Всматриваясь в слова. Этимологические этюды

Опасная этимология

Историки говорят, что животноводством человек начал заниматься раньше, чем земледелием, а значит и слова, относящиеся к этому процессу, очень древние. Интересно, что многие из них за сотни лет так внутренне изменились, что мы теперь не воспринимаем их первые, корневые, значения. Другие слова, хоть и не стали иносказаниями, в плане содержания тоже преобразились до неузнаваемости. Поговорим о некоторых из них.

Начнем с использования «пастушеских» слов в христианской терминологии. Слова паства, душеспасение, Спаситель, пастырь возникли, оттолкнувшись от образа заботы о стадах домашних животных, прежде всего — овец. Из Священного Писания в наш язык вошли фразы заблудшая овца, отделять овец от козлищ, Агнец Божий и др.

Овца упоминается в Библии чаще других животных — примерно четыреста раз, если учитывать упоминания о стадах. Пастух или пастырь упоминается около сотни раз. Такая насыщенность объясняется двумя причинами — значением овец в кочевой и сельскохозяйственной жизни древних иудеев и особыми чертами овцы и пастуха, делающими их подходящими источниками метафор.

Условия овцеводства в древней Палестине значительно отличались от современных. Овцы не содержались в загоне и не предоставлялись самим себе. Они полностью зависели от пастуха, который защищал их и заботился о них. Нужно было следить, чтобы какая-нибудь из овец не отбилась от стада, не стала добычей хищников.

Библейские образы овец и пастухов встречаются в большом корпусе литературы, известной как пасторальная1. В этом литературном жанре пастух идеализируется как добродетельная фигура и духовный лидер. Черты этого жанра проявляются уже в фигуре Авеля, «пастыре овец», который был образцом благочестия, а также в образе пастухов, которые первыми узнали о Рождестве.

Интересно, что в Евангелиях Иисус Христос выступает как в роли пастыря, так и в роли агнца. Когда Иоанн Креститель увидел идущего Иисуса, он сказал своим ученикам: вот Агнец Божий, сравнив с ягненком самого Спасителя. Здесь символика божьего посланника перекликается с жертвой, приносимой ради благой цели. Антиподом овец выступают козлы, которым свойственны упрямство и нетерпение. В притче о Страшном суде Иисус отделяет праведников от грешников, как пастырь отделяет овец от козлов (Мф 25:32).

В религиозной этике заботливый пастух стал символом пастыря народов и спасителя человечества. Без попечения духовного лидера и связи с Богом человек обречен на духовную смерть и становится жертвой диавола, который, как пишет апостол Петр, ходит, аки рыкающий лев, ища, кого поглотить.

Сегодня, говоря спасать, спасение, спасатель, мы уже не замечаем, что в корнях этих слов содержатся отголоски глагола пасти. Не замечаем мы его и в словах опасность, опасаться, опасный… Самое интересное, что эти слова не только оторвались в своих значениях от глагола пасти, но и развернули вектор смысла на 180 градусов. Первоначально опасать — «пасти, заботиться, попечительствовать, беречь», а опасный — это «заботливый, бережливый, осторожный, предусмотрительный», «тот, кто опасает свое стадо». Сегодня наиболее близкий однокоренной синоним — опасливый. «Опасным» в современном языке стал не пастырь, а угроза стаду. В старину было такое понятие — опасная грамота. Так назывался документ, гарантирующий защиту и безопасность. Опасно значило «осторожно, осмотрительно». Опасать — «оберегать», опасаться — «оберегать себя, беречься».

Не многие задумываются и о том, что корень -пас- мы видим в словах запасы, припасы, запасать, припасать. Ранние их значения также связаны с пастушеством, опасением своего стада и получаемым с него доходом. В Словаре академии российской 1789—1794 годов у глагола пасу еще отмечено значение «готовлю впрок, берегу». Выпасти — «добыть что-либо от пасения стада», например выпас за лето сто рублей. Сегодня эти смыслы сохраняются только в приставочных образованиях запасать, припасать.

В упомянутом словаре находим и другие слова, изменившие свое содержание или совсем вышедшие из употребления. Так, паства — «пастбище, место выгона скота», а не «стадо». Запасный — «служащий для хранения запаса», например запасный амбар. Также запасный могло значить «оставленный в запас», например запасные деньги. Напасти — «наготовить чего-либо».

От древнего корня -пас- образовались пласты лексики, достаточно разошедшиеся друг от друга в семантическом плане: пасти, спасать, запасать, опасность… Сегодня они далеки настолько, что рядовой носитель русского языка даже не догадывается об их древнем родстве.

1Согласно этимологическому словарю М. Фасмера слово пастораль попало в русский язык через немецкое Раstоrаl (е), с XVII века, или непосредственно из французского раstоrаlе. Происходит от латинского pastōrālis «пастушеский». В этом слове легко увидеть еще одно заимствованное слово — пастор (буквально значащее «пастух»), очень похожее на славянское пастырь.

Как дубрава стала местом, где растут дубы

Не шуми ты, мати зеленая дубравушка,

Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати.

Народная песня

Перенесем свой мысленный взор с пасторальных равнин на лесной массив. На первый взгляд может показаться, что в слове дубрава нет ничего удивительного, что оно совершенно понятно и прозрачно по своему происхождению. Но это только на первый взгляд. В самом деле, а какой здесь корень? Дуб? Тогда морфема —рав- предстает перед нами в качестве суффикса? Но ведь такого суффикса больше нигде нет. А если корень не дуб, а дубр, то что он означал? Может быть, здесь два суффикса: р- и ав-?

Давайте приглядимся к слову дубрава внимательнее. Обычно любой однородный лес русский язык обозначает существительными, образованными с помощью суффиксов -няк/-ник: березняк, ивняк, сосняк, осинник, ельник, ольшаник (ольховник), орешник, кедровник и пр. И вдруг совершенно нетипичное слово — дубрава (дуброва).

Сегодня мы не сомневаемся, что дубравой называется именно дубовая роща, но в словаре В. И. Даля дубрава — это лиственный лес; чистый лесок, такой как дубняк, березняк, осинник; отъемный и чистый остров, парк. Дубровина — то же, что «отъемный, березовый лесок». Дубра (о) вный — к дубраве относящийся. Дубровное сено — лесное. Дубра (о) вистый — богатый дубравами, лесочками. То есть уже здесь прослеживается более широкая семантика: дубрава — роща, лиственный лес. И, кстати, непосредственно для дубовой рощи в словаре Даля есть типичное обозначение — дубняк.

То, что дубрава в менталитете наших предков не имела отношения непосредственно к дубам, следует из таких примеров: Растетъ трава горичка по дубровамъ, где соснягъ да березникъ. Или: Изыде огнь ис Котигана и пропали все кедри дубравския. Здесь мы видим, что дубрава — даже не обязательно «лиственная роща», это слово понималось и как «смешанный лес».

Может быть, слово родственно древнему корню дьбрь, из которого впоследствии сформировалось слово дебри? По крайней мере, суффикс -ав- в русском языке известен (держава, любава, мурава, рукав), чередование гласного в корне тоже возможно. Версия даже приводится в этимологическом словаре Г. П. Цыганенко. Кстати, значение слова дебри тоже не всегда было тождественно современному.

В Словаре академии российской 1789—1794 годов дебрь — узкая долина между двух гор (Всяка дебрь исполнится, и всяка гора и холм смирится). В словаре В. И. Даля, изданном почти на сто лет позже, можно прочесть, что так в старину называли долину, ложбину, лог, овраг, буерак… Даль называет это значение «старым», а его современники слово дебрь понимали как «лесистую, густо заросшую долину». Это уже ближе к тому, как сейчас мы понимаем слово дебри, употребляемое исключительно во множественном числе. Для нас дебри — это и есть «густой лес, через который трудно пройти», «глухой отдалённый край, труднодоступные места», а в переносном значении — «малопонятные, специфичные аспекты какой-либо сферы знаний». Изменение значений прослеживается довольно четко.

Филологи говорят, что слово дьбрь дошло до нас из старославянского языка, в котором означало обрыв, ров, горный склон, поросший густым лесом. Но ведь и в этимологическом словаре Г. А. Крылова можно обнаружить нечто удивительно похожее: Дубрава — общеславянское образование, восходящее к славянскому дябръ — «лес». То есть дебрь и дябръ — в какой-то период означали одно и то же? Вы удивлены? Но разве не более удивительно, что в болгарском языке «лес» — это гора?

Во времена В. И. Даля дубравы — это чистые леса, имеющие достаточную освещенность, пригодные для сбора грибов и ягод. Запись слова в некоторых книгах наводит на мысль, что с его этимологией всё может быть намного проще. В древних текстах встречается написание добрава, и тогда это — «добрая роща; благоприятное, чистое место»? С другой стороны, случаи эти редки, что не исключает возможности ошибки наборщика или писца, а также и народноэтимологическое переосмысление.

Доктор филологических наук В. В. Колесов в книге «Занимательные рассказы из истории русского языка» писал, что когда-то дуб означало дерево вообще, от него и появилось древнейшее производное — дубрава. Дубрава — это всякий лес, не обязательно дубовый. По его мнению, слово дупло так же произошло от этого корня. «Ведь дупло может иметь любое дерево. На древность всех этих слов указывают и их старые суффиксы с изменившимися подчас формами самого корня», — писал он.

На севере, в русских говорах сохранилось старое значение слова дуб «лодка-однодеревка», а было и ещё одно, связанное с ритуальным «жильем»: умирая или погибая в битве, славянский воин должен быть положен в выдолбленную из цельного дерева ладью и отправиться на высоком костре в долгое плавание к богу огня Перуну. Эта ладья — тоже дуб (вспомните выражение дать дуба).

В русском языке существуют и не столь древние примеры, указывающие, что под этим словом понималось дерево вообще, а не конкретная порода. Таковы дубина, дубинушка, дубьё со всеми спектрами прямых и переносных значений. Таков глагол дубасить, связанный всё с той же дубиной. Думается, что и дубильные свойства присущи не только дубовой коре, но и многим другим породам деревьев. В. В. Колесов приводит и ещё один пример — полабское слово дубрянка — «чернильный орешек» (из таких орешков раньше готовили настоящие черные чернила).

«Шло время, люди осознавали разницу между различными породами деревьев, да и новые слова с суффиксами подталкивали к тому, чтобы связать старое слово с каким-то одним, конечно же, наиболее почитаемым деревом», — писал В. В. Колесов. Так дуб стал дубом в нашем современном понимании, а особая словообразовательная форма слова дубрава подтолкнула нас к исследованию, в результате которого мы выяснили некоторые аспекты этого долгого пути.

Трава: забытые смыслы

Много тайн и загадок таит в себе русская лексика. Вот перед нами глагол травить — глагол многозначный, разные значения которого плохо соотносятся друг с другом.

Кажется, что травить в значении «отравлять» легко связать с травой. Ни для кого не секрет, что в старину люди хорошо знали свойства трав: какие из них целебные, а какие ядовитые. Вполне логично, что отравить вначале — «дать отвара или настоя какой-либо вредоносной травы». Но как быть с травлей на охоте и вообще травлей зверей? Очевидно, что травить зверя — не отравлять его, ни при помощи зелья, ни каким-либо другим способом. Травить собак — не то же самое, что травить мышей. Травить в данном случае либо — «преследовать на охоте», либо — «разъярять, приводить в агрессивное состояние». Стравить — довести до схватки, боя, драки. А как быть с выражениями травить душу, растравлять рану, травить кислотой?

Можно предположить, что травить — это вообще «причинять вред, наносить урон, ущерб», тогда понятным становится выражение вытравить кислотой, например, вытравить рисунок на медной пластине. Но ведь ещё можно травить канат, стравливать воздух из какой-либо камеры. Здесь травить — понемногу спускать, отпускать, выпускать. При чем тут трава? А еще мы травим байки или анекдоты, то есть попусту болтаем. Очевидно, что к траве эти значения глагола отношения не имеют, и тем не менее этимологически они связаны.

Сейчас слово трава определяется как «растение с неодеревеневающим, обычно мягким и зеленым стеблем». Родственными являются: болгарское — трева, трава, словенское — trava, польское — trawa. Но во многих славянских языках слово сближается со значением глаголов «истреблять», «тратить» и значительно отдаляется от общеславянского значения.

Писатель Л. В. Успенский отмечал: горожанину слово травить со значением «поедать траву» не слишком привычно, а в деревне его знает каждый, как и производное от него потрава. Пример: хорош был клевер, да скотина весь вытравила. Самое старое буквальное значение слова трава и было «поедаемое». Если посмотреть на слово ботаника, можно увидеть, что древние греки расценивали βοτάνη1 (растение) как пищу для βοτάν (скота).

Читая словарь В. И. Даля, обнаруживаем, что в старину травить часто то же, что тратить.

Пароходы эти много дров травят.

Много денег потравили в это дело, а выручки плохи.

Не трави сено, побереги его к зиме, теперь скотина обойдется и так.

Как мы уже отметили, травить также значит — «портить». Моль травит одежду. Мясо стало травиться. В древнерусском языке травиться — не «отравляться», а «перевариваться» (о пище). Это значение сохранилось в украинском языке. Но чаще травити — «портить, вытаптывать», например, выпуская скот на луга, совершать потраву.

Обобщая всё вышесказанное, можно предположить, что ранним значением слова трава было «то, что тратится» в том смысле, что в отличие от многолетних растений трава «умирает», исчезает каждый год, а затем возрождается, вырастает заново.

Интересным представляется у слова трава забытое значение «лето, год». Например, при определении возраста животного говорили: теленок двух трав, мерин девяти трав и пр. А еще говорили: до травы — «до весны». А быти им (дворянам) под Смоленском до летнего до перваго пути, до травы. Травенем в старину называли месяц май.

Еще одно забытое значение: тра́вы — старинные расписные украшения на письме. Травчатый — на траву похожий. Травчатый узор — мелкие разводы, травками, листочками, усиками, цветочками и пр. Ткань камка по-другому называлась травчатым атла́сом.

1Можно сделать и противоположный вывод: не «трава» произошла от «скота», а «скот» от «травы», т. е. буквально βοτάν — «поедающий траву, травоядный». Впрочем, тут уже требуется знание греческого языка, его словообразования.

Прозябающее слово

Изучение истории языка не может обходиться без чтения этимологических словарей. Однако не всегда в них можно найти удовлетворительный ответ на интересующий вопрос. Бывает, что словари, публикуя спорную этимологию без каких-либо помет, как бы «узаконивают» её. К этой проблеме мы еще вернемся неоднократно (см. в частности, главу «Запечатленная этимология»), а сейчас присмотримся к глаголу зябнуть.

Лингвисты утверждают, что родственным глаголу зябнуть является существительное… зуб. И не потому, что, когда кто-то зябнет, у него зуб на зуб не попадает. История гораздо запутаннее. Считается, что современное значение «мерзнуть» у рассматриваемого глагола возникло только в XVIII веке, а раньше он выражал идею «расти, прорастать». В словаре Г. А. Крылова читаем: зябнуть — слово, восходящее к общеславянскому zebati, имеющему тот же корень (с иной корневой гласной), что и слово зуб. Переход значения, видимо, связан с тем, что растения дают почки (зубки), а иначе «зябнут» еще в холодное время. Таким образом, начальное зябнуть — «давать зубки» переосмыслилось в «мерзнуть».

Лично мне такой семантический переход представляется маловероятным. Растения с весенним солнышком дали почки, которые начали прорастать, т.е. «зябнуть», и почему-то это слово стало значить ровно противоположное: отогревающиеся на солнце деревца, оживающие после долгой зимней спячки, в сознании наших предков XVIII века стали «замерзающими». Как говорил Станиславский, не верю!

Г. П. Цыганенко в своем этимологическом словаре раскрывает смысловые переходы следующим образом. Значение «мерзнуть» (вместо «произрастать») развилось, вероятно, так: «произрастать, давать ростки» — «прорастать в холодную погоду» — «повреждаться морозом» — «мерзнуть» — «чувствовать недостаток тепла».

О том, что слово изменило свое значение только в первой трети XVIII века, сказано в словаре А. В. Семенова. Правда, непонятно, на чём основывается это утверждение, поскольку в словаре М. Фасмера мы видим, что зябнуть означает «мерзнуть» во всех славянских языках. По-моему, если во всех славянских языках однокоренные слова выражают один и тот же смысл, то он сложился в праславянскую эпоху, а никак не в XVIII веке.