Всматриваясь в слова. Этимологические этюды

Цветы и цвета

С целым миром спорить я готов

Я готов поклясться головою,

В том, что есть глаза у всех цветов,

И они глядят на нас с тобою…

Расул Гамзатов (перевод Наума Гребнева)

Так же, как и любой другой, русский язык развивался от конкретики к абстракции. Сначала люди вводили в обиход названия окружающих предметов и явлений природы, а затем, осмысливая их свойства, группировали по каким-либо признакам. Позже наличие образованных таким образом типов или классов с некоторыми чертами подобия позволило сформулировать абстрактные понятия. Поговорим об одной из отвлеченных категорий — о цвете.

Как нетрудно заметить, представление о цветности произошло от наблюдаемого явления цветения растений и, в первую очередь, тех из них, которые так и называются — цветы. Многообразие видов цветков, пестрота палитры летних лугов и определило в дальнейшем появление категории «цвет», которой мы сегодня пользуемся для описания любых объектов материального мира, воспринимаемых органами зрения.

Как же мы передаем свое представление о цвете? Часто нам на помощь приходят все те же цветы, например, розовый указывает на происхождение от цветка розы, сиреневый — от сирени, васильковый — от василька, фиолетовый — от фиалки. Иногда названия цвета соотносятся с различными ягодами и плодами: малиновый, брусничный, вишневый, оранжевый (апельсиновый), лимонный, гранатовый. Коричневый цвет берёт свое название от приправы корицы. Некоторые цвета получили свое название от драгоценных камней-самоцветов и других минералов: рубиновый, агатовый, бирюзовый, изумрудный, жемчужный, янтарный.

Все эти прилагательные появились в языке сравнительно недавно и не требуют каких-либо пояснений. Однако есть слова, обозначающие цвет, которые не с чем соотнести, и смысл их темен. Причем, именно они и являются базовыми в нашем представлении о цвете. Именно они по преимуществу и составляют спектр: красный, желтый, зеленый, синий. Также этимологически не очевидно происхождение слов белый и черный. Мы ошибочно относим их к цветам, хотя это и неверно. Черный и белый — не цвет, а два крайних состояния его отсутствия.

В одном сборнике, написанном в Киеве в 1073 году, современник описывает радугу из четырех цветов: В радуге свойства суть червеное, и синее, и зеленое, и багряное. Смотря на мир глазами человека одиннадцатого столетия, мы видим красный, зеленый, синий и… и непонятно какой еще, потому что слова багряный и червоный мы сегодня считаем вариациями обозначения красного цвета.

Как отмечал В. В. Колесов, весь спектр состоял из трех цветов, которые выделяли из бесцветной массы наши предки: червоный — зеленый — синий. В первом соединены красный и оранжевый, во втором — желтый, зеленый и голубой, в третьем — синий и фиолетовый. А если словом зеленое обозначается и желтый, и зеленый, и голубой цвет, ясно, что в XI веке само слово имело совсем иное содержание. И теперь мы только очень условно, с большой натяжкой можем считать, что тогдашнее слово зеленый соответствовало по смыслу современному. Именно от тех времен сохранилось сочетание зелено вино.

Тот же состав спектра сохраняется еще и в русской летописи 1230 года. Позже, в начале XVI века, цвета обрели символику, их стали связывать с четырьмя стихиями: зеленый от воды, синий от воздуха, красный от огня, черный или багряный от земли. На Русь такое представление попало из переводной литературы. Есть мнение, что у восточных славян цвета символизировали также стороны горизонта: запад у них был связан с белым цветом (Белая Русь, откуда современная Белоруссия), север — с черным (Черная Русь, Чернигов — к северу от Киева, центра Древней Руси), юг — с красным (Червоная Русь, позднее — к юго-западу от Киева).

В другой русской летописи под тем же 1230 годом в качестве горестного предзнаменования летописец приводит такую примету: явились на оба пол (на обе стороны от) солнца столпы — черлены и желты, зелены, голубы, сини, черны. Здесь уже цвета более дифференцированы, но оранжевого и фиолетового еще нет.

Зато вместо оранжевый употреблялись когда-то слова жаркой или рыжий — со значением «красно-бурый». Это слово известно с конца XIII века, но прежде оно было связано с красной частью спектра. Рыж и происходит от того же корня, что и слово руда; у Кантемира оранжевый — рудо-желтый.

Наше восприятие цвета невозможно без света. В темноте нам все кажется черным, а, если свойства объекта таковы, что он отражает мало света, то и в условиях нормальной освещенности он воспринимается нами как черный. Наоборот, при отражении поверхностью предмета всего спектра световых волн, она видится нам белой. Те, кто знает, как устроен экран телевизора или монитор компьютера, понимают, о чем я. Каждый пиксел матрицы экрана состоит из трех элементов, которые при подаче на них электрического сигнала, загораются красным, зеленым или синим цветом. Максимальное включение всех трех создает белую «точку», если же сигнала нет — мы видим черный экран. Но это — лирика, в смысле, физика.

Вернемся к происхождению названий цветов и начнем с красного. Многие знают, что еще недавно (по языковым меркам) это слово не соотносилось с представлением о цвете, вернее о конкретном цвете. В древности красный значило «красивый, прекрасный». Например, красна девица — вовсе не та, что болеет краснухой и не представительница племени краснокожих, а та, кого мы сегодня называем красавицей. Слова краса, красота, украшать происходят от того же корня, что и прилагательное красный. От него же образовано и слово краска, которая вообще может быть любого цвета. Красить что-либо первоначально значило «украшать, делать красивым, приятным для глаз». Сегодня приукрасить что-нибудь можно множеством способов, но красить — только нанесением краски на поверхность предмета.

Так как же наши предки называли цвет, который мы сегодня обозначаем словом красный? По-разному. Например, чермный или червонный, а также багряный, рудый, рдяной… С середины XIV века до конца XVII века в русский язык пришли алый (это слово есть в рукописи 1351 года), вишневый (1392 г.), позже брусничный, гвоздичный, маковый, малиновый и многие другие.

Интересно, что именно красный цвет (как бы он тогда ни назывался) наши предки выделили и отличили от остальных раньше всего. Посмотрите на старинные иконы и книжные миниатюры: там еще нет ни чистых синего, зеленого, желтого, но уже есть активный красный. Именно он становится и символом власти, и воспринимается как «красивый», дает такие идиоматические словосочетания как красная строка, красная нить, красный угол, красная девица, красное солнышко… В описании путешествия Игнатия Смольнянина XV века сказано: «Певцы же стояху украшены чюдно. Старейший (из них) бе красен яко снег бел». Для современного человека такое сравнение невозможно, но для человека, жившего пятьсот лет назад, — вполне.

Другим обозначением красного цвета было прилагательное рудый или рдяный происходящее от существительного, которым в некоторых говорах Великороссии, а также и на Украине называют кровь. Прозвище рудой по-украински значит «рыжий»; отсюда недалеко до таких слов, как рдеть и рдяный. Девушка зарделась от стыда — значит, к ее щекам прильнула кровь.

Не так просто обстояли дела с другими цветами. Почти для каждого предмета — свое собственное слово. Серо-голубой глаз называли зекрым, темно-серую с сединой лошадь — сивой, волчью шерсть — дикой, оперение голубя — голубым, остывшую золу — серой, темно-голубые, почти серые полевые цветочки — модрыми. Некоторые из этих слов так давно утрачены, что мы просто ничего о них не знаем. А если все приведенные слова сравнить с далекими их родственниками в других языках, окажется неожиданная вещь: сивый в литовском языке обозначает вовсе не «серый», а «белесый». Точное значение некоторых слов этого типа, ушедших из языка, ученые до сих пор не могут установить. Например, бусый волк в «Слове о полку Игореве» — серый? белый? голубой? красный? Все такие мнения высказаны, и все они сомнительны.

Затруднительно сказать, что наши далекие предки вкладывали в понятие «желтый». Желтый родственник и золе (которая сера), и золоту (которое золотисто), и зелени (которая зелена), да еще и желчи (которая может иметь красноватые тона) — все эти слова восходят к общему корню -гвел-. Так какой же цвет раньше всего можно было связать в представлении древних со словом желтый? В народных заговорах от сглазу еще так недавно желтый значил «карий»: Спаси нас от серого, от синего, от черного, от желтого глазу, от плохого часу…

Вероятно, с этим корнем связано и слово злак. Может быть, несжатые нивы злаковых культур воспринимались нашими предками сродни золоту, а может, и наоборот — золотые самородки были подобны созревшим зернам ржи, пшеницы, овса. Этимологи, однако, в первую очередь сближают злак и зеленый.

Синий для людей минувших эпох означал также совсем не то, что для нас с вами. В текстах XI — XII веков мавры и эфиопы описывались «сини яко сажа», а с другой стороны, седой человек был «синеюща власы своими». Блеснувшая в тучах молния также синяя, и даже полная луна в ночном небе — синяя. Ни с черной сажей, ни с сединой мы с вами теперь не свяжем ни одного значения слова синий. Лингвисты выяснили, что синий в старину — прежде всего «блестящий». Синий — не цвет, синий — наличие глянца на темном цвете, все равно каком: и собственно синем, который раньше назывался словом сизый, и фиолетовом, и черном, и даже темно-красном. Поэтому синее море, сизый ворон — это всего лишь разные вариации черного в представлении наших предков. И си-вый, и си-зый, и си-ний восходят к одному древнему корню. Лингвисты считают, что исконное значение этого корня сохранил глагол си-ять.

Современные люди в большинстве своем не задумываются о родстве слов цвета и цветы, хотя фонетически они почти тождественны, мы не замечаем близости понятий красить — украшать. Именно выявление таких простых, но неочевидных соответствий (всего и надо что вглядеться, Боже мой), делает изучение истории языка увлекательным и полезным занятием.

Изнурительная этимология, или Путешествие в кроличью нору

Изучение истории слова — это погружение вглубь языка, поиск и обнаружение скрытых туннелей и потайных проходов. В наши дни глагол нырять почти без исключений применяется по отношению к жидкой среде. Куда же еще можно нырнуть? Очевидно, только в воду. А что если я скажу, что этимологически он имеет отношение к норе? А ещё к тому же корню восходят прилагательные понурый и изнуренный. Каковы же смысловые связи между ними?

В русском языке XI — XVII веков нырять значило не только «погружаться в толщу воды», но также и «быстро исчезать из виду, прятаться, скрываться». Как утверждают составители Этимологического словаря современного русского языка под редакцией А. К. Шапошникова, глагол происходит из праславянского *ныр’ати, глагола многократного действия, производного от *нырěти, *нырити «скрываться, прятаться». В русском языке XI — XVII веков известны нырнuти «шмыгнуть, юркнуть, быстро исчезнуть из виду» и нурити «опускаться в воду». Кстати, норой в говорах называли яму на дне водоема, омут. Не с этим ли значением связан глагол нырять, ведь нырнуть можно только в глубоком месте? Память о том, что нора и нырять — слова однокоренные, долго жила в народных говорах. Даже в XX веке лексикографы фиксировали формы норкать — нырять, норнуть — нырнуть.

Сегодня слово нора в первую очередь ассоциируется с подземным жилищем какого-нибудь зверя (нора лисья, барсучья, крысиная и пр.). Однако в народной речи долгое время сохранялся более широкий круг значений, восходящих к нора — «дыра, отверстие». Например, норой называлось отверстие во льду, делаемое для лова рыбы. Норить — ловить рыбу подо льдом с помощью невода. Для погружения сети в нору использовали специальный шест — норило. Человека, который работал таким шестом, называли норильщиком. Глагол норить использовали в разных значениях. Кроме «ловить рыбу», он также означал «делать проруби для подледного лова», «загонять рыбу в сети при помощи норила», «погружать в воду» (например, связки льна или пеньки для вымачивания).

Норой, норкой обозначали не только лунку во льду, но любую дырку. Такое название, в частности, имело круглое отверстие в носу судна для якорной цепи или каната. Норой называли дупло на дереве, слуховое окно, ноздрю. В старину было такое наказание — преступникам вырывали ноздри. О человеке, подвергшемся этой казни, говорили — норкованый, норкованец. А пышный хлеб называли норковатым (ср. с ноздреватый). Но особенно часто норами назывались ноздри животного. Говорили: у собаки норка, а у человека ноздри. От этого обозначения норкой стали называть всю морду животного (собаки, лошади, свиньи). Но иногда норкой называли также лицо и особенно нос человека: Он ему и дай в норку-то, кровь и пошла.

В других говорах была иная огласовка — нура. В книгах XVI века нура — «отверстие для входа». Кроме того, был и глагол нурети, предположительный перевод которого на современный язык — «открывать». Так, в книге XIV века имеется фрагмент: Слова делма нуреет сердце наше (т. е. Слово действительно открывает сердца наши).

Шест для подледного лова (норило) называли также и нурило. Один из рыбаков держал подо льдом невод, а другой поодаль нурилом мутил воду, шугая рыб в сторону ловушки. Не от этого ли шеста, которым рыбу загоняли в сеть, происходит глагол нурить — «принуждать, заставлять»? Например, нурить лошадь — «понукать, торопить». От этого уже развилось значение «утомлять, изнурять»: кого долго нурят, становится изнуренным. А от изнуренного один шаг до понурого.

Нуром, нурой стали называть молчаливого, угрюмого человека. Понурый и изнуренный — разные характеристики, но имеют много общего. Эпитетом понурый мы награждаем человека унылого, удрученного, а воображение рисует нам фигуру, согбенную печалью, с бессильно опущенной головой и упавшими плечами. А изнуренный — это характеристика человека измученного, опустошенного, например тяжелым трудом, у которого не осталось сил, чтобы распрямить спину: он сгорблен навалившейся усталостью.

В Словаре академии российской 1789—1794 годов сказано, что прилагательное понурый употреблялось в двух случаях. Во-первых, так говорили о лошадях, которые склоняют голову к земле, а во-вторых, — о людях, потупляющих глаза, опускающих взгляд. Того, кто имел привычку ходить, глядя себе под ноги, называли понура. Ещё было в употреблении существительное понурность, означавшее «наклонность, навислость над землею». Про нависающие скалы могли сказать — понурность гор.

Составители словаря считали, что эти слова происходят от устаревшего существительного нуръ, которым в незапамятные времена наши предки называли землю. Возможно, это так, но, может быть, и нет. Вспомним, что норой (нурой) называли нос и морду животного. Может, понурить — опустить голову (ср. повесить нос, повесить голову)? Смысловые цепочки могут быть различными. Не от этого ли «носа» пошло значение нырнуть — прыгнуть вниз головой (вперед носом)? Так, о лодке, корабле, опускавшемся на волнах вниз носом, говорили, что судно ныряет (хотя конечно, полностью в воду оно не погружалось). Вот как описывает шторм В. К. Тредиаковский:

Тако дерзостный корабль на морѣ на пространном, вихрями со всѣх сторон страшно взволнованном, … с гор ныряет водных вниз в пропасть как подземну.

Мы уже сказали, что ранее нора в некоторых случаях оглашалась через ы. Так, в старину говорили ны́рища (с ударением на первом слоге) — большая нора, а изныряти землю значило «изрыть ее норами». Таким образом, можно сделать вывод, что первоначально нырнуть — не «погрузиться в воду», а «скрыться в норе». Нырнул — как сквозь землю провалился.

С древних времен в русском языке существует слово проныра, которое в прежние времена ассоциировалось с лживостью, хитростью, коварством, лукавством, то есть с «адом, подземным миром». Позднее, оно было переосмыслено в отношении человека, способного пролезть в любую нору, щель (ср. прощелыга), и распространилось на любого ловкача, хитреца или жулика, незаметным образом обстряпывающего свои делишки.

Погружение в забытые смыслы иногда похоже на путешествие в кроличью нору из сказки Льюиса Кэрролла: чем глубже влезаешь, тем становится чудесатей и чудесатей. Порой открываются такие подземные ходы между отдельными словами, что и представить трудно. Таковы, на мой взгляд: нора (ныра, нура), нырять, пронырнуть, проныра, норить, норило (нурило), нурить, изнурять, изнуренный, понурый.

Потаённые смыслы

В русском языке есть два глагола, обозначающие сходные физические процессы, — плавиться и таять. Оба они, по сути, выражают идею перехода вещества из твёрдого состояния в жидкое, но применяются в отношении разных материй. Так, например, металлы плавятся, но снег тает. Скажем, в английском языке эти явления в вербальном отношении не различаются — и плавление металлов, и таяние снега там обозначаются глаголом melt. Почему же в русском плавиться и таять не являются полными синонимами?

Если мы приглядимся к нашим глаголам, то заметим, что плавить очень похоже на плавать. И действительно, плавить буквально означает «заставлять что-либо плыть», что вполне согласуется с действием, обозначаемым этим глаголом: «из твёрдого состояния переводить вещество в жидкое, способное плыть или течь». Например, свечи оплыли, свинец поплыл. Вспомните, как раньше лес сплавляли по рекам или люди сплавлялись на лодках и плотах. В этой форме глаголы, ставшие омонимами, совпадают до сих пор: сплавлять — «отправлять вниз по течению» и сплавлять — «соединять методом плавки». И это совпадение не единственное.

Глагол плыть происходит от индоевропейского корня, родственные слова встречаются во многих языках. Например, английское float. Сравните его с нашим плот — они похожи неслучайно. Плыть, плавить, сплавлять, плавать… Лингвисты давно выяснили родство этих слов.

Присмотримся к глаголу таять, не правда ли, он похож на таить — «делать тайным, невидимым». Когда весной снег тает, он буквально исчезает на глазах, не остаётся даже воды, которая уходит в почву. Может быть, поэтому глагол таять применяется не только по отношению к снегу, но и вещам более неуловимым: облако растаяло, сон растаял, видение растаяло, призрак растаял, деньги растаяли? Не значило ли это, что начальный смысл глагола таять буквально — «исчезать, растворяться»? Таять и таить также совпадают в некоторых формах, например, глаголу первого лица таю разные смыслы придает позиция ударения. А в древнерусском языке таяти — и «таять», и «таить, скрывать». Внешняя форма совпадает полностью.

Казалось бы, родство таять и таить весьма вероятно, однако этимологические словари ничего об этом не говорят. В этимологическом словаре А. В. Семёнова отмечено, что первоначально tajati — «чахнуть»: древнерусское и старославянское таяти — «истекать, чахнуть» известно с XI века. Одновременно с этим была форма растаяти — «обессилеть», «опечалиться». Только с XV века слово употребляется в значении «растаять».

Неужели связь таять и таить — лишь результат случайного совпадения? Кажется, сам язык говорит о том, что растаять — «исчезнуть, стать невидимым, тайным». Может быть, просто не сохранились письменные свидетельства, что таять и в более древние времена значило не только «чахнуть», но и «исчезать»? Говорят, что всё тайное однажды станет явным. Будем на это надеяться.

О чём могут рассказать волосы