- -
- 100%
- +
Парень не закричал. Не мог. Лишь сжал пальцы, вцепившись в край стола, и замер. Сердце колотилось где-то в горле.
— Тихо, — сказал зверь, спрыгивая с подоконника. Бесшумно, как кошка. — Я не причиню тебе вреда. Если бы я хотел убить, ты был бы мёртв ещё до того, как открыл глаза.
Он подошёл ближе. Не спеша, не прячась. Просто шагнул в свет лампы, и Каэл увидел его лицо — узкое, кошачье, с вертикальными зрачками и песочной шерстью.
— Ты боишься, — сказал Кот. Не спросил — утвердил. — Не за себя. За брата. За «неё». За тех, кто уехал в Реград и не знает, что их там ждёт.
Каэл не писал на доске. Не шевелился. Но Ходжа читал его, как раскрытую книгу.
— Я вижу твои мысли по глазам, — продолжал зверь. — По тому, как дёргается веко. Как сжимаются кулаки. Твоя доска не нужна. Твои жесты не нужны. Я читаю тебя напрямую. Никто из твоих близких не умеет этого. А я умею.
Он наклонил голову.
— Знаешь, кто ещё так умел? Твоя мать. И отец. Это передалось тебе. Ты просто не знаешь, как этим пользоваться.
Каэл замер. Мать. Отец. Он не помнил их лиц. Только смутные тени, запах глины, чьи-то тёплые руки.
— Я знаю о тебе всё, — голос Кота стал тише, мягче. — Я знаю, что каждую ночь ты смотришь на пустую стену и представляешь, как говоришь. Как зовёшь брата по имени. Как шепчешь её имя — той, кто не умеет лечить, но лечит тебя одним своим присутствием.
Каэл почувствовал, как к горлу подступил комок. Он просто стоял и смотрел в янтарные глаза, которые видели его насквозь.
— Ты хочешь говорить, — сказал Ходжа. — Я могу дать тебе эту возможность.
Зверь достал из-под плаща маленький контейнер — металлический, с ржавыми потёками, запотевший изнутри. Каэл смотрел. Внутри было пусто.
— Это сосуд, — сказал Кот. — В нём можно хранить живую плоть. Я принёс его пустым, потому что выбор за тобой.
Каэл поднял глаза.
— Тело Волка не разлагается. Наши клетки живут даже после смерти. Язык, который ты возьмёшь… он приживётся. Ты сможешь говорить. Но операция сложная, и провести её можно только там, где есть инструменты Древних. На Юге.
Зверь помолчал.
— Если ты согласишься помочь мне… я помогу тебе. Ты сам возьмёшь язык. Ты сам сделаешь первый шаг. А я сделаю всё остальное.
Ходжа положил контейнер на подоконник.
— Он будет ждать здесь, — сказал он. — Когда решишься — возьмёшь. И тогда мы поговорим.
Каэл смотрел на контейнер. Не отрываясь. Внутри него боролись два голоса. Один шептал: «Это предательство. Ты предашь брата, предашь всех, кто тебе верил». Другой, тихий и настойчивый, отвечал: «А что они тебе дали? Молчание. Только молчание. Ты всю жизнь был тенью. Никто не спрашивал, что у тебя внутри. Никто не замечал, как ты страдаешь».
Он вспомнил глаза Зоряны, когда она смотрела на пустоту в его рту. Вспомнил, как Беренгар смотрел на него — как на немого писца, удобного помощника. Никто не видел в нём человека. Только Кот видел.
Каэл медленно кивнул. Один раз. А Ходжа усмехнулся уголком рта.
— Думай, — сказал он. — Я не тороплю.
Зверь направился к окну. Уже взялся за раму. Обернулся.
— Твои близкие любят тебя, — сказал он. — Но они не знают, как тебе помочь. Они смотрят на тебя и думают: «Он сильный. Он справится». А я вижу. Я единственный, кто понимает, каково это — когда ты рядом, но один.
Кот прыгнул в темноту. Шагов не было слышно. Только ветер колыхнул занавеску, да снег заскрёб по стеклу.
Каэл остался один. Он долго сидел, глядя на подоконник, где в тусклом свете лампы проблёскивал металлический контейнер. Пустой. Ждущий.
«Язык Волка, — подумал он. — Часть зверя. Часть врага. Но он даст мне голос».
ЧАСТЬ 2: ПОВСТАНЦЫ РЕГРАДА
Прошло два дня с тех пор, как бывший пёс принял решение ехать в Реград. Они выехали на рассвете, когда снег ещё не успел замести следы ночного патруля, а небо на востоке только начинало сереть. Молчун ехал впереди, держа руку на рукояти меча. Молчаливая принцесса — за ним, её белая кобыла ступала мягко, почти бесшумно.
Позади остались стены Бастиона. Впереди была пустошь, лес и дорога, уводящая в Реград — туда, где всё началось.
Дорога была пуста. Только снег, только ветер, только редкие птицы над головой. Командующий ехал молча, и Эленор не нарушала тишины. Она знала: он думает об отце, которого никогда не видел. О том, что скажет ему, когда встретит. О том, что вообще можно сказать человеку, который тебя не знает.
Они въехали в Реград, когда солнце уже поднялось над крышами. Дым из труб вился тонкими струйками, смешиваясь с низкими тучами. Но что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пусто.
Улицы были пусты, но не той пустотой, какая бывает в час, когда все прячутся от холода. Это была пустота, которую заполняли взглядами. Из-за занавесок, из щелей между досками, из полуоткрытых дверей на них смотрели. Не враждебно. Не любопытно. Требовательно.
Бывший пёс спешился, держа меч наготове. Эленор — рядом, её доска прижата к груди.
— Нам нужно поговорить со старшими, — сказал он, обращаясь к пустой улице.
Тишина.
— Мы пришли не воевать, — добавил он.
И тогда из тени дома, что стоял у самого въезда, вышел человек. Низкорослый, с седой бородой, в драном тулупе.
— Вы те, кто убил короля и зверя? — спросил он.
Молчун кивнул.
— Тогда уходите, — сказал человек. — Нам не нужны убийцы. Нам нужен мир.
— Мы и принесли мир, — ответил командующий.
— Мир? — Человек усмехнулся. — Вы принесли смерть. Голод. Холод. Вы принесли свободу, которая хуже клетки. При Жребии мы хотя бы знали, кого завтра убьют. А теперь мы умираем каждый день.
Из других домов начали выходить люди. Сначала по одному, потом по двое, потом — десятками. Они не кричали, не бросались с кулаками. Стояли и смотрели. В их глазах командующий увидел то, чего не видел даже в самые страшные дни после свержения короля: тихое, затаённое отчаяние.
— Мы не враги вам, — сказал он.
— А кто? — спросила женщина из толпы. — Вы убили тех, кто защищал нас. Вы разрушили Жребий. Вы сказали: «Будет свобода». Где она? Где хлеб? Где тепло?
Эленор сделала шаг вперёд. Подняла доску, на которой уже было написано:
«Мы строим новый мир. Это больно. Это долго. Но мы не отступим».
— Слова, — сказал кто-то из толпы. — Только слова.
Первый камень ударил Беренгара в плечо. Второй — в спину. Третий — в лошадь, и животное взвилось на дыбы, заржало.
— Уходите! — закричали из толпы. — Убирайтесь!
Люди бросали в них камни, комья мёрзлой земли, тухлые яйца. Пёс не уворачивался. Стоял, сжимая в руке меч, который не обнажил.
Эленор коснулась щеки. Камень задел край, оставив царапину. Кровь потекла по скуле, но она не вытерла её. Пусть видят. Пусть запомнят. Она подняла доску:
«Я тоже мёрзну. Я тоже голодаю. Но я не просила вас убивать».
Толпа замерла на миг. Потом кто-то плюнул в сторону.
— Мы хотим поговорить со старшими! — крикнул Беренгар. — С теми, кто говорит вам о «старом порядке»! Пусть они выйдут!
Толпа замерла. Камни перестали лететь.
Из церкви, что стояла на холме, вышли трое. В чёрных рясах, с деревянными крестами на груди. Старые, сгорбленные, с лицами, изъеденными временем. Среди них был один, которого пёс не узнал. Не мог узнать.
Гедрих.
Он шёл впереди, опираясь на клюку, и его глаза, выцветшие, слезящиеся, смотрели прямо на Беренгара. Но не узнавали. Слишком много лет прошло. Слишком много крови.
— Мы не выбирали старшего, — сказал Гедрих, останавливаясь в нескольких шагах от командующего. — Мы все здесь равны.
— Тогда поговорим со всеми, — ответил тот.
Толпа расступилась, пропуская их к церкви. Но не прекращала бросать проклятия. Не прекращала плевать вслед.
Эленор шла за псом, чувствуя спиной ненависть, которая была гуще воздуха, тяжелее камней.
ЧАСТЬ 3: КОГТИ В ТЕМНОТЕ
Ночь была его временем.
Кот не выбирал этого. Так распорядилась его звериная доля. Днём его веки тяжелели, зрачки сужались в тонкие щели, и мир становился слишком ярким, слишком шумным. Он прятался в подвалах, спал, свернувшись в клубок, и ждал.
А ночью он просыпался.
Глаза распахивались, зрачки расширялись, поглощая даже самый слабый свет. Мир обретал чёткость, недоступную дневным тварям. Он видел в темноте каждую трещину в стене, каждую нить паутины под потолком, каждое дыхание спящего человека за тридцать шагов.
И он двигался.
Бесшумно, как тень. Не наступая на скрипучие половицы, не задевая косяки. Он перетекал из одного коридора в другой, сливался с темнотой, растворялся в ней. Стража проходила мимо, не замечая. Ни один пёс не услышал шагов. Ни один факел не отразился в его глазах.
Вскоре зверь нашёл арсенал. Стража у дверей сменилась, и в промежутке, когда старый караульщик уже ушёл, а новый ещё не занял пост, Кот проскользнул внутрь. Замок щёлкнул под его когтями — не взломанный, не сломанный, просто открытый. Технологии Древних, которые он знал, делали любой замок игрушкой.
Внутри пахло железом, смазкой и пылью. Ящики с патронами, стеллажи с гранатами, несколько пистолетов. Ходжа взял два. С полными магазинами. Проверил затворы — щёлкнули сухо, привычно. Сунул за пояс. И вышел так же незаметно, как вошёл.
И направился в тюрьму.
Она встретила его запахом мочи, сырости и отчаяния.
Зверь спустился по винтовой лестнице, ступая по каменным ступеням, которые помнили шаги тысячи разных людей. Здесь, внизу, не было окон. Только редкие факелы на стенах.
Он прошёл мимо камер, где спали или ворочались те, кого новый совет бросил в подземелье за предательство, воровство, убийство. Он заглядывал в каждого. В одних глазах читал страх. В других — смирение. В третьих — пустоту.
Зверь не выпускал их. Они не пригодятся. Они не выживут. У них не хватит ни сил, ни воли, ни веры.
Ему нужны были те, кто ещё не сломлен. Кто готов бороться. Кто помнит, что такое ненавидеть.
Он остановился у железной двери. Достал ключ — украденный у надзирателя, который спал сейчас мертвецким сном после щепотки снотворного, подсыпанного в вино.
Лязгнул засов.
— Выходите, — сказал Кот.
Из темноты показались двое.
Модест — бывший архидиакон, когда-то всесильный, а теперь — седой, дрожащий, с экземой на пальцах. Его глаза бегали от жадности.
Ромуальд — бывший инквизитор, убийца матери Эленор. Он не дрожал. Он стоял, сжав зубы, и смотрел на зверя с ненавистью и надеждой, смешанными в равной пропорции.
— Вы знаете, кто я, — сказал Ходжа, не спрашивая.
— Зверь, — ответил Ромуальд. — Тот, кто пришёл восстановить Порядок.
— Я пришёл не восстанавливать. Я пришёл спасать. — Кот бросил каждому по пистолету. Тяжёлый металл звякнул о каменный пол. Модест подхватил один дрожащими руками. Ромуальд — спокойно, уверенно, будто ждал этого дня.
— А патроны? — спросил Модест.
— Один магазин на ствол. Если не попадёте с первого раза — будете биться прикладами.
Ромуальд усмехнулся:
— Ты не веришь нам.
— Но я верю, что вы быстры, — ответил зверь. — В тоннелях Древних вы найдёте путь на Юг. Там вас встретят. Научат. Дадут оружие.
— Вход в тоннели заблокирован, — сказал Модест. — Каэл завалил его камнями.
— Каэл завалил не тот вход, — ответил зверь. — В Бастионе есть второй, о котором не знают даже псы. Спуск в старом колодце, за северной стеной. Вы должны знать его. Брат Корнель пользовался им, чтобы покидать дворец незамеченным.
Модест побледнел. Потом кивнул.
— Знаю, — прошептал он. — Я знаю.
— Тогда бегите.
— А остальные? — спросил Ромуальд, кивнув в сторону соседних камер.
Кот покачал головой.
— Они слабы. Они не переживут пути. Или предадут при первой же пытке. — Он посмотрел на Ромуальда, и в его янтарных глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. — А вы — нет.
Ромуальд усмехнулся.
— Мы не будем спрашивать, почему ты нам помогаешь.
— И не надо, — ответил Ходжа. — Вопросы — это роскошь для тех, у кого есть время.
Зверь развернулся и исчез в темноте, оставив дверь открытой.
Модест и Ромуальд переглянулись.
— Идём, — сказал бывший архидиакон.
— Идём, — ответил бывший инквизитор.
И они вышли…
Тем временем, в тоннелях Древних.
Селвин шёл впереди, сжимая в руке масляную лампу — тусклую, чадящую, с фитилём, который мог погаснуть в любую минуту. За ним — двое. Косой и Хромой.
Косой был старше — лет двадцати, с бельмом на правом глазу, которое делало его взгляд странным, почти нечеловеческим. Он не видел плохо — наоборот, левый глаз был острым, как у ястреба, и Селвин заприметил его ещё в псарне, когда Косой учился стрелять из лука. Он не промахивался.
Хромой был чуть моложе — девятнадцать, не больше. Его левая нога была короче правой, и он прихрамывал при ходьбе, но в бою эта хромота превращалась в обманчивое, змеиное движение. Противник не мог предугадать, куда он шагнёт. Селвин взял их не случайно. Они были щенками — старыми щенками, которые выросли в псарне ещё при старом Порядке, но не сломались. Они помнили Гуриона. Помнили Беренгара. И помнили, что такое верность.
Тоннель тянулся бесконечно. Стены здесь были не каменными — бетонными, гладкими, холодными, с ржавыми трубами под потолком и толстыми кабелями, которые свисали, как мёртвые змеи. Под ногами — деревянные шпалы, уложенные поперёк железных рельсов.
— Далеко ещё? — спросил Косой.
— Не знаю, — ответил бывший палач. — Но чувствую, что мы близко.
Лампа затрещала. Фитиль почти догорел.
— Надо возвращаться, — сказал Косой.
Селвин хотел ответить, но в этот момент из темноты, откуда-то сверху, донёсся звук. Тяжёлый. Металлический. Будто кто-то спускался по лестнице.
Они замерли.
— Туши лампу, — прошептал Селвин.
Косой задул фитиль. Темнота накрыла их мгновенно.
Шаги приближались. Двое. Они дышали тяжело, сбивчиво.
— …ты уверен? — раздался шёпот, и Селвин узнал этот голос. Модест.
— Другого выхода нет, — ответил второй. Ромуальд. — Кот сказал — через тоннели.
Бывший палач сжал рукоять меча.
— Свет, — прошептал он Косому.
Косой снова зажёг лампу. Жёлтое пламя выхватило из темноты две фигуры — сгорбленные, в тюремных лохмотьях, с пистолетами в руках.
— Стоять! — крикнул Селвин, обнажая меч.
Модест вздрогнул, выстрелил не глядя. Пуля ушла в потолок.
— Не стреляй! — заорал Ромуальд. — Целься!
Он сам выстрелил — лучше, но тоже не точно. Пуля прошла в волосе от плеча Селвина.
Косой и Хромой бросились вперёд. Но Ромуальд успел перезарядить. Выстрел. Пуля вошла Косому в левое плечо, развернула его на месте.
Хромой прыгнул на Ромуальда, но споткнулся — его хромая нога подвернулась, и он рухнул лицом вниз.
Модест, дрожа, выстрелил ещё раз. Одна из пуль срикошетила и вонзилась Хромому в бедро. Тот закричал.
Селвин, пригибаясь, бросился на Ромуальда. Меч свистнул в воздухе, но Ромуальд успел отшатнуться, и лезвие лишь рассекло его руку. Кровь брызнула. Ромуальд взвыл, но не побежал. Он выстрелил снова — в упор, в грудь Селвина.
Кольчуга выдержала. Пуля застряла в звеньях, не пробив, но боль была такой, будто в грудь вонзили раскалённый прут. Бывший палач упал на одно колено.
— Уходим! — крикнул Ромуальд Модесту.
Ромуальд нажал на спуск ещё раз. Щелчок. Пусто. Магазин кончился. Модест, поняв это, тоже дёрнул затвор — и услышал тот же сухой, бесполезный звук.
Они замерли. В руках — мёртвое оружие. А против них — трое псов. Раненые, истекающие кровью, но живые.
— Бежим, — прошептал Ромуальд.
Они не стали ждать. Ромуальд подхватил раненого Модеста, и они бросились в темноту, прочь от жёлтого круга лампы, прочь от мечей, которые уже заносились для удара. Шаги удалялись, стихали, растворялись в грохоте метронома капающей воды.
Откуда они знали, как обращаться с оружием, которого не видели никогда?
Модест читал об этом в Соборе Трёх Свечей. В запретных свитках, которые хранились в криптах под алтарём. Там были не только хроники и молитвы — там были чертежи. Инструкции. Схемы разборки и сборки. Рисунки, на которых дрожащие пальцы монахов обводили контуры пистолетов, автоматов, гранат. «Древнее оружие. Устройство. Принцип действия. Техника безопасности». Они учили это наизусть, хотя никогда не держали в руках настоящих стволов.
Ромуальд — тоже. Когда служил инквизитором, он имел доступ к самым тайным хранилищам. Видел гравюры. Читал описания. Мечтал когда-нибудь применить.
Сегодня их мечты (и знания) почти оправдались.
Почти.
Потому что знать, как стреляет пистолет, и попасть из него в цель — две большие разницы. Их первые пули ушли в стены, в потолок, мимо. Они не целились — они палили, как пуганые вороны, надеясь отпугнуть, а не убить. Но они выиграли время. А время — это всё, что нужно, чтобы бежать.
Селвин поднялся, зажимая грудь.
— Косой?
— Жив, — ответил тот сквозь зубы. — Но плечо разбито.
— Хромой?
— В бедро, — сказал Хромой, поднимаясь. — Ничего, доползу.
Рыцарь оглядел их.
— Надо возвращаться.
— А они? — спросил Косой.
— Они ушли на юг. — Селвин помолчал. — Мы найдём их позже.
Он задул лампу.
Темнота накрыла их снова.
Но теперь в ней прятались не только страх и неизвестность. Теперь в ней пряталась месть.
ЧАСТЬ 4: ТРЕЩИНА
Вальдемар узнал о побеге только утром.
Надзиратель, пришедший сменить ночную стражу, нашёл дверь открытой. Камеры — пустыми. Ключ, висевший на поясе у спящего тюремщика, исчез. Сам тюремщик ничего не помнил — только то, что выпил на ночь кувшин вина, который оставила для него кухарка.
— Изымать вино, — сказал старый епископ, выслушав доклад. — Найти кухарку. Допросить.
Он стоял у раскрытой камеры, глядя на пустые нары. Соломенный тюфяк ещё хранил тепло тел — Модест и Ромуальд бежали недавно.
Бывший духовник закрыл глаза. Внутри него, там, где когда-то жила вера, теперь пульсировала холодная, тяжёлая пустота.
«Они ушли к нему, — подумал он. — К зверю».
Он приказал усилить охрану стен, проверить все посты, переписать списки стражников. Но сам знал: если Кот смог проникнуть в тюрьму незамеченным, он может проникнуть куда угодно…
Селвин с отрядом вернулся в Бастион через несколько часов.
Они выбрались на поверхность мокрые, грязные, в крови. Бывший палач, шатаясь, повёл псов к дворцу, по узким улочкам, где редкие прохожие в ужасе шарахались от окровавленных фигур.
Вальдемар ждал в тронном зале.
— Говори, — приказал он.
Селвин рассказал. О тоннеле, который уходит на юг. О встрече с Модестом и Ромуальдом. О пистолетах. О выстрелах. О том, как они ранили его и псов, и как предатели сбежали.
— Они искали путь на юг, — закончил он.
Старый епископ слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы, лежащие на столе, побелели.
— Отправляйтесь в лазарет, — сказал он. — Вы сделали всё, что могли.
— Они ушли, — сказал Селвин, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Вальдемар невольно опустил глаза.
— Знаю. Мы найдём их. Или они найдут нас…
Лазарет встретил Селвина и его псов привычной суетой.
Матильда, увидев их, только покачала головой. Фома и Бенедикт принялись обрабатывать раны.
Зоряна помогала.
Она делала всё тихо, быстро, почти без ошибок. Пальцы её не дрожали. Она не путала настойки. Она вообще не говорила — только делала. И делала так, как не умела ещё вчера.
Матильда не сразу заметила. Но когда Зоряна подала ей странную мазь в глиняной баньке — пахнущую незнакомо, резко, чем-то чужим, — старуха замерла.
— Что это? — спросила она.
— Рецепт моей матери, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Я всегда боялась его использовать. Но теперь… решилась.
Матильда понюхала. Пахло травами, которых она не знала. И чем-то ещё — металлом, солью.
— Он работает? — спросила она.
— Да, — ответила Зоряна.
И это была правда. Мазь действительно работала. Потому что её дал не человек.
Но старая знахарка не знала этого. Она лишь кивнула.
— Если рецепт матери работает — используй.
Девушка кивнула. Пошла выполнять приказ. А сердце её колотилось где-то в горле…
Тем временем Вальдемар, оставшись один, посмотрел на карту.
Тоннели. Рельсы. Путь на юг.
Он не знал, как далеко они ведут. Не знал, где выход. Но знал, кто может это прочитать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.