мышцы рук напрягаются до дрожи.

И в этот момент все идет наперекосяк.

Чемодан падает на пол с глухим стуком, а я теряю равновесие. Ноги подкашиваются и в голове проносится мысль: «Вот и все. Сейчас упаду, разобью голову, впаду в кому и проснусь через десять лет. Если повезет. В худшем случае – сразу на тот свет».

Странно, но я не боюсь. Смерть – она ведь просто… есть. Как дождь. Как снег. Как этот чертов чемодан.

Зажмуриваюсь, в ожидании болезненных ощущений, но падение так и не происходит. Вместо этого – крепкие теплые руки, обхватывающие меня с такой силой, что на мгновение становится больно.

Открываю глаза и вижу его.

Мужчина лет тридцати с небольшим. Голубые, как северное море, глаза. Вздернутые брови. И эта ухмылка – самоуверенная, слегка нагловатая, но почему-то не вызывающая раздражения.

Мы застываем в странном положении: я полулежащая в его руках, он держащий меня за талию. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах, затем снова поднимается к глазам.

Пытаюсь вырваться, но его хватка крепка.

– Господи, да отпусти ты меня! – вырывается по-русски, и только потом, сообразив где я, добавляю на английском: – Спасибо большое.

Мужчина разжимает руки, но не отводит взгляда. Кажется, он рассматривает меня как редкий экспонат в музее.

– Спасибо, – повторяю, натягивая подобие улыбки.

– Не за что, – отвечает он, прищуриваясь. – Девушкам вообще-то не положено поднимать такие тяжести.

Хватаю чемодан с таким видом, будто это всего лишь сумочка с помадой, и делаю шаг в сторону кафе. Затем оборачиваюсь.

– Да, девушкам не стоит таскать тяжести, – говорю, бросая ему вызов взглядом. – Вот только когда рядом нет настоящего мужика, приходится справляться самой.

Его ухмылка превращается в широкую улыбку, обнажая идеальные белые зубы. Я разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя, как его взгляд жжет мне спину.

И странное дело – щеки горят, будто я только что выбежала из бани.

В кафе мистер Маскерано уже допивает кофе.

– Вы выглядите взволнованной, – замечает он, изучая мое лицо.

– Это… – машу рукой, – просто акклиматизация.

После того, как пожилой мужчина расплачивается, направляемся к выходу. На секунду оборачиваюсь – тот мужчина все еще стоит там же, опершись о колонну. И когда наши взгляды снова встречаются, он поднимает руку в небрежном приветствии, будто мы старые знакомые. Я быстро отворачиваюсь, но уголки губ сами собой поднимаются вверх.

Квартира оказывается на третьем этаже старого четырехэтажного дома. Открываю дверь и осматриваюсь: просторная гостиная, аккуратная спальня, санузел и кухня. Ничего роскошного, но чисто и уютно. Мистер Маскерано, стоя на пороге, сообщает, что заедет завтра в семь утра, и оставляет меня одну.

Первым делом пишу всем сообщения – я в Бостоне. В России глубокая ночь, поэтому не рассчитываю на быстрые ответы. Но Дашка, конечно же, не спит. Ее звонок разрывает тишину квартиры через минуту после сообщения. Мы болтаем целый час, пока она наконец не признается, что засыпает.

За окном Бостон медленно погружается в сумерки. Открываю холодильник: он забит продуктами. И это вызывает улыбку на лице. Что еще для счастья нужно?

Решаю прогуляться, но сначала – ванна. Горячая вода обжигает кожу, смывая усталость перелета. Пар окутывает мышцы, постепенно расслабляя, мысли становятся яснее. В такие моменты кажется, будто смываешь с себя всю прошлую жизнь, готовясь начать новую.

Одеваюсь теплее – бостонский вечер прохладен, как питерский. Проверяю сумку: кошелек, телефон, перцовый баллончик. Последний предмет никогда не покидает сумку после того случая, как на меня напали в темном переулке. Это хорошо, что насильника спугнула какая-то бабушка, которая гуляла с собакой. Даже представлять не хочу, что было со мной. До сих пор помню все в мельчайших подробностях.

Выхожу на улицу без определенного маршрута. Город еще жив: люди спешат по своим делам, смеются, разговаривают. В Питере в такое время все уже измотаны, хмуры, погружены в свои мысли. Здесь же каждый встречный улыбается, кивает, словно мы старые знакомые.

Я неспешно прогуливаюсь по парку, наслаждаясь вечерней прохладой и непривычной для меня атмосферой американского города. На улице окончательно темнеет, а в желудке предательски урчит – пора возвращаться домой.

Поворачиваю на знакомую улицу, уже представляя, как заварю чай и устроюсь на уютном диване. Но внезапно резкий женский крик прорезает вечернюю тишину. Без малейших раздумий разворачиваюсь и бегу на звук, сердце бешено колотится в груди.

В темном переулке открывается ужасающая картина: крупный мужчина прижимает к стене хрупкую фигуру, грубо пытаясь стащить с нее сумку. Кровь стучит в висках, руки сами находят лежащую рядом железную трубу.

Господи, что я делаю? – мелькает мысль, но тело уже действует само.

С размаху бью урода по спине. Раздается глухой удар, мужчина с криком отпускает жертву и падает на асфальт. Он пытается подняться, лицо перекошено злобой.

– Ага, хренушки, ублюдок! – вырывается у меня, и труба снова опускается на его спину.

Бросаю оружие, хватаю перепуганную женщину за руку и тащу за собой. Мы мчимся по темным улицам, ноги подкашиваются, но останавливаться нельзя. Только оказавшись на освещенной людной улице, осмеливаюсь оглянуться.

Передо мной не женщина, а совсем юная девушка – лет шестнадцати, не больше. Ее лицо белое как мел, губы дрожат, а глаза полны ужаса. Не думая, притягиваю ее к себе. Худенькое тело сотрясается от рыданий.

– Тише, не плачь. Все позади, я с тобой, – мягко глажу ее по голове, стараясь успокоить.

– Давай зайдем ко мне? – предлагаю ей, когда она немного успокаивается. – Ты сможешь прийти в себя, умыться…

Девушка молча кивает, все еще не отпуская мою руку.

Мы входим в квартиру, и я сразу направляю девушку в ванную. Сама иду на кухню, руки все еще дрожат от адреналина. Открываю шкаф – и о чудо! Бутылка красного вина. Благослови того, кто ее здесь оставил.

Когда девушка выходит, ее глаза все еще красные от слез, но уже выглядит собраннее. Вдруг она замирает, вглядываясь в мое лицо.

– Охренеть! – вырывается у нее.

Она подходит ближе, и я вижу, как ее глаза расширяются.

– Да мы с тобой… жесть как похожи!

Подаю ей стакан вина. Она выпивает залпом, даже не поморщившись.

– Меня Ника зовут, – представляюсь первой.

– Рейна, – отвечает она, ставя стакан на стол с характерным стуком. – А можно еще?

– Как мне кажется, тебе возраст не позволяет, – поднимаю бровь.

– Мне через две недели восемнадцать.

Я усмехаюсь и наливаю еще немного. Она снова выпивает одним глотком и опускается на стул, словно ноги перестают ее держать.

– Спасибо большое. Если бы не ты… – ее голос срывается, и слезы снова начинают катиться по щекам.

Подхожу и обнимаю ее. Рейна прижимается ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь. Ее тело содрогается от рыданий, а я глажу ее по спине, пытаясь успокоить.

Внезапно раздается звонок. Рейна вздрагивает и резко отстраняется, роясь в рюкзаке.

– Да, мам? – ее голос дрожит. – Не кричи…

Вижу, как она нервно кусает губу.

– Скажу, если сильно ругаться не будешь, – торопливо выпаливает она. – Меня чуть не… Но мне помогли.

Пауза. Ее лицо искажается.

– Не плачь, мам, со мной все хорошо, – шепчет девушка.

Она бросает на меня умоляющий взгляд, и я понимаю – сейчас ей нужна поддержка больше, чем когда-либо. Подхожу и кладу руку ей на плечо. Рейна хватает мою руку и сжимает так сильно, что становится больно, но я не отнимаю. Пусть держится сколько нужно.

Рейна поворачивается ко мне, ее пальцы нервно теребят край свитера.

– Можешь сказать адрес? Мама хочет приехать.

Называю улицу и номер дома. Она коротко переговаривается по телефону, голос все еще дрожит, но уже не так сильно.

Через двадцать минут после завершения вызова выходим на улицу. Молчание между нами тяжелое, но не неловкое – скорее общее понимание того, что слова сейчас лишние. Ночь окутывает Бостон мягким светом фонарей.

Через пять минут у тротуара с визгом тормозит темный седан. Дверь распахивается, и оттуда вылетает женщина – волосы растрепаны, на лице макияж размазан слезами.

– Доченька, милая! – она цепляется в Рейну, будто боится, что та исчезнет.

– Мам, успокойся. Со мной все в порядке, – Рейна высвобождается из объятий и жестом указывает на меня. – Это Ника. Она… Она его ударила трубой. Дважды.

Женщина разворачивается ко мне. Ее глаза – точь-в-точь как у Рейны, только с морщинками у уголков.

– Спасибо! Спасибо! – хватает меня в охапку.

Неловко похлопываю ее по спине.

– Мам, ты ее задушишь, – вздыхает Рейна.

Женщина отстраняется, достает платок, вытирает щеки.

– Ника, это моя мама, мисс Бланк.

– Можно просто Аманда, – поправляет она, шмыгая носом.

И тут происходит странное. Аманда вдруг замирает, ее взгляд цепляется за мое лицо. Губы слегка приоткрываются.

– Это как…

– Я тоже офигела, – перебивает девушка и, став рядом со мной, поворачивает голову в профиль. – Посмотри. Нос, губы…

– Поразительное сходство, – шепчет Аманда.

Она тянет руку, будто хочет прикоснуться к моей щеке, но останавливает себя.

Еще пара благодарностей, еще одно крепкое объятие – и они уезжают.

Возвращаюсь в квартиру, переодеваюсь в пижаму, падаю на кровать. Глаза закрываются сами собой, и просто отрубаюсь без всяких мыслей.

Резкий звон будильника вырывает меня из сна. Рука автоматически шлепает по экрану, заглушая надоедливый сигнал. Переворачиваюсь на спину, протираю глаза и хватаю телефон – несколько непрочитанных сообщений. Пока варю кофе и намазываю тост арахисовой пастой, успеваю перезвонить всем – маме, Дашке, Деме.

Контрастный душ смывает остатки сна. Перед зеркалом наношу легкий макияж – только тушь и прозрачный блеск для губ. Выбираю кожаные шорты – пусть и прохладно, но под пальто сойдет, – белый свитер и длинное бежевое пальто. Последний штрих – белый медицинский халат, аккуратно сложенный в сумку.

Ровно в 7:00 около входа останавливается черная машина. Мистер Маскерано машет мне из-за руля. Дорога занимает тридцать минут. Чем дальше от города, тем гуще становятся деревья. И вот, за очередным поворотом, передо мной вырастает мрачная территория клиники.

Мурашки бегут по спине.

Высокий бетонный забор с колючей проволокой наверху. Вооруженные охранники на вышках. Камеры повсюду. Клиника больше напоминает тюрьму строгого режима.

– Мы здесь содержим пациентов, начиная от душевнобольных до особо опасных, – поясняет мистер Маскерано, замечая мой напряженный взгляд. – Но не волнуйтесь, они под постоянным воздействием сильнодействующих препаратов.

Тогда зачем столько охраны? – вертится в голове, но вслух не произношу.

Внутри меня встречают холодные стерильные стены и десятки любопытных взглядов персонала. После краткого знакомства меня проводят в общую комнату – небольшое помещение со шкафчиками и скамейками. Переодеваюсь в халат, поправляю волосы и выхожу.

Мистер Маскерано ждет меня в коридоре, опершись о стену.

– Ну что, – его губы растягиваются в улыбке, но глаза остаются серьезными. – Пойдемте знакомиться с нашими пациентами. Первый блок – с особо опасными преступниками.

Он поворачивается и идет вперед, а я делаю глубокий вдох и шагаю за ним.

—–

Всем привет-привет!

Пока вы ждете новую главу, приглашаю вас в другую новинку литмоба

«Любовь под прицелом»

Сводные. Запретная сладость

Элис Екс

https://litnet.com/shrt/g8CN

Глава 3

При упоминании особо опасных преступников во рту мгновенно пересыхает. Язык будто прилипает к нёбу. В голове всплывают заголовки криминальных хроник, которые я читала в университете: «Маньяк-убийца», «Психопат-расчленитель». Но одно дело, когда ты читаешь, а другое – когда видишь их воочию.

Мы с мистером Маскерано заходим в лифт. Дверь закрывается с металлическим скрежетом, будто стальной челюстью. Панель с кнопками облезла, цифры стёрты тысячами прикосновений. Когда он нажимает на «–1», лифт дёргается и с противным скрипом начинает движение вниз.

Вот и всё, назад дороги нет, – мелькает мысль. Ладони становятся липкими. Воздух в кабине тяжёлый, пахнет ржавчиной и чем-то медицинским. Если я и раньше не любила замкнутые пространства, то после этой стажировки точно буду обходить лифты за версту.

С громким «дзынь» двери распахиваются.

Перед нами – бесконечный коридор. Лампочка над головой мигает, отбрасывая неровные тени на стены.

Твою ж мать! Это не просто похоже на фильм ужасов. Это его декорации.

Стены выкрашены в мятный цвет – такой неестественно жизнерадостный для места, где содержатся убийцы. По обе стороны – массивные железные двери. Внизу – маленькие окошки для передачи еды. Чуть выше – смотровые, с толстым бронированным стеклом.

Мистер Маскерано проводит электронным ключом, и решетчатая дверь открывается с механическим шипением.

Здесь каждая дверь открывается только специальным электрическим ключом с кодовым подтверждением.

– Итак, начнём наше знакомство, – говорит таким тоном, будто приглашает меня на чашечку чая, а не в адскую бездну.

Он улыбается. Широко, искренне. И от этого становится ещё страшнее.

Я делаю шаг вперёд.

Холодный воздух бьёт в лицо. Где-то вдалеке слышен чей-то смех – высокий, истеричный.

Добро пожаловать в преисподнюю, Ника.

Слева – маньяки и серийные убийцы. Те самые, о которых снимают документальные фильмы и пишут книги. Их глаза пустые, словно выжженные пустыни, а тела обмякшие под действием сильнодействующих препаратов. Но даже химическая смирительная рубашка не может скрыть ту опасность, что дремлет в них. Я ловлю себя на мысли, что подсознательно держусь подальше от смотровых окошек с этой стороны.

Справа – другие. Убийцы по неосторожности, несчастные, сломавшиеся под тяжестью своего поступка. Их лица искажены не звериной жестокостью, а всепоглощающим горем. Они не прячутся в углах, а прижимаются к стеклу, словно ища спасения.

Камеры наблюдения следят за каждым движением, каждым вздохом. Заглядываю в несколько палат – и понимаю, что всё, что я видела раньше в наших клиниках, было лишь бледной тенью настоящего безумия.

Б-р-р, к этому долго придется привыкать.

Сто метров коридора. Сто метров, которые ощущаются как прогулка по краю вулкана.

Час. Ровно шестьдесят минут, за которые мистер Маскерано кратко перечисляет диагнозы и преступления. Его голос ровный, будто рассказывает не о сожженных заживо семьях и другом, а о погоде.

После возвращаемся к лифту. К тому доисторическому ящику, который скрипит при малейшем движении. Ирония – палаты на электронных замках последнего поколения, а этот гроб на тросах, кажется, помнит еще Фрейда.

Когда оказываемся в том же коридоре, с которого начали, мужчина ведет меня во второй корпус. Здесь воздух легче, но не менее гнетущий. Параноики, алкоголики, люди с обсессиями – их «демоны» не вырываются наружу с топорами, а тихо грызут изнутри. Они неопасны. Почти.

Я всегда считала – нет безопасных психических расстройств. Любой больной способен нанести вред. Мы никогда не знаем, какие голоса шепчутся в его сознании, какие образы рождаются в потемках разума. Сегодня он безобидно улыбается, а завтра – клац! – и ему какой-то голосочек нашептал укусить за ухо рядом сидящего человека, и это в лучшем случае, в худшем − убить.

Психиатрия – это не математика с ее точными формулами. Здесь всё зыбко, как дым, и непредсказуемо как шторм.

– В общих чертах я тебе всё рассказал, – мистер Маскерано поворачивается ко мне. – Дальше сама постепенно познакомишься, и со временем втянешься. Понимаю, это будет немного сложно, но я верю в тебя, – улыбается добродушно. – Для своей работы ты можешь выбрать одного пациента. Помимо него, будешь работать и с остальными.

Мистер Маскерано отвел меня в архив и сказал, что я могу немного просмотреть то, что мне интересно, а затем познакомиться с картами нынешних пациентов. Все необходимые данные находятся в главном центре данных, также всё есть в электронном формате.

Четыре часа я провела, листая истории болезней. Некоторые случаи заставляют кровь стынуть в жилах. Но самое жуткое – мне интересно.

Когда желудок урчит, будто разъяренный зверь, отправляюсь в пищеблок. Как раз время обеда.

Персонал – люди в возрасте – приняли меня тепло. Бесконечные вопросы о России, о холодах, о медведях на улицах… Какие же у иностранцев заурядные стереотипы.

После плотного обеда принимаюсь изучать данные нынешних пациентов. А затем беру планшет и сопровождением направляюсь в корпус, который находится внизу.

Обычные психические заболевания? Скучно. Мне нужно нечто большее.

Просматриваю десятки карт. Знакомлюсь взглядом через смотровые окошки. Но… всё не то. Где-то должен быть Он. Тот самый, необычный случай.

Рабочий день близится к концу, когда я пересекаюсь с мистером Маскерано в холле. Он что-то бормочет себе под нос, листая папку с документами, но, заметив меня, поднимает взгляд. Его глаза мгновенно оживляются.

– Мисс Фишер, как ваши дела? – спрашивает, поправляя очки.

– Неплохо. С очень многим сегодня познакомилась, – отвечаю, натягивая самую широкую улыбку, какую только могу изобразить.

– Вы выбрали себе подопечного?

Теряюсь на секунду, потираю затылок и непроизвольно поджимаю плечи. Мистер Маскерано ждет моего ответа, но слова застревают в горле.

– Ну… – запинаюсь. – Мне нужно немного времени. Невозможно так быстро определиться.

Он тихонько смеется и легонько похлопывает меня по плечу.

– Ничего страшного. Это даже хорошо, что еще не определилась. Значит, ты ответственно относишься к выбору.

В этот момент к нам подходит миссис Хит – пожилая медсестра с добрыми глазами и вечной улыбкой.

– Ника, милочка… – раздался мелодичный голос женщины. – Как первый день прошел?

– Всё хорошо.

– Ой, детка, представляю, как на тебя тут всё давит. Это мы уже закаленные, – начинает гладить меня по волосам, и от этого внутри всё сжимается.