Кладбище в аренду

John Dickson Carr

A GRAVEYARD TO LET

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1949

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. Н. Скляренко, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Глава первая

Недаром гениальный, хоть и рано покинувший нас О. Генри называл Нью-Йорк Багдадом-в-Подземке. Здесь случаются истории не менее причудливые, чем в «Тысяче и одной ночи», и куда чаще, чем можно было бы предположить.

Возьмем, к примеру, достойное сожаления поведение сэра Генри Мерривейла…

Но давайте прежде познакомимся с нашими героями, жизненные пути которых по прихоти случая пересеклись в упомянутом метрополитене в тот на редкость душный полдень понедельника, шестого июля. Сам сэр Генри Мерривейл – в твидовом кепи и костюме для гольфа, который выглядел эстетическим недоразумением даже без учета внушительной комплекции его владельца, – прибыл в Нью-Йорк на борту «Мавритании».

Столбик термометра застыл на отметке девяносто восемь[1]. Линия горизонта нижнего Манхэттена в ослепительном солнечном свете вспучилась на фоне белесого неба, словно вскипающее молоко. К половине третьего, когда лайнер высадил всех пассажиров, сэр Генри уже успел изрядно утомиться от бесконечных фотосессий и интервью. Все это время он рассуждал о международной обстановке с такой непринужденной откровенностью, что у репортеров даже появилось нечто вроде угрызений совести.

– Постойте, сэр! – перебил его один из журналистов. – Вы ведь готовы подтвердить свои слова? Или все это не для печати?

– Ох, сынок! – раздраженно махнул рукой Г. М. – Если я назвал кого-то мерзавцем, значит он и есть мерзавец. Что тут непонятного?

– Послушайте! – простонал фотограф, ерзавший позади камеры, как снайпер в засаде. – Но вы же говорили, что вам нравится наша страна?

Из-под своих огромных очков Г. М. метнул на несчастного такой злобный взгляд, что к получившемуся снимку так и просилась подпись: «Награда за поимку – пять тысяч долларов».

Вдобавок он снял кепи, и его лысина зловеще блестела на солнце. Фотограф снова издал сдавленный стон.

– Послушайте! Я хочу, чтобы ваше лицо выражало радость!

– Так оно и выражает ее, черт возьми!

– Каковы ваши планы, сэр Генри?

– Ну… в ближайшее время, – задумчиво протянул великий человек, – собираюсь навестить одну семью в Вашингтоне.

– Но разве вам не хочется немного задержаться в Нью-Йорке?

– Хотелось бы. – На лице Г. М. промелькнуло выражение, которое главный инспектор Мастерс, окажись он поблизости, немедленно распознал бы как смесь ностальгии с дьявольской проказливостью. – С удовольствием бы навестил парочку старых друзей. Может, даже заглянул бы на «Поло Граундс»…[2]

– «Поло Граундс»? – раздался голос из толпы. – Но вы ведь англичанин!

– Угу.

– И вы разбираетесь в бейсболе?

У Г. М. челюсть отвисла от возмущения. Это было все равно что спросить у покойного Эндрю Карнеги[3], знает ли он что-нибудь о публичных библиотеках.

– Разбираюсь ли я в бейсболе? – взревел он – Разбираюсь ли я в бейсболе?! – Подтянув штаны, он поманил к себе репортеров. – А ну-ка гляньте сюда!

Примерно в то же время один из упомянутых им друзей находился совсем неподалеку (если мерить по прямой) от места, где великий человек раздавал интервью. Мистер Фредерик Мэннинг, основатель фонда, носящего его имя, вошел в головной офис банка «Токен» и спустился в депозитное хранилище.

Он вышел оттуда минут через двадцать, держа в руках внушительно разбухший портфель. Солнечные лучи расчертили нижний Бродвей на яркие квадраты и слепили глаза, отражаясь от желтых и зеленых такси. Мистер Мэннинг задержался на мгновение возле коринфской колонны у парадного входа и раздраженно чертыхнулся. Он принадлежал к тем людям, кожа которых начинает шелушиться, не успев покраснеть, поэтому солнца не выносил.

Фредерику Мэннингу исполнился пятьдесят один год. Он был чуть выше среднего роста, худощав, седовлас, с ярко-голубыми глазами, выражение которых было трудно прочесть. Его считали хорошим бизнесменом, хотя он давно передал финансовые дела своему адвокату. Сам Фредерик Мэннинг был скорее светским человеком, со склонностью к научным штудиям.

– Ладно, – вздохнул он и, выдержав паузу, с выражением продекламировал строфу из Мильтона, заставив вздрогнуть нескольких прохожих. Затем, сохраняя невозмутимость, остановил такси.

Добравшись до своего клуба, расположенного в одном из самых престижных районов города, он пообедал там в одиночестве. В связи с неприятными событиями, которые вскоре должны были развернуться, стоит отметить, что мистер Гилберт Байлз, прокурор округа Нью-Йорк, также являлся членом этого клуба. Пресса называла его не иначе как «наш элегантный окружной прокурор». Сидя за столиком в противоположном конце зала, он бросил в сторону Мэннинга несколько любопытных взглядов.

Однако Мэннинг, погруженный в свои мысли, по-видимому, даже не заметил старого знакомого. Он едва притронулся к еде и не отрывал взгляда от почтового конверта, на обороте которого записывал в столбик цифры. После некоторого колебания он дважды вывел: «Лос-Анджелес».

– Кофе, сэр? – осведомился официант.

– Недостаточно хорош, – пробурчал Мэннинг и решительно перечеркнул написанное.

– В таком случае позвольте предложить вам что-нибудь другое, сэр?

– А? – рассеянно отозвался Мэннинг и аккуратным почерком написал: «Майами».

– Если вы не хотите кофе…

Фредерик Мэннинг словно очнулся. В голубых глазах на худом розоватом лице, обрамленном серебристыми прядями, вспыхнула прежняя живая искра – та самая, что выдавала в нем незаурядную натуру. Он скомкал конверт и отбросил его в сторону.

– Простите, – произнес он с улыбкой, которую многие считали неотразимой. – Конечно кофе.

Спустя некоторое время Мэннинг уже шагал, обливаясь потом, к «Любар-Билдинг», что на углу Пятьдесят пятой улицы и Медисон-авеню.

Его офисы, занимавшие двадцать второй этаж этого здания, имели всего одну входную дверь. На ее стеклянной панели красовалась скромная табличка с позолоченной надписью: «Фонд Фредерика Мэннинга». Эта табличка вызывала в памяти школу Фредерика Мэннинга – благотворительное учреждение, существующее исключительно на частные пожертвования, – где учеников пытались приобщить к изящным искусствам. По общему мнению, у Мэннинга было две страсти, и одной из них была именно эта школа.

Прохладный кондиционированный воздух в холле подействовал на него умиротворяюще. Он вновь стал тем самым человеком, каким его знали родственники и друзья: собранным, спокойным и сдержанным. Однако неприятности начались, едва он открыл дверь.

– Мистер Мэннинг! – негромко окликнула его женщина средних лет, сидевшая за стойкой администратора, но больше напоминавшая школьную учительницу.

– Да, мисс Винсент?

Мисс Винсент выглядела встревоженной, что было необычно и, по мнению Мэннинга, неуместно для администратора. Не голос или жесты, а именно выражение ее глаз заставило его ускорить шаг и подойти к стойке. Однако он не забыл учтиво снять шляпу.

– Я подумала, что лучше предупредить, – почти прошептала она. – В вашем кабинете вас ждет дочь.

– Которая из них?

– Мисс Джин, сэр. – Мисс Винсент на секунду замялась. – И с ней мистер Дэвис.

Мэннинг, склонившийся к мисс Винсент, резко выпрямился. Она скорее почувствовала, чем увидела его раздражение при упоминании имени Дэвис – и знала, почему это вызвало такую реакцию. Тем не менее взгляд Мэннинга оставался непроницаемым, а голос – предельно спокойным.

– Моя секретарша на месте? – осведомился он.

– Да, мистер Мэннинг.

– Отлично. Благодарю вас.

Слева от него тянулся узкий коридор с ковровой дорожкой, по обе стороны которого располагались двери в небольшие офисы – стеклянные боксы с матовыми перегородками. Все здесь выглядело ультрасовременно и до отстраненности холодно. Мэннинг казался здесь чужим.

Дверь в его кабинет находилась в самом конце коридора. Подходя к ней, он бросил взгляд на пол – и презрительно поджал губы. Мраморный бюст Роберта Браунинга – единственное украшение его кабинета – служил дверным упором, удерживая створку приоткрытой.

Мэннинг, человек, чья ярость проявлялась исключительно в безупречно вежливой сдержанности, легко перешагнул через бюст и с той же подчеркнутой холодностью прикрыл за собой дверь.

– Здравствуй, папа! – раздался голос его младшей дочери – звонкий, но слегка дрожащий.

– Добрый день, сэр, – произнес мистер Хантингтон Дэвис-младший.

Напряженность, царившая в комнате, возникла не с приходом Мэннинга – она была здесь и до него. Но теперь с каждой секундой становилась все ощутимее.

Просторный квадратный кабинет располагался в углу здания, и, хотя в каждой его стене было по окну, из-за опущенных жалюзи в комнате царил полумрак. Мрачная серая мебель, включая массивный диван, выглядела так же аскетично, как блеклый ковер на полу и фотографии в металлических рамках, посвященные школе. Пока Мэннинг неторопливо вешал шляпу и усаживался за свой огромный письменный стол у окна, в кабинете стояла напряженная тишина.

– Папа! – наконец выпалила Джин Мэннинг, не в силах больше сдерживаться.

– Да, дорогая?

– Я хочу спросить тебя. И ты должен мне ответить. Пожалуйста!

– Разумеется, дорогая, – кивнул ее отец, ни разу не удостоив взглядом молодого Дэвиса.

Джин было всего двадцать один, и она была явно расстроена. Она сидела на диване в белом шелковом платье, поджав под себя одну ногу. Хотя Джин была очень хорошенькой – с золотистыми волосами до плеч, уложенными в прическу «паж», – в ней не было той однотипной, безликой красоты, из-за которой многие девушки в наши дни кажутся словно сошедшими со страниц одного и того же глянцевого журнала – прямиком на Пятую авеню.

Джин почти не нуждалась в косметике – возможно, благодаря легкому, но все же заметному загару. Ее голубые глаза смотрели прямо и открыто, хотя в этом взгляде и ощущалась какая-то детская наивность. Заданный ею вопрос человеку постарше наверняка показался бы неуместным.

– Это правда – то, что говорят? – звенящим голосом спросила она. – Что ты… завел шашни с этой ужасной женщиной?

На мгновение Фредерик Мэннинг растерялся.

Посторонний наблюдатель отметил бы: этот вопрос – именно этот – по-настоящему поразил его. Непонятное выражение мелькнуло в его глазах, челюсть напряглась, ноздри раздулись.

– Не считая, – холодно начал он, – выражения «завел шашни», которое я не одобряю, и эпитета «ужасная», который не соответствует действительности…

– О прекрати! – взмолилась Джин и стукнула кулачком по подлокотнику дивана.

– Прекратить что?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – Она передернулась, словно по ее голой руке пробежал паук. – Ты… ты ведь ее содержишь?

– Разумеется. Я считаю это уместным в данном случае. Надеюсь, ты не шокирована?

– Нет! Конечно нет! – горячо ответила Джин. Само предположение, что ее можно чем-то шокировать, показалось ей оскорбительным – хотя на самом деле это было не так уж сложно. – Просто… прости, папа, но это выглядит… неприлично. Для человека твоего возраста…

– Ты и правда считаешь меня настолько пожилым, дорогая? – мягко улыбнулся Мэннинг.

– Дело не только в этом! Есть еще… ну… мама!

Мэннинг пробарабанил пальцами по столу.

– Твоя мать, – холодно произнес он, – умерла восемнадцать лет назад. Ты вообще помнишь ее?

– Нет… не помню. Но…

Романтичная Джин, с трудом сдерживая слезы, не замечала, что лицо ее отца стало таким же бледным, как и ее собственное.

– Но ты, – упрямо продолжала Джин, – ты всегда говорил, что боготворил ее. Что души в ней не чаял. – Ее взгляд скользнул по мраморному бюсту у двери. – Что относился к ней, как Роберт Браунинг к Элизабет Баррет, – даже после ее смерти.

Мэннинг прикрыл глаза.

– Джин, – процедил он, – будь добра, не говори «вроде», когда имеешь в виду «как». Это отвратительно.

– Папа! – в отчаянии вскрикнула Джин. – Какая разница, как я это скажу?

Лицо Мэннинга вспыхнуло.

– Ты говоришь, дорогая, на языке Эмерсона и Линкольна, Эдгара По и Натаниэля Готорна. Не унижай его.

– Ох, папа… ты отстал от жизни лет на сто!

– Зато, похоже, чересчур современен, когда речь заходит о мисс Стэнли, не так ли?

– Эта женщина… – вскинулась Джин, но запнулась, безуспешно пытаясь изобразить цинизм и усталость от жизни так, как это умела ее двадцатичетырехлетняя сестра Кристал. – Ох… думаю, и в старину хватало шлюх. – Голос ее дрогнул. – Но ты! Повторяю, папа: ты отстал от жизни на сто лет! Наверное, поэтому твоя школа…

Она резко умолкла, на этот раз уже по другой причине.

– Что там насчет школы? – насторожился Мэннинг. На его висках вздулись синие жилки.

Он уловил, как взгляд дочери скользнул по пухлому черному портфелю, лежавшему на столе, и неспешно убрал его в правый ящик.

– Что с моей школой? – повторил он более жестким тоном.

Джин обернулась в поисках поддержки.

– Дэйв… – жалобно позвала она.

Мистер Хантингтон Дэвис-младший, все это время сидевший в кресле в дальнем углу, прочистил горло и встал.

Из-за опущенных жалюзи кабинет утопал в полумраке, и лица на расстоянии уже теряли четкость, но даже в этом освещении нельзя было не заметить уверенности, с которой держался молодой человек – новоиспеченный партнер старинной брокерской фирмы «Дэвис, Уилмот и Дэвис», принадлежавшей его отцу. В свои тридцать он хорошо знал себе цену. Он подошел к столу Мэннинга, и его безупречно уложенные черные волосы заискрились в узком солнечном луче.

– Могу я сказать пару слов, сэр? – благодушно осведомился он.

– Вне всякого сомнения, – кивнул Мэннинг и посмотрел на него с тем же безразличием, с каким мог бы окинуть взглядом пустой холст.

Улыбка мелькнула на лице Дэвиса. Он был высок и хорошо сложен – к радости своего портного – и питал неподдельную страсть к физическим упражнениям, что Мэннинг, мягко говоря, не одобрял. От солнца кожа молодого человека приобрела бронзовый оттенок, как у индейца, и серые глаза на загорелом лице казались почти бесцветными.

Он непринужденно оперся кулаком о край стола.

– Интересно, мистер Мэннинг, – протянул Дэвис, – о чем вы сейчас думаете?

– Пытаюсь понять, – задумчиво ответил Мэннинг, соединяя кончики пальцев, – почему мы с вами испытываем столь откровенную неприязнь друг к другу.

– Папа! – всплеснула руками Джин.

Дэвис улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

– Это несправедливо, мистер Мэннинг, – произнес он серьезно. – И точно не про меня. Вы тоже не можете относиться ко мне плохо.

– Почему вы так в этом уверены?

Не отрывая взгляда от вальяжной фигуры за столом, Дэвис протянул руку к Джин. Та поднялась с дивана и торопливо сжала его ладонь.

– Вот видите, – улыбнулся он, с иронией наморщив лоб. – Вы ведь не возражаете против нашей свадьбы, верно? Вы дали свое согласие, не сказав ни слова поперек.

– Я редко спорю, – заметил Мэннинг. – Это избавляет от лишней суеты. Сестра Джин уже трижды побывала замужем.

– Послушайте, сэр! – воскликнул Дэвис. В его голосе, обычно самоуверенном, прозвучали умоляющие нотки. – Мы с Джин женимся в августе. Это уже становится семейным делом. Я хочу вам помочь! Вы что, мне совсем не доверяете?

– Ни на йоту.

– Но почему? Почему вы меня так не любите?

– Не знаю, мистер Дэвис. Назовите это… инстинктом.

Дэвис коротким жестом отправил Джин обратно на диван. Затем выпрямился и с показной неторопливостью одернул безупречно сшитый синий пиджак, расправляя плечи. Его ослепительная улыбка была столь же нарочитой, как и образ, который он стремился воплотить: образ молодой, преуспевающей Америки.

– Боюсь, мистер Мэннинг, – произнес он тоном строгим, но все еще доброжелательным, словно объяснял что-то упрямому ребенку, – вы не совсем понимаете, в каком положении находитесь. Считайте это предупреждением. Вас могут ждать серьезные неприятности. Что вы на это скажете?

Мэннинг на мгновение поднял на него глаза:

– Только то, молодой человек, что от вашей наглости даже египетская мумия в гробу перевернулась бы.

Дэвис беззаботно пожал плечами.

– Воля ваша, – усмехнулся он. – Хотя, возможно, до вас еще не дошли слухи…

– Какие слухи?

Дэвис проигнорировал вопрос.

– Заметьте, – нахмурившись, продолжил он, – я вовсе не обязан вас предупреждать. Может быть, я и не смогу вам помочь – скорее всего, не смогу. Просто имейте в виду: что бы ни случилось, я останусь на вашей стороне. Другом – несмотря ни на что.

– О каких слухах вы говорите?

Вот он – тот самый момент, к которому Дэвис, похоже, вел с самого начала.

– Что ж, сэр, – сказал он, отведя взгляд. – Скажу прямо: поговаривают, что фонд Фредерика Мэннинга на грани краха. И вы в этом увязли по уши.

В кабинете повисла гнетущая тишина.

Мэннинг медленно поднялся из-за стола. Сквозь щели жалюзи пробился луч солнца, блеснув в его серебряных волосах.

– Вы, молодой человек, – произнес он отчетливо и спокойно, – наглый поросенок.

Хотя голос его звучал негромко, слова били как пощечины.

Сейчас он полностью затмил Дэвиса, превратив того в безвкусно выряженное чучело.

– Это неправда! – воскликнула Джин. – Папа, скажи, это неправда… Все эти разговоры о проблемах?

– Разумеется, нет, – ответил Мэннинг с достоинством. А затем, повернувшись к Дэвису, рявкнул: – Убирайтесь прочь!

И тут в нем произошла резкая перемена – из тех, которые казались необъяснимыми для людей, не знавших ни его сердца, ни его странного чувства юмора. Взгляд, направленный на Дэвиса, смягчился, а в голосе зазвучали почти ласковые нотки.

– Скажите, мистер Дэвис, – промурлыкал он, – сегодняшний вечер у вас свободен?

Онемевший Дэвис только захлопал глазами.

– Если да, – продолжал Мэннинг, – не согласились бы вы приехать к нам в Мараларч на ужин?

– С… с превеликим удовольствием, – выдавил тот.

– Утром я предупредил Джин, а также мою дочь Кристал и сына Боба, что за ужином собираюсь сообщить им нечто важное, – сказал Мэннинг, не сводя с Дэвиса хмурого взгляда. – На ужине будет присутствовать мой адвокат. Вы можете стать шестым гостем. Надеюсь, прибудет и мой седьмой гость – весьма необычный человек…

– Седьмой гость? – переспросил Дэвис, по-прежнему глядя на Мэннинга настороженно. – Не скажете нам, кто он?

– Один из моих старых английских друзей. Его зовут Мерривейл, сэр Генри Мерривейл.

Джин всплеснула руками.

– Ох, – простонала она, – только этого нам сейчас и не хватало!

Ее отец нахмурился:

– Я не понимаю тебя, Джин.

Ясные голубые глаза дочери смотрели на него в упор.

– Ты ведь собираешься сказать нам что-то ужасное, правда? Только не отрицай! Я чувствую, что собираешься! Папа, о чем ты хочешь нам рассказать?

Каждому было понятно, кто в этой комнате обладает непререкаемой властью. И все же Мэннинг замялся…

– Это не к спеху, – наконец произнес он. – Если ты была шокирована тем, что уже услышала, вечернее сообщение может оказаться еще более тяжелым.

– Но… сэр Генри Мерривейл! – воскликнула девушка почти рыдающим голосом.

– Дорогая, не понимаю, почему…

– Кристал от него без ума – хоть и заочно. Она вычитала о нем все в «Дебретте»[4]. Родословная длиной с твою руку, а за именем – целый список почетных званий и степеней. Только его нам и не хватало – английского баронета, чопорного и утонченного, с которым будет страшно за столом разговаривать.

– Понятно… – пробормотал ее отец, бросил взгляд на часы – и ахнул. – Господи! Лайнер должен был причалить в два тридцать, а сейчас уже половина четвертого! Одну минуту…

Он снова сел за стол, включил переговорное устройство и соединился с кабинетом своей секретарши:

– Мисс Энгельс!

Голос секретарши дрогнул, выдавая легкую нервозность:

– Да, мистер Мэннинг?

– Мисс Энгельс, радиограмма на «Мавританию» утром ушла?

– Да, сэр.

– Я дал указание Паркеру встретить судно и доставить сюда старину Г. М. – независимо от того, захочет он этого или нет. Что-то пошло не так? Корабль еще не прибыл?

– Прибыл, сэр. Стоит в гавани. Паркер… ну… он звонил пять минут назад. Я… не хотела отвлекать вас по пустякам. Что касается сэра Генри, мистер Паркер не смог к нему пробиться.

– Что значит – «не смог пробиться»?

– Э-э… С ним увязалась целая толпа репортеров. Они все вместе загрузились в кеб и укатили в город. Сейчас они играют в покер в заднем зале бара на Восьмой авеню. Бармен не пустил мистера Паркера внутрь.

– Играют в покер? – переспросила Джин. Что бы она ни говорила раньше, теперь ее симпатии были на стороне старого друга отца. Она вообще отличалась преданностью своим друзьям и даже друзьям друзей. – Бедный наивный англичанин! Они заманили его в ловушку и обдерут как липку! – воскликнула она.

– Успокойся, Джин!.. Да, мисс Энгельс?

В аппарате обратной связи что-то щелкнуло.

– Мистер Паркер поджидал его, сидя в аптеке, сэр. Примерно через три четверти часа сэр Генри вышел из бара, рассовывая по карманам пачки денег. Он сказал, что ему срочно нужно в Вашингтон, и, запрыгнув в кеб, крикнул: «Центральный вокзал!»

Тут в разговор вмешался Хантингтон Дэвис, к которому уже вернулась прежняя самоуверенность:

– До Вашингтона он оттуда не уедет. Надо было ехать на Пенсильванский вокзал. Кто-нибудь ему это объяснил?

– Продолжайте, мисс Энгельс.

Голос секретарши стал виноватым:

– Мистер Паркер просил передать извинения, но дальше преследовать сэра Генри он не может. Из аптеки он позвонил своему другу… сейчас, секундочку… – мисс Энгельс, судя по всему, сверялась с записями, – мистеру Саю Нортону.

– Прекрасно! – Мэннинг оживился. – Просто замечательно!

– А кто такой Сай Нортон? – поинтересовалась Джин.

– Сай Нортон восемнадцать лет проработал лондонским корреспондентом «Эха», – ответил отец. – Они с сэром Генри давние знакомые. Я и не знал, что он уже вернулся в Нью-Йорк.

Мэннинг снова повернулся к переговорному аппарату:

– Мистер Нортон уже напал на его след?

– Да, сэр. Он свяжется с нами, как только появятся новости.

– Спасибо, мисс Энгельс. Пока все.

Мэннинг довольно потер руки.

– Но… Центральный вокзал?!. – недоуменно воскликнул Дэвис.

– Я уверен, – спокойно заметил Мэннинг, – сэр Генри прекрасно знает, откуда отправляются поезда на Вашингтон.

– Так он что – сумасшедший?

– Вовсе нет. Лучше всего его описывает старое доброе слово – бедокур. Он – бедокур.

– Но…

– Ему вовсе не нужно в Вашингтон! – резко бросил Мэннинг. – Он будет в Мараларче сегодня вечером или – уж как пить дать – завтра утром. У меня в этом нет ни малейших сомнений! Хотя, признаться, интересно, что именно задумал этот старый плут…

Глава вторая

Голоса из десятков громкоговорителей – глухие, скрипучие – разносили по залам Центрального вокзала призрачное эхо:

– Сэр Генри Мерривейл! – (Пауза.) – Пожалуйста, подойдите в кабинет начальника станции. Верхний этаж, у тридцать шестого пути.

Однако старик так и не появился.

Сай Нортон, стоявший у справочного бюро с сигаретой в руке, озирался по сторонам, вглядываясь в немногочисленную толпу.

Восемнадцать лет назад, когда его отправили в Лондон в качестве корреспондента «Эха», он оказался в числе редких трезвомыслящих американцев, которых не привел в восторг собор Святого Павла. Тогда он язвительно написал, что лондонский кафедральный собор подозрительно напоминает нью-йоркский Центральный вокзал – только с акром откидных сидений.

Он вспоминал об этом под гулкое шарканье сотен ног в главном зале верхнего этажа. Столько воспоминаний – и сладких, и горьких – промелькнуло в голове. Но одно, неотступное, вновь и вновь возвращалось: девичье лицо…

– Сэр Генри Мерривейл! Сэр Генри Мерривейл! Пожалуйста, подойдите в кабинет начальника станции, верхний этаж, у тридцать шестого пути! – Громкоговоритель снова прокричал объявление, и оно растворилось в людском гуле.

Сай Нортон, облаченный в поношенный серый фланелевый костюм, купленный еще до войны, и темно-синий галстук, свободно висевший поверх двубортного пиджака, мало походил на кого-то, кого можно было бы легко классифицировать. Он был добродушным по природе и не стыдился этого. В его внешности – длинное лицо с насмешливой, почти сардонической улыбкой, светлая шевелюра, густая и непослушная, – еще оставалось что-то юношеское. Но возраст давал о себе знать: ему перевалило за сорок, и годы не прошли бесследно.