- -
- 100%
- +
В 1207 году Жоффруа был среди баронов, сопровождавших императора Генриха в небольшой экспедиции против греков к Кивитоту, называемому в Мемуарах Шивело. В нашей «Переписке с Востока»7можно найти некоторые подробности о Кивитоте, крепости, расположенной на азиатском берегу Пропонтиды, в глубине залива Мудания, недалеко к западу от Асканийского озера; Кивитот, имя которого является искажением латинского слова civitas (город), существует и сегодня под турецким названием Гио или Гемлек. В течение того же 1207 года Жоффруа со своим отрядом сел на одну из четырнадцати галер, предназначенных для сражения с флотом Феодора Ласкариса, угрожавшим франкским владениям в Геллеспонте и Пропонтиде; греческий флот не дождался боя; христиане преследовали его два дня и две ночи и отбросили на сорок миль дальше Абидоса.
Именно в 1207 году Жоффруа получил от маркиза Монферратского город Мосинополь и все его владения; достоинство маршала Романии, которым Балдуин I уже наделил его, давало Виллардуэну высокое положение среди баронов; владение несколькими крепостями в Македонии достойно вознаградило заслуги маршала. Приобретая территориальную власть, Виллардуэн тем лучше мог служить христианскому делу, и история должна считать его среди тех, кто больше всего сделал для Французской империи на Востоке.
На 1207 году заканчиваются Мемуары Виллардуэна; смерть маркиза Монферратского — последнее событие, рассказанное маршалом; он был вассалом и другом Бонифация; он оплакивает его утрату с горькой болью, и можно подумать, что он внезапно перестал писать после того, как рассказал о несчастном конце того, кто был одной из самых твердых опор империи и одним из наиболее любимых им товарищей по оружию. Не существует ничего, что могло бы помочь нам точно определить время смерти Жоффруа; ученые согласились отнести ее к 1213 году. Жоффруа умер не на поле битвы; он окончил в постели жизнь, целиком наполненную славными деяниями; ему было тогда около пятидесяти восьми лет. На этом Востоке, столь богатом великими античными гробницами, Средние века оставили немало славных французских могил; среди этих могил старых мучеников героизма именно могилу Виллардуэна я особенно хотел бы найти; но я не бывал в Мосинополе, да и время и варвары, вероятно, стерли последний след могилы маршала. Ни одна хроника, ни одно свидетельство не говорят нам о последних днях Виллардуэна; без сомнения, с приближением конца, среди чужой и враждебной страны, маршал Шампани думал о земле, которую покинул, о дочерях в монастырях Фруасси и Труа, о своем замке на берегах Оба, о землях Лонгвиля и Шассере.
Читатель, который следовал за нами в этом очерке, поймет удовольствие, испытанное нами, когда мы услышали похвалу нашему маршалу из уст хрониста XIII века; автор «Хроники Романии»8говорит о Жоффруа де Виллардуэне как о наиболее выдающемся человеке в совете христианских баронов и самом мудром в войске; он дает понять, что без Жоффруа де Виллардуэна смерть молодого Тибо, графа Шампани, заставила бы отказаться от замысла крестового похода, результатом которого стали завоевание Византии и основание французской империи на Востоке; рассказав о смерти графа Шампани и о впечатлении, которое она произвела на паломников нового крестового похода, «Хроника Романии» выражается так: «Среди крестоносцев находился искусный рыцарь, благородный и мудрый более всех других; его звали мессир Жоффруа де Виллардуэн; он был великим маршалом Шампани, а кроме того — великим канцлером и первым советником покойного графа Шампани; он был одним из самых деятельных советников этого похода, и когда узнал о смерти графа, взял на себя все заботы о переправе за море; как мудрый человек, он рассудил, что было бы большим несчастьем, если бы из-за смерти одного человека не состоялся поход, который должен был стать спасением христиан; он понял, что было бы злом отказаться от этого замысла. Он взял с собой двух рыцарей из своего совета, покинул Шампань и направился во Фландрию; там он нашел графа Балдуина чрезвычайно опечаленным смертью графа Шампани. Разделив его скорбь, он благоразумно принялся его утешать; он столь хорошо владел даром речи и умел столь искусно внушать свои советы, что ему удалось вновь устроить экспедицию». Мы с готовностью привели этот отрывок из «Хроники Романии», потому что он заключает в себе одновременно весьма интересный исторический факт и дань уважения Жоффруа де Виллардуэну.
В XI книге «Истории крестовых походов», заканчивая рассказ об экспедиции против Византии, г-н Мишо охарактеризовал повествование маршала Шампани таким образом, что я вынужден его процитировать; он также обрисовал облик двух других хронистов, рассказывавших те же события, — грека Никиты и Гюнтера, монаха ордена Сито; любопытно сопоставить эти три фигуры, каждая из которых выражает особый характер. «Грек Никита, — говорит г-н Мишо, — предается долгим стенаниям о судьбе побежденных; он горько оплакивает утрату памятников, статуй и богатств, поддерживавших роскошь его соотечественников. Его рассказы, наполненные преувеличениями и гиперболами, повсюду усеянные отрывками из Писания и светских авторов, почти всегда удаляются от благородной простоты истории и показывают лишь тщеславное щегольство ученостью. Никита в избытке своего тщеславия колеблется произнести имя франков и думает наказать их, умалчивая об их подвигах; когда он описывает бедствия империи, он только плачет и стонет; но, стеная, он все еще хочет нравиться и кажется более занятым своей книгой, чем родиной.
» Маршал Шампани не претендует на ученость и, кажется, гордится своим невежеством. Говорили, что он не умел писать; сам он признает, что продиктовал свою историю; его повествование, лишенное всякого духа изыскания, но живое и одушевленное, повсюду напоминает язык и благородную откровенность доблестного рыцаря. Виллардуэн особенно искусен в том, чтобы заставлять героев говорить, и любит восхвалять храбрость своих товарищей; если он никогда не называет греческих воинов, то потому, что не знает их и не хочет знать. Маршал Шампани не растрогивается бедствиями войны и находит слова лишь для изображения подвигов героизма; только восторг победы способен исторгнуть у него слезы. Когда латиняне терпят великие поражения, он не умеет плакать; он умолкает, и видно, что он оставляет книгу лишь для того, чтобы идти сражаться.
» Есть еще одна современная история, характер которой также может помочь нам судить о веке, в котором жил ее автор, и о событиях, которые он рассказывает. Гюнтер, монах ордена Сито, писавший под диктовку Мартина Лица, пространно говорит о проповеди крестового похода и о добродетелях своего аббата, ставшего во главе крестоносцев Базельской епархии. Когда Венецианская республика увлекает крестоносцев к осаде Зары, он вспоминает приказания папы и умолкает. Мольбы и несчастья сына Исаака, завоевание Восточной империи его не трогают. Всегда поглощенный Святой землей, он не понимает, как христианские рыцари могут иметь иную мысль и давать иное обещание, кроме освобождения гробницы Иисуса Христа. Придавая мало цены светским победам, он ненадолго задерживается на описании осады Константинополя, а когда город взят, среди множества завоевателей великой империи видит лишь аббата своего монастыря, нагруженного благочестивой добычей Греции.
» Читая три современные истории Константинопольской экспедиции, видишь, что первая принадлежит греку, воспитанному при дворе Византии; вторая — французскому рыцарю; третья — монаху. Если первые два историка своей манерой письма и выражаемыми чувствами дают нам верное представление о греческой нации и героях Запада, то последний может также объяснить нам мнения и характер большинства тех крестоносцев, которые беспрестанно говорили о том, чтобы покинуть войско, вышедшее из Венеции, которых угрозы римского двора наполняли страхом и которых горячая набожность, гораздо более, чем любовь к завоеваниям, вела на Восток».
Многие ученые полагали, что Виллардуэн не умел писать, основываясь на том, что маршал говорит нам, будто продиктовал свое произведение; но это доказательство ничего не доказывает. Разве неизвестно, что сеньор Средних веков редко писал сам, но обычно диктовал клирикам? Разве Жуанвиль не говорит, что продиктовал свои рассказы? Неужели думают, что все старинные Мемуары, относящиеся к истории Франции, были написаны собственноручно высокими лицами, чьи имена они носят? Почти все старые исторические страницы, дошедшие до нас, должны были пройти через перо секретарей. Наряду с этим рассуждением мы можем привести факты, доказывающие, что Виллардуэн умел писать; Дюканж говорит о подлинном его акте, хранившемся в аббатстве Нотр-Дам в Труа, которым Виллардуэн «дарует половину десятины Вез церкви Нотр-Дам де Фуасси, а другую половину — церкви Нотр-Дам в Труа, с условием, что его дочь Аликс и его сестра Эммелина будут пользоваться названной половиной до конца жизни, а другая его дочь Дамерон и его сестра Эй — другой половиной, также пожизненно, после чего все должно перейти в полную собственность названных церквей». Этот акт датирован 1207 годом. Еще одним документом в пользу нашего мнения является письмо, написанное Жоффруа графине Бланке, которая спрашивала его о числе фьефов, зависевших от графства Шампань; ничто не указывает, что это письмо не было написано самим Виллардуэном. В заморских странах, где битвы следовали за битвами, как дни за днями, рыцарь беспрестанно держал руку на рукояти меча, и ему недоставало покоя, чтобы пером изложить длинную историю; если бы Виллардуэн вернулся во Францию, быть может, среди досуга он сам написал бы рассказ о великих делах, которые видел; но там, в Византии или Мосинополе, лицом к Феодору Ласкарису или болгарину Иоаннице, доблестный маршал не мог отложить меч, и едва ли в промежутках между сражениями у него оставалось время диктовать какому-нибудь шампанскому писцу.
Мы хотели бы сказать несколько слов о старом языке, на котором написаны Мемуары Виллардуэна; эпохи изображают себя в языке; «стиль — это человек», сказано; «стиль иногда — это народ», добавим мы. Мы не знаем ничего, что лучше представляло бы французскую нацию XIII века, чем язык Виллардуэна. Прочтите рассказ маршала: военные нравы, политические нравы, семейные нравы — все там находится, и их характер передан благородной простотой выражения. Виллардуэн краток в своих повествованиях; он употребляет мало слов, чтобы сказать много вещей; потому что XIII век был веком действия, а эпохи, которые много делают, мало говорят. Как люблю я этот старый язык, воскрешающий для нас целое общество, подобно барельефу или картине, на которой был бы изображен целый век с его главными фигурами, с его чувствами, заботами и еще живыми делами! Не следует из плохо понятого усердия касаться пером слов этого старого языка под предлогом сделать его понятнее для массы читателей; изменить слово Виллардуэна, чтобы омолодить его, значило бы почти изменить первоначальный смысл слова, значило бы увечить историю, ибо слова здесь имеют свой облик, а этот облик нельзя заменить новыми словами; с тем же успехом можно было бы ударить молотом по старой фигуре барельефа и придать ей новую форму под предлогом сделать ее яснее и понятнее для взглядов любителей. Мы знаем, что большинство читателей не может понимать язык Виллардуэна; поэтому мы поместили под старым текстом перевод Дюканжа, но любители старого языка найдут первоначальный текст религиозно сохраненным. Сравнивая версию Дюканжа с первоначальным рассказом, мы сожалели, что переводчик пренебрег наивной простотой Виллардуэна, пикантным оборотом его фраз, живописной краткостью его выражений, всем тем, что придает его языку столько очарования и столь привлекательный облик; Дюканж ограничился тем, что дал читателям смысл Виллардуэна, и только. Мы наугад берем из Мемуаров маршала пример в подтверждение сказанного; Жоффруа рассказывает, что по возвращении из Венеции в Труа ему пришлось оплакивать смерть молодого графа Тибо:
«Столько ехал Жоффруа-маршал по своим дневным переходам, что прибыл в Труа в Шампани и нашел своего сеньора графа Тибо больным и нездоровым, и тот был очень рад его приезду. И когда тот рассказал ему новость о том, как они исполнили свое дело, он так обрадовался, что сказал, что поедет верхом, чего давно уже не делал, и поднялся и сел на коня. И увы! Какая великая беда, ибо после этого он уже никогда не ездил верхом, кроме того раза. Болезнь его усилилась и стала столь тяжкой, что он составил свое распоряжение и завещание и разделил имущество, которое должен был взять с собой, между своими людьми и товарищами, среди которых было много добрых, и ни у одного человека в тот день не было их больше. Так умер граф, и был он одним из людей мира, которые встретили самую прекрасную кончину. Там собралось великое множество его родни и его людей; нет нужды говорить о скорби, которая там была явлена, ибо никогда большей скорби по человеку не было. И так и должно было быть, ибо никогда человек его возраста не был более любим своими людьми и прочими людьми. Похоронен он был рядом со своим отцом в церкви монсеньора Святого Стефана в Труа».
Отрывок, который только что был прочитан, Дюканж перевел следующим образом: «Маршал, прибыв в Труа в Шампани, нашел там графа Тибо, своего сеньора, больным и в дурном состоянии, и тот был столь рад его прибытию, а еще более тому, что узнал из его уст об удачном исходе его поручения, что сказал, будто хочет выйти на воздух и сесть на коня, чего не делал уже давно…»
«…после чего он встал с постели и сел на коня; но, увы! это было его последнее усилие, ибо болезнь начала усиливаться; так что, видя себя в таком состоянии, он составил завещание и раздал деньги, которые должен был взять в путешествие, своим вассалам и товарищам, все они были доблестными людьми и в таком количестве, что ни у одного сеньора в те времена не было больше. Так граф умер и был человеком мира, который встретил самую прекрасную кончину. После его смерти великое число сеньоров из его родни и вассалов пришло почтить его погребение и похороны, которые были совершены со всей возможной пышностью, подобающей его достоинству; так что можно было сказать, что никогда не было более великолепных. Также ни один князь его возраста не был более любим своими вассалами и вообще всеми. Он был похоронен рядом со своим отцом в церкви Святого Стефана в Труа».
Нам кажется, что следующий перевод того же отрывка был бы ближе к стилю Виллардуэна:
«Столько ехал Жоффруа-маршал в течение нескольких дней, что вернулся в Труа в Шампани и нашел своего сеньора графа Тибо больным и нездоровым; тот очень обрадовался его приходу. Когда Жоффруа рассказал ему новость о том, как счастливо они исполнили свое дело, Тибо так обрадовался, что сказал, что поедет верхом, чего уже не делал, и Тибо поднялся с постели и поехал верхом; но, увы! он почувствовал сильную боль, и это был последний раз, когда он ехал верхом. Болезнь его усилилась и ухудшилась до того, что он составил завещание и разделил средства, предназначенные для паломничества, между своими людьми, своими товарищами, многие из которых были доблестными, и ни у кого тогда не было больше доблестных людей, чем у него. Так умер граф, и это был один из людей этого мира, которые встретили самую прекрасную кончину; там собралось великое множество, состоявшее из его рода и вассалов; не будет сказано о скорби, которая там была явлена: никогда не было большей по человеку; так и должно было быть, ибо никогда человек его возраста не был более любим своими вассалами и остальными людьми. Он был похоронен рядом со своим отцом в церкви монсеньора Святого Стефана в Труа».
То, что мы только что сделали для короткой цитаты из Мемуаров Виллардуэна, мы хотели бы сделать для Мемуаров целиком; мы осмелились подумать, что при таком переводе повествование маршала Шампани, возможно, сохранило бы часть своего очарования для людей света, которым старый язык мало знаком; нам не хватает времени выполнить эту работу, которая, без сомнения, не принесла бы нам много славы, но могла бы оказаться полезной и приятной.
О РАЗЛИЧНЫХ РУКОПИСЯХ И ИЗДАНИЯХ
ВИЛЛАРДУЭНА.
Рукописи и издания имеют свою историю; эта история — не наименее интересная часть работы, подобной той, которую мы предпринимаем. Блез де Виженер, издавший в 1585 году Мемуары Жоффруа де Виллардуэна, в посвятительном письме Светлейшей Венецианской республике говорит о первой тетради этих Мемуаров, напечатанной двенадцатью годами ранее по распоряжению республики; предисловие к этой тетради приглашало всех, у кого имеется какой-либо экземпляр Виллардуэна, сообщить о нем в Венецию, чтобы можно было более исправно издать повествование маршала Шампани и Романии; поэтому Виженер, получив в руки рукопись этих Мемуаров, поспешил посвятить свое издание благородному городу Энрико Дандоло. Мы не смогли найти никаких точных сведений о первой тетради Виллардуэна, напечатанной в Венеции в 1573 году; вероятно, это издание Мемуаров маршала оставляло желать многого. Поэтому Виженера следует считать первым, кто дал собственно издание истории Виллардуэна; в своей работе он был поддержан Людовиком Гонзага, герцогом Неверским, чьим дворянином он был. Текст, опубликованный Виженером и разделенный на девять книг, содержит полный рассказ Виллардуэна, но старый язык маршала там очень часто искажен. Издатель-дворянин, желая прополоть первоначальное повествование от некоторых излишеств и повторений, способных оскорбить читателей его времени, счел необходимым поместить рядом со старым текстом перевод, который омолодил бы и очистил Виллардуэна. Мы должны сказать, что, несмотря на эти сокращения, версия Виженера гораздо ближе к тону Виллардуэна, чем версия Дюканжа; добавим также, что в переводе последнего заметны частые заимствования из первого перевода; к сожалению, Дюканж не заимствовал того, что было в нем наиболее простого и верно-наивного.
В 1601 году Мемуары Виллардуэна были изданы в Лионе с более правильным и чистым текстом; рукопись, послужившая лионским издателям, происходила из Нидерландов; Франческо Контарини, прокуратор Святого Марка, привез ее в Венецию, возвращаясь в 1551 году из посольства к императору Карлу V, и тот же посол привез ее во Францию, куда прибыл договариваться о союзе против турок. Здесь возникает небольшой вопрос. Те, кто в 1573 году напечатал в Венеции первую тетрадь Виллардуэна, о которой сказано выше, вполне могли знать рукопись Контарини, поскольку эта рукопись была привезена в Венецию в 1551 году; если верно, что эта тетрадь Виллардуэна была неправильной и неполной, это доказывает, что издатели не знали текста Контарини; как же случилось, что они его не знали?
В 1631 году Паоло Рамузио, сын Джованни Баттисты Рамузио, секретаря Совета Десяти, и внук Паоло Рамузио, знаменитого юрисконсульта…
…написал по-латыни, по распоряжению Венецианской республики, историю завоевания Константинополя под названием «De Bello Constantinopolitano, et imperatoribus Comnenis, per Gallos et Venetos, restitutis»; Паоло Рамузио следовал повествованию Виллардуэна, ограничиваясь его пересказом и добавлением фактов, взятых у греческих хронистов; он останавливается там, где заканчивается Виллардуэн. Венецианский автор не всегда хорошо понимал текст своего проводника; многочисленные ошибки, встречающиеся в его истории, свидетельствуют лишь о весьма неполном знании событий и эпохи, к которой они относятся. Паоло Рамузио пользовался рукописью Виллардуэна, принадлежавшей его отцу; эта рукопись могла быть копией рукописи Контарини. Девять лет спустя отец д’Утреман в сочинении под названием «Constantinopolis Belgica» также вновь вывел на свет старые рассказы маршала Шампани; ученый фламандский иезуит, воспользовавшись Виллардуэном на протяжении всего периода его Мемуаров, продолжает свой труд до взятия Константинополя турками. Обширная и умная эрудиция отца д’Утремана не уберегла его от многих ошибок и пропусков. В 1657 году новое издание Виллардуэна вышло из Королевской типографии в Париже, обогащенное примечаниями и историческими наблюдениями, сделавшими его навсегда достойным памятником; издание Виллардуэна Дюканжем — один из наиболее значительных трудов этого знаменитого ученого, доведшего эрудицию почти до чуда. Мы видели в Королевской библиотеке рукопись, которой пользовался Дюканж; она имеет номер 9644 и относится к середине XIV века. Латинское дополнение, впрочем мало важное, по-видимому принадлежащее перу венецианца, находится в конце рукописи; мы полагаем, что это тот самый текст, который привез Контарини, текст, послуживший лионским издателям в 1601 году; Дюканж, перепечатав его, устранил несколько ошибок.
Г-н Пти-то в первом томе своей коллекции, опубликованном в 1819 году, просто принял издание Дюканжа, то есть текст и перевод. В 1823 году XVIII том «Собрания историков Галлии» воспроизвел текст Виллардуэна; Дом Бриаль, автор этого издания, следовал рукописи, которой Дюканж не знал; эта рукопись, обозначенная № 207 дополнения, почерк которой, кажется, относится к XV веку, не имеет ничего, что делало бы ее для нас более ценной, чем рукопись № 9644; единственное замечательное в ней — продолжение Виллардуэна Анри де Валансьеном; мы даем это продолжение после Мемуаров маршала Шампани. Известно, что г-н Бюшон в своей «Коллекции национальных французских хроник» перепечатал Виллардуэна; эта перепечатка не представляет никакой особой черты.
После этих различных изданий в Королевской библиотеке была обнаружена рукопись Виллардуэна, более красивая, чистая и древняя, чем все уже известные рукописи; мы внимательно прочли ее, сравнивая с другими текстами; в историческом отношении эта рукопись не представляет ничего нового; в ней не встречается ни одного события, ни одного факта, которого мы бы не знали; но в грамматическом и орфографическом отношении этот текст дает многочисленные различия. Почерк относится к концу XIII века; эта дата позволяет думать, что данный текст должен иметь для ученых решающее значение в том, что касается первоначального стиля Виллардуэна. Г-н Полен Пари, ученый, полный критического чутья и вкуса, которому мы обязаны открытием этой рукописи, в настоящее время заканчивает филологическую работу о ней, которая не может не вызвать большого интереса. В той же рукописи Мемуары Виллардуэна непосредственно сопровождаются продолжением Анри де Валансьена, причем переписчик не позаботился это отметить; мы лишь заметили на странице, где начинается продолжатель, большую черту в манере средневековых переписчиков, которая, по-видимому, обозначает конец Мемуаров Виллардуэна. Было видно, что рассказ маршала заканчивается смертью маркиза Монферратского; новая рукопись дает о смерти маркиза следующие строки, которых нет в других текстах: «Так умер маркиз, как вы слышали, и когда император и другие бароны узнали об этом, они были очень опечалены и разгневаны; и это неудивительно»; затем без нового абзаца начинается повествование Анри де Валансьена. Эта рукопись имеет № 687 дополнения. Поскольку этот текст не дает ничего нового в историческом отношении, мы сочли возможным избавить себя от труда его переписывать; мы ограничились текстом Дюканжа, очистив его от многочисленных ошибок. Добавим несколько слов о следующем способе печати Мемуаров Виллардуэна: первая половина страницы дает текст; вторая половина — перевод; затем следуют примечания; этот способ показался нам лучшим, чтобы избежать всякой путаницы и облегчить понимание текста.
ЖОФФРУА ДЕ ВИЛЛАРДУЭН,
О ЗАВОЕВАНИИ
КОНСТАНТИНОПОЛЯ.
Знайте, что в тысяча сто девяносто восьмом году после Воплощения Господа нашего Иисуса Христа, во времена Иннокентия III, папы Римского, Филиппа, короля Франции, и Ричарда, короля Англии, был во Франции святой человек, которого звали Фульк из Нёйи. Этот Нёйи находится между Ланьи-сюр-Марн и Парижем; он был священником и держал приход этого города. И этот Фульк, о котором я вам говорю, начал проповедовать о Боге по Франции и по другим соседним землям, и Господь наш совершил через него много чудес. Знайте, что слава этого святого человека распространилась столь далеко, что дошла до римского папы Иннокентия; и папа послал во Францию и велел этому доброму человеку9проповедовать крестовый поход своей властью, а затем послал туда своего кардинала, магистра Пьера де Капу10, принявшего крест; и через него объявил отпущение грехов, о котором я вам скажу. Все, кто примет крест и будет служить Богу один год в войске, будут освобождены от всех грехов, которые совершили и в которых исповедались. Поскольку это отпущение было столь великим, сердца людей сильно взволновались, и многие приняли крест, потому что отпущение было столь велико.
2. На следующий год после того, как этот добрый человек Фульк так проповедовал о Боге, был турнир в Шампани, у замка, называемого Экри11; и по милости Божией случилось, что Тибо, граф Шампани и Бри, принял крест, а также граф Людовик Блуаский и Шартрский. Это было в начале Адвента. И знайте, что этот граф Тибо был молодым человеком и ему было не больше двадцати двух лет, а графу Людовику было не больше двадцати семи лет. Эти два графа были племянниками короля Франции и его двоюродными братьями, а с другой стороны — племянниками короля Англии.