- -
- 100%
- +
Рубаха упала на пол.
Эленор сидела перед ним обнажённой до пояса. Огонь камина лизал её кожу, делая её золотистой, почти прозрачной в тех местах, где свет был ярче. Беренгар видел каждый шрам.
Их было много.
Длинный, белый, тянущийся от левого уха до середины шеи — работа топора Селвина. Он знал его. Целовал его ночами, когда она засыпала у него на плече. Грубый, выпуклый, похожий на застывшую смолу.
И ещё десятки мелких — порезы, ссадины, ожоги, — которые покрывали её тело, как карта войны, которую она вела с миром и с собой.
— Ты красивая, — сказал Беренгар. Голос его сел, стал низким, почти чужим. — Даже со шрамами. Или особенно со шрамами.
Эленор улыбнулась. Грустно, краешками губ. Взяла его руку и прижала к своей груди — туда, где сердце билось ровно, спокойно, чуть быстрее, чем обычно.
Он почувствовал тепло её кожи. Мягкость. Жизнь.
Внутри него вспыхнуло что-то дикое, первобытное, животное. Он хотел её. Не как воин хочет добычу — а как человек, который слишком долго был один, хочет прикосновения.
— Эленор… — прошептал он.
Она приложила палец к его губам. Покачала головой. Не надо слов.
Она потянула его рубаху вверх. Он помог. Стянул через голову, бросил на пол. Его тело тоже было в шрамах — длинные, рваные полосы от когтей, круглый след от пули, который вырезал Гурион в том походе — от той первой встречи с Волком в Причале Теней. Кожа там была стянутой, розовой, чувствительной даже спустя месяцы.
Эленор коснулась его шрамов кончиками пальцев. Провела по ним, как слепая, которая читает книгу. Пёсвздрогнул — не от боли, а от ощущения.
Она подняла на него глаза. В них не было ни стыда, ни страха. Только желание. Только вопрос: «Ты готов?»
Он наклонился и поцеловал её.
Губы у неё были холодными — она недавно вернулась со стены, — но внутри, за ними, горел огонь. Беренгар чувствовал его, когда её язык коснулся его губ, когда она прижалась к нему всем телом, когда её руки скользнули по его спине, сжали его, притянули ближе.
Они упали на медвежью шкуру перед камином. Небрежно, тяжело, как падают в пропасть — зная, что внизу ничего нет, кроме камней, но всё равно не удержавшись.
Он целовал её шею, ключицы, шрамы. Она тихо, беззвучно выдыхала, запрокидывая голову, и её дыхание было горячим, влажным, как пар над кипящим котлом.
— Ты мне снилась, — сказал он между поцелуями. — Каждую ночь. С тех пор, как мы встретились. Ты стояла на эшафоте, смотрела на меня, а топор всё падал и падал, и никак не мог долететь.
Эленор взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на неё. Её глаза были серьёзны.
«Я здесь», — прошептали её губы без звука. «Я жива. Ты спас меня».
— Я не спасал. Я стоял и смотрел.
«Ты убил короля. Ты назвал меня по имени — в ту ночь, когда мы ехали в Валию. Ты сказал: „Эленор“. Впервые. Я запомнила».
Беренгар не помнил этого. Может, сказал. Может, нет. Но сейчас, глядя в её глаза, он верил.
Он снова поцеловал её. Крепче. Глубже. Не оставляя места для сомнений.
Она ответила.
Огонь в камине догорал, угли шипели и рассыпались пеплом. Тени на стенах сплелись в один неразличимый узор.
Беренгар чувствовал её дыхание на своей шее, тепло её тела, прижатого к нему. Чувствовал, как её пальцы скользят по его спине, замирая на каждом шраме, будто читая по ним его жизнь. И в какой-то момент, когда мир за окном исчез, растворился в белой вьюжной мгле, он подумал: «Это чувство — как пыль в глаза. Идеальная пыль, чтобы хоть ненадолго забыть о мёртвых псах и о новых врагах. Чтобы не слышать, как за стеной ветер выпевает похоронные песни. Чтобы просто быть здесь, сейчас, с ней».
Он знал, что это ненадолго. Знал, что утром придётся снова надеть кольчугу, взять меч, смотреть на заснеженную пустошь и ждать. Но сейчас — сейчас он позволял себе эту ложь.
Эленор подняла голову. Посмотрела на него, и в её глазах, влажных, блестящих, он увидел то же самое.
Она тоже знала.
И всё равно улыбнулась.
А за окном выла вьюга.
А они лежали, обнявшись, и не думали ни о смерти, ни о Порядке, ни о том, что где-то там, в темноте, уже стучали колёса дрезины, унося на север нового надсмотрщика.
Они были вместе. И этого было достаточно.
Хотя бы на одну ночь.
ЧАСТЬ 4: КОТ
Ходжа ненавидел холод.
Эту ненависть нельзя было объяснить — она жила в нём на уровне инстинктов, на уровне костей, на уровне шерсти, которая вставала дыбом при малейшем дуновении ледяного ветра. Он был создан для солнца, для сухого горячего песка, для ночей, когда воздух прохладный, но не ледяной. Север был для него пыткой.
Но он ненавидел хаос ещё больше. А хаос уже поднимался на севере. И если он не остановит его сейчас — северный огонь перекинется на юг, на его пески, на его людей. Он шёл не ради Льва. Он шёл ради себя. Ради того, чтобы сохранить то, что ещё можно было сохранить.
Он выбрался из тоннеля где-то в пограничных землях, в нескольких днях пути до Бастиона. Люк был завален снегом, и Ходжа пробивался сквозь сугроб, выпустив когти, цепляясь за обледенелые камни. Лапы скользили, он пару раз чуть не упал и каждый раз мысленно проклинал тот день, когда согласился на это задание.
Но приказ есть приказ.
Ночь встретила его тишиной. Здесь, на севере, даже она была другой — не тёплой, не бархатной, а колючей, прозрачной, с яркими, холодными звёздами, которые, казалось, смотрели на него с презрением. Ходжа замер, принюхиваясь. Воздух пах снегом. Только снегом — и больше ничем. Ни песка, ни сухой травы, ни далёкого запаха южных городов, который он знал так хорошо. Чистота, которая пугала.
Он двинулся к ближайшей деревне — той, что отметил на карте ещё в южном тоннеле. Перед выходом он изучил донесения лазутчиков: кто из местных недоволен новым советом, кто потерял близких при Жребии, у кого есть доступ к оружию или знаниям. В списке значилось несколько имён, но одно он запомнил особенно — человек, который жил на окраине, в доме с заколоченным окном. Говорили, что он проклинает Вальдемара каждую ночь.
Зверь шёл быстро, бесшумно, прижимаясь к земле, перебегая от укрытия к укрытию. Уши его вертелись, ловя малейший звук. Глаза, расширенные, янтарные, видели в темноте всё: каждую кочку, каждый куст, каждую замёрзшую лужицу у дороги.
Он ненавидел северную темноту. Она была не такой, как на юге — не живой, не пульсирующей, а мёртвой, давящей.
Деревня спала. Ходжа обошёл её по периметру, считая дома. Двенадцать. Три с зажжёнными огнями. Он остановился у крайнего, покосившегося, с дырявой крышей. Не потому, что знал. Потому что из-под двери доносился не просто свет — доносился звук. Кто-то плакал. Тихо, надрывно, как плачут только те, кто потерял всё. Ходжа знал этот звук. Он слышал его тысячи раз. И каждый раз он приводил его к нужному человеку.
Он постучал когтями в дверь.
— Открой, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты не спишь.
За дверью зашаркали шаги. Лязгнул засов. На пороге стоял человек — низкорослый, с седыми усами и запавшими от недосыпа глазами. В одной руке он держал нож, в другой — масляную лампу. Увидев зверочеловека, он побледнел, но не закричал. Не отшатнулся. Словно ждал. Или уже не боялся ничего, кроме собственной беспомощности.
— Ты… — прошептал он. — Ты тот, о ком шепчутся на базарах? Зверь?
— Я тот, кто может дать тебе то, чего ты хочешь, — ответил Ходжа, стряхивая снег с усов. — Знания. Оружие. Технологии Древних. То, что ваши новые правители прячут от тебя. Но сначала скажи, как тебя зовут.
Человек замялся. Нож дрогнул в его руке. Глаза, больные, воспалённые, забегали по сторонам — от лица Ходжи к его когтям, от когтей к темноте за спиной. Казалось, он вот-вот захлопнет дверь. Но он не сделал этого.
— Лука, — выдавил он наконец. — Меня зовут Лука. И я… я потерял сына. Два года назад. Жребий забрал его. Сказали — «лишний». А он был не лишний. Он был единственным, кто у меня остался.
Ходжа смотрел на него. В глазах зверя мелькнуло понимание — не сочувствие, нет, но узнавание. Он видел эту боль много раз. И знал, как ею пользоваться.
— Ты хочешь вернуть то, что у тебя отняли? — спросил Кот.
— Я хочу, чтобы они заплатили, — прошептал Лука, и в его голосе впервые прозвучала не тоска, а злоба. — Все они. И Вальдемар, и этот пёс, и их совет.
— Тогда впусти меня, — сказал Ходжа. — Я расскажу, как это сделать.
Лука колебался. Его пальцы сжимали нож, на лбу выступила испарина. Он смотрел на зверя, на его когти, на его плащ, и в голове его билась одна мысль: «Это предательство. Это смерть. Но я уже мёртв внутри». Он отступил на шаг. Потом ещё на один.
— А если я помогу тебе, — сказал Лука, — что будет со мной? Ты убьёшь меня, когда я стану не нужен?
Ходжа посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
— Я не убиваю тех, кто мне полезен. Я убиваю тех, кто мне мешает. Ты будешь полезен. Пока будешь — ты жив. Когда перестанешь — я сам тебя предупрежу. Это честно?
Лука сглотнул. Потом кивнул.
— Входи, — сказал он и отошёл в сторону.
Ходжа шагнул через порог.
Внутри было тепло. Пахло хлебом, дымом и старой нищетой. На столе стояла недоеденная краюха, рядом — початая кружка с водой. В углу висела потрёпанная икона — какая-то древняя святая, которую никто уже не помнил.
— Рассказывай, — сказал Кот, садясь на табурет. Глаза его проблёскивали в темноте, отражая свет масляной лампы. — Рассказывай, чем ты недоволен. И я скажу, сколько тебе это будет стоить.
Лука заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что если замолчит, зверь передумает и уйдёт. О новом совете, который не лучше старого. О налогах, которые всё равно дерут с бедняков. О Вальдемаре, который судит, как бог, а сам грешит не меньше. О Беренгаре, который убил короля, а теперь ходит в броне убитого зверя и считает себя героем. О том, что его сына увезли в колеснице, и он даже не знает, жив ли тот или мёртв.
Ходжа слушал и улыбался. Клыки блестели.
«Север, — думал он, — такой же, как Запад. Те же обиды. Та же жадность. Та же готовность продать ближнего за обещание власти. Только здесь это приправлено горем. Что делает их ещё более опасными».
— Ты поможешь мне, — сказал он, когда Лука замолчал. — Я дам тебе карту тоннелей. И схему, по которой ты сможешь открывать древние хранилища — там есть оружие, еда, лекарства. То, что сделает тебя сильным. А ты найдёшь мне других. Таких же, как ты. Недовольных. Готовых на всё.
Лука смотрел на карту, которую Кот развернул на столе. На ней были отмечены ходы, убежища, склады. Его глаза горели жадным, нездоровым огнём.
— А если меня поймают?
— Не поймают, — ответил Ходжа. — Ты будешь действовать тихо. Собирать людей, которые ненавидят новый совет так же, как ты. Не больше трёх-четырёх человек. Никаких громких речей. Только шёпот. Когда настанет час — вы ударите.
— А ты? — спросил Лука. — Ты будешь с нами?
— Я буду рядом, — сказал Кот. — Но не всегда. Когда понадоблюсь — приду.
Он поднялся. Надвинул капюшон на глаза.
— Я приду снова через три дня. Жди.
И вышел в ночь.
А снег всё падал и падал, заметая его следы.
ЧАСТЬ 5: ТО, ЧТО ГРЯДЁТ
В ту же ночь, за сотню миль от Бастиона, Беренгар не спал.
Он сидел у окна в своей комнате — той самой, где час назад они с Эленор лежали на медвежьей шкуре у камина, — и смотрел на заснеженный двор. Плащ он снова накинул на плечи, кольчугу надел — привычка, от которой не мог избавиться.
Эленор спала на койке в углу. Она всегда спала чутко, но сейчас её дыхание было ровным, медленным. Беренгар не знал, снится ли ей что-то хорошее. Он надеялся, что нет. Хорошие сны в этом мире — только насмешка.
Он думал о звере, который скоро придёт за ним. О том, как тот идёт по тоннелям. О предателях, которые, наверное, уже ждут его. О том, сколько ещё людей умрёт, прежде чем они смогут нанести ответный удар.
Беренгар решил направиться к Вальдемару. Ему нужно было сказать, что он не поехал в Реград. Объяснить почему. Но сначала он зашёл в лазарет — проведать Каэла.
Его брат сидел в углу на табурете, перебирая старые свитки, которые принёс из архива. Рядом, на койке, сидела Зоряна — она пришла помочь, но в лазарете было тихо, и они просто были рядом. Она не умела лечить. Она постоянно ошибалась. Но она пыталась. И Каэл знал это.
Беренгар остановился в дверях, не решаясь войти. Он смотрел на брата и думал о том, что они никогда не были близки. Что Каэл был немым писцом, а он — псом. Что они потеряли столько времени, столько лет, что уже не знали, как быть братьями.
Каэл поднял голову. Увидел Беренгара. В его глазах мелькнуло что-то — вопрос? Беспокойство? Он взял доску и написал:
«Ты не поехал?»
Беренгар шагнул внутрь, сел напротив брата.
— Нет, — ответил он. — Я должен был. Но если я поеду сейчас, я подставлю всех, город останется без защиты.
Каэл смотрел на него долго. Потом взял доску и написал:
«Ты боишься?»
Беренгар усмехнулся — горько, безрадостно.
— Боюсь, — сказал он. — Не за себя. За всех вас. И за неё тоже. — он кивнул на Зоряну.
Каэл опустил глаза. Его пальцы сжали доску. Он хотел написать что-то ещё, но не знал, что. Он чувствовал себя виноватым за то, что нашёл отца в списках. За то, что сказал брату. За то, что не мог сказать ему больше — словами, голосом, просто крикнуть: «Я боюсь тоже. Я боюсь, что мы потеряем всех».
Но он не мог. Он мог только смотреть.
Зоряна, сидевшая рядом, перевела взгляд с одного на другого. Она не знала, что происходит. Но она видела, как Каэл дрожит, как его пальцы сжимают доску до посинения. Она медленно протянула руку и коснулась его плеча — легко, почти робко. Каэл вздрогнул, но не отстранился. Он только опустил голову, и его плечи чуть согнулись, будто он принял её тепло, но не знал, как на него ответить.
Беренгар посмотрел на них. На брата, который не мог говорить. На женщину, которая была рядом с ним. И понял, что они — его семья. Не только по крови. По выбору.
— Я пойду к Вальдемару, — сказал он, поднимаясь.
И вышел из лазарета.
Каэл смотрел на закрывшуюся дверь. Потом взял доску и написал для Зоряны:
«Я должен был сказать ему раньше».
Зоряна прочитала. Сжала его руку сильнее.
— Ты сказал ему сейчас, — ответила она. — Это главное.
Каэл закрыл глаза. Он не знал, как искупить свою вину. Он знал только, что должен попытаться.
А пёс решил вернуться к Эленор, хотел ещё на мгновенье задержаться и посмотреть на её улыбку сквозь сон. Но, не успев насладиться моментом, в дверь постучали.
— Войди, — сказал он, не оборачиваясь.
Это был Селвин. Он вошёл, стряхивая снег с плаща. А в руках держал сложенный лист пергамента, залитый воском — печать совета.
— Только что пришло, — сказал он. — От наших лазутчиков.
Беренгар взял письмо, сломал печать. Прочитал. Лицо его стало жёстче.
— Что там? — спросил Селвин.
— Они подтверждают. Новый зверь. Идёт к нам. Уже на полпути. — Беренгар поднял глаза. — Его зовут Ходжа.
Селвин молчал. Только перевёл взгляд на спящую Эленор, потом снова на Беренгара. На столе, между ними, лежала карта — та самая, что Каэл нашёл в архивах. С отмеченными тоннелями, убежищами Древних, складами оружия.
— Сколько у нас времени? — спросил Селвин.
— Неделя. Может, меньше. — Беренгар встал, сунул письмо за пояс. — Собираем совет. Нам нужно решать, что делать.
— А если он не один? Если за ним идут другие?
Молчун посмотрел на карту. На южные земли, где красовались три отметки звериными лапами.
— Тогда мы встретим их всех.
Селвин кивнул, но не ушёл сразу. Он стоял у двери, глядя на боевого товарища, и в его глазах была та же тяжесть, что и у всех в этой комнате.
— Мой меч с тобой, — сказал Селвин. — Но не только ради тебя. Ради них. — он кивнул в сторону спящей Эленор.
— Почему? — спросил Беренгар.
Селвин помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Я убивал по приказу. Всегда. Сначала — во имя короля. Потом — во имя свободы. Я устал убивать. Я хочу умереть за тех, кто жив. Это единственное, что я могу дать им.
Беренгар смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Я запомню, — сказал он.
Селвин вышел.
Беренгар остался один. Он подошёл к столу, посмотрел на карту, на тоннели, на отмеченные пути. Потом перевёл взгляд на спящую Эленор. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Он не хотел будить её. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри него поднимается тяжесть — не та, что была раньше, а новая, незнакомая. Тяжесть ответственности за тех, кто поверил в него.
Он подошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор. Там, за стенами Бастиона, уже шёл зверь. И он знал, что должен встретить его. Не ради мести. Ради тех, кто ждал.
Эленор во сне потянулась к нему, не открывая глаз, и он отошёл от окна, опустился рядом с ней на постель. Прижал к себе, укрывая от холода своим телом.
Она вздохнула и затихла.
«Неделя, — подумал он. — Неделя, чтобы подготовиться. Неделя, чтобы попрощаться».
Но с кем? И с чем?
«Месяц свободы» кончился.
ГЛАВА 2: ТЕНИ
Иногда тень падает не от света, а от того, что ты перестал верить в себя.
ЧАСТЬ 1: КЛАДБИЩЕ
Селвин ушёл до рассвета.
Он не хотел, чтобы его видели. Не потому, что стыдился — он давно разучился стыдиться. Просто не хотел слышать пустых слов утешения, не хотел отвечать на вопросы, которых никто не задавал. Он хотел тишины.
Кладбище лежало за северной стеной Бастиона, там, где земля была каменистой и бесплодной — туда не ходили даже за грибами в самые голодные годы. Теперь она стала домом для тысяч.
Селвин пробирался через сугробы, то и дело проваливаясь в глубокий снег, хватаясь за обледенелые кресты, чтобы не упасть. Холод пробирался под плащ, сквозь кольчугу, заставлял пальцы неметь, но он не чувствовал этого. Или делал вид, что не чувствует.
Вокруг, насколько хватало глаз, чернели свежие могилы. Деревянные кресты, наспех сколоченные из досок от разобранных телег, торчали из сугробов, как руки утопающих. Под ними лежали те, кто погиб в тот день, когда король Теодорик поливал площадь свинцом из древнего оружия. Те, кто умер от ран в лазарете. Те, кого зарезали мародёры. Те, кто замёрз насмерть, когда зима пришла внезапно.
Тысячи.
Селвин остановился, перевёл дыхание. В воздухе пахло снегом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как запах старых цветов, которые кладут на могилы, чтобы скрыть запах тлена.
Он двинулся дальше, вглядываясь в надписи на крестах. Большинство были безымянными — только грубые зарубки, обозначавшие, что здесь лежит человек. Но некоторые сохранили имена.
Могила Алдра нашлась у самой стены, под старым, голым дубом. Холмик был выше других — псы постарались. Крест грубый, сколоченный наспех, но прочный. На доске кто-то вырезал ножом:
«АЛДР. ПЁС. ВОИН. БРАТ»
Ни дат. Ни званий. Только это.
Селвин опустился на колени. Снег скрипнул под тяжестью тела. Он положил ладонь на холодную землю и замер.
— Ты говорил, что мы победим, — сказал он тихо. — Ты говорил, что новый порядок будет лучше. Что свобода стоит крови. Ты верил в это. А я нет. Я никогда не верил. Я просто убивал. Сначала во имя Порядка. Потом во имя свободы. Разницы нет. Везде льётся кровь. Вопрос только — чья.
— А теперь ты здесь. А они там, за стенами, ссорятся за хлеб, торгуют краденым, предают своих за обещание старых технологий. И я не знаю, зачем мы всё это начали.
Он сжал землю в кулаке. Снег растаял, оставив только грязь.
— Я знаю одно. Я не дам этому миру умереть. Не после того, что мы сделали. Не после того, что ты сделал. Отдыхай, старый пёс. Ты заслужил покой.
Он поднялся. Не оглядываясь, пошёл прочь, оставляя за собой глубокие следы.
А снег всё падал и падал, заметая свежие могилы, стирая имена, делая всех равными — тех, кто верил, и тех, кто не верил, тех, кто убивал, и тех, кто умирал.
ЧАСТЬ 2: ЗОРЯНА
Снег перестал идти только под утро.
Зоряна проснулась от того, что печь почти погасла. В избе было холодно — не так, как на улице, но достаточно, чтобы пальцы ног немели под одеялом. Она села на постель, потянулась, глядя на мутное окно, за которым серело небо, и почувствовала знакомую, ноющую тяжесть в груди.
Сегодня снова идти в лазарет. Сегодня снова будут кричать раненые, и у неё опять задрожат руки. Сегодня Матильда вздохнёт, Фома хмыкнет, а Бенедикт скажет: «Отойди, девочка. Сам сделаю».
Она встала, накинула тулуп — старый, дырявый, перешитый из отцовского. Заплела волосы в косу, но пряди всё равно выбивались, падали на лицо, лезли в глаза. Истопила печь, поставила греться воду. Съела кусок чёрствого хлеба, запила снегом.
Дорога до Бастиона занимала час, если не сбиваться с тропы. Зимой — полтора: сугробы выше пояса, ветер в лицо, снег за шиворот. Но она ходила каждый день, даже когда болела. Потому что если она не придёт, кто-то может умереть.
Ирония в том, что с её помощью умирали чаще.
Она знала это. Знала, но не могла признаться даже себе.
Она шла по пустой дороге, и мысли сами собой возвращались к матери. Мать была знахаркой — настоящей. Она знала травы, корни, настойки. Она могла остановить кровь за несколько минут, вытянуть гной из раны, унять лихорадку. Её руки были всегда тёплыми, будто она носила в себе маленькое солнце.
«Запомни, дочка, — говорила она. — Корень девясила — от кашля. Лист подорожника — для ран. Календула — для заживления. Запомни порядок. Не перепутай».
Зоряна помнила. Она могла назвать любую траву, любой рецепт. Но когда пришло время применять, пальцы не слушались.
Мать умерла, когда Зоряне было двенадцать. Болезнь, которую не смогли вылечить никакие травы. Она угасала медленно, но каждый день учила дочь чему-то новому, будто знала, что не успеет.
Зоряна закрыла глаза и увидела мать — живую, улыбающуюся, с вечно исцарапанными руками. А потом открыла — и вокруг был только снег…
Лазарет встретил её привычным хаосом.
Раненых принесли ещё ночью — трое псов, попавших в засаду на западной дороге. У одного была разорвана рука — глубокие раны, до кости. У второго — пробито плечо стрелой, рана гноилась. У третьего, самого тяжёлого, была вмятина на голове — он не приходил в сознание.
Матильда уже была на месте — засучив рукава, она перевязывала пса с раненой рукой.
— Зоряна, вода! — крикнула она, не оборачиваясь.
Зоряна метнулась к печи, схватила котелок, чуть не обожглась — кипяток плеснул на пальцы, и она зашипела от боли. Поставила котелок на таган. Пока вода грелась, принялась резать бинты. Пальцы дрожали.
«Раз, два, три…» — начала она считать про себя, как учила мать. «Четыре…»
Она должна была нарезать полосы шириной в два пальца. Но рука дрогнула, и бинт расползся неровно, с рваными краями.
«Пять, шесть…»
— Не так, — сказала Матильда, покосившись на неё. — Ты режешь слишком широко. Ткань будет сползать. Переделай.
«Семь, восемь…»
Зоряна сжала зубы. Переделала. Получилось лучше, но пальцы всё равно тряслись.
«Девять, десять. Выдохнуть. Начать заново».
— Где настойка для промывания? — спросил Фома, возившийся с раненым псом.