Четвертая бездна.

Он сказал это легко, почти шутливо, но сам задержал взгляд на тонкой карандашной подписи.

о. Ливия

Теренс вдруг почувствовал, что за этим маленьким названием стоит больше, чем флирт и больше, чем право первооткрывателя. Назвать землю — значило сделать первый человеческий жест по отношению к ней. Почти ласковый. Почти властный.

Он подумал, что в каждой карте есть две правды. Одна — благородная: мир не должен оставаться забытым. Другая — менее удобная: человек редко смотрит на незнакомую землю, не желая тут же дать ей имя, меру, границу и место в своём порядке.

— Люди думают, что карта нужна, чтобы владеть землей, — сказал он тише, уже не столько для Ливии, сколько для себя. — Провести границу, поставить флаг, написать название крупнее соседского. Государства так и смотрят на карту: как на шкуру зверя, которую можно разрезать ножом. А для Гильдии карта — другое. По крайней мере, должна быть другим. Обещанием, что мир не будет забыт. Что даже край, до которого никто не дошёл, однажды перестанет быть пустотой.

Он помолчал.

Кай не перебивал. Ливия тоже.

— Но вот мы смотрим на остров, который не ждал нас, — продолжил Теренс. — Он жил без наших названий, без наших мер, без наших отчётов. А первое, что я делаю, — называю его. В этом есть и благородство, и наглость. Я пока не знаю, чего больше.

Ливия смотрела на него уже без улыбки.

— Может быть, важно не то, что человек называет, — сказала она. — А как он потом обращается с тем, что назвал.

Теренс кивнул.

— Запишу это как замечание радиста.

— Лучше не надо. Радисты не любят, когда их делают мудрее, чем они есть.

Оскар стоял у бокового окна, следя за берегом и облачной полосой над горами. В разговор о названии он не вмешивался. Остров мог называться Ливией, Брокком или вообще Южным объектом номер семнадцать — всё это принадлежало Гильдии, Теренсу и будущим архивам. Его дело было проще и тяжелее: не дать красивому берегу заманить корабль ниже безопасного.

— Съёмку заканчиваем, — сказал он. — Кай?

— Последняя пластина.

— После неё отходим.

Теренс взглянул на остров ещё раз, будто хотел запомнить его не как картограф, а как человек. Потом склонился к карте и закончил подпись.

Остров Ливия остался на бумаге тонкой серой строкой.

Ливия снова надела наушники.

— Что у нас со связью? — спросил Теренс. — Мы можем отправить данные в Гильдию?

Она подвинула к себе журнал связи. В первые дни там были частоты, время приёма, короткие фразы, подтверждения Меридии, метеосводки. Чем дальше «Аурелия» уходила к югу, тем чаще в журнале появлялись иные отметки: шум, неразборчиво, повтор не принят, ответа нет.

Ливия нажала ключ, подождала, сменила частоту, снова подождала.

Из приёмника шёл сухой далёкий треск.

— Боюсь, мы слишком отдалились от устойчивых частот Меридии, — сказала она. — Короткий сигнал отправить можно. Но подтверждения мы, скорее всего, не получим.

— Попробуем, — сказал Теренс. — Координаты, примерный размер, высота гор, наличие растительности. И название.

— Название тоже?

— Особенно название.

Кай, убирая пластину, бросил:

— Если пакет вообще куда-нибудь дойдёт.

Ливия не ответила сразу. Она перевела взгляд на последнюю страницу журнала. Чернила там были темнее остальных. Последнее внятное сообщение пришло пять дней назад, на восемьдесят седьмой день Багряных Ветров.

С тех пор Меридия молчала.

Тогда сигнал прорвался внезапно, рвано, с долгими провалами между словами, будто голос шёл не по воздуху, а сквозь толщу камня.

«Аурелия срочное сообщение прошу немедленно подтвердить местоположение повторяю, подтвердить местоположение ваш дирижабль был замечен»

Дальше был только треск.

Ливия тогда несколько раз вызывала Меридию, меняла частоту, давала курс, высоту, расчётное положение. Ответа не было. Только сухой шум, похожий на песок, сыплющийся по стеклу.

— Последний запрос Гильдии был странным, — сказала она.

Теренс поднял голову.

— Тот, где они просили подтвердить местоположение?

— Да.

— Мы подтвердили.

— Я пыталась подтвердить, — поправила Ливия. — Но не уверена, что они нас приняли.

Кай наконец оторвался от «Гелиографа».

— Вы хотите сказать, что Меридия могла не знать, где «Аурелия»? Мы каждый день отправляли отчеты!

Ливия посмотрела на него спокойно. Но в этом спокойствии тревоги было больше, чем в испуге.

— Я хочу сказать только то, что знаю. Они спрашивали наше местоположение. После слов «ваш дирижабль был замечен» связь оборвалась.

Оскар нахмурился.

— Где замечен? Может какая то рыба из океана нас заметила, так что с того?

— Этого мы не услышали.

В рубке на несколько мгновений стало тихо. Слышен был только ровный гул эонитовых тяговых колец и ветер, гладивший оболочку корабля тяжёлой невидимой ладонью.

Ливия снова вызвала Меридию.

Опять шум.

Раньше шум эфира раздражал её. Он был помехой, досадной технической преградой между вопросом и ответом. Но теперь он стал чем-то иным. Пустотой, которая притворялась звуком.

— Когда связь плохая, сперва злишься, — сказала она, не снимая наушников. — Кажется, что где-то плохо выставили частоту, что кто-то невнимателен у аппарата, что ещё немного — и слова вернутся. Потом начинаешь слушать внимательнее. Потом ещё внимательнее. И вдруг понимаешь: ты уже не ждёшь слов. Ты ждёшь хоть какого-нибудь признака, что там, за шумом, ещё есть люди.

Она сняла наушники и положила их рядом с журналом.

— Меридия для вас — точка на карте, дом Гильдии, Совет, порт. Для меня сейчас Меридия — это голос, который оборвался на середине фразы. И чем дольше он не возвращается, тем сильнее кажется, что мы ушли не просто далеко. Мы ушли туда, откуда мир может перестать отвечать.

Юнас, стоявший у двери машинного отсека, хотел что-то буркнуть, но не нашёл подходящей грубости.

Теренс посмотрел на остров Ливия, уже уходивший назад по левому борту. Новая земля была перед ними. Молчание Меридии — за спиной. И впервые за всё путешествие он почувствовал, что они находятся не между известным и неизвестным, а между двумя неизвестностями.

Одна манила.

Другая молчала.

Через несколько дней южный ход перестал быть дорогой.

Сначала это заметили приборы.

Компас начал лениво уходить в сторону. Потом дрогнул, сделал полный круг и остановился так, будто север ему наскучил. Кай дважды проверил крепление, постучал пальцем по стеклу, снял показания, потом выругался тихо и коротко.

— Магнитное отклонение, — сказал он.

— Насколько сильное? — спросил Теренс.

— Достаточное, чтобы я перестал верить стрелке.

Потом это заметил Юнас.

Он поднялся из машинного отсека с таким лицом, с каким механики обычно приходят не за советом, а за правом ругаться вслух.

— Тяговые кольца греются сильнее нормы.

Оскар не повернулся от штурвала.

— Насколько?

— Для обычного дирижабля? Он бы уже повернул назад или начал молиться.

— Я спрашивал не о молитвах.

— Тогда так: для «Аурелии» пока терпимо. Но если эта дрянь усилится, мне придётся выбирать, что чинить первым, а что оставить умирать.

Теренс поднял голову.

— Эта дрянь?

Юнас пожал плечами.

— Воздух. Поле. Давление. Называйте как хотите. Железо ведёт себя неправильно, стрелки врут, изоляторы гудят, батареи отдают ток рывками. Воздух будто набит невидимой проволокой.

Он помолчал, потом добавил уже тише:

— Машины честнее людей. Обычно. Человек может бодриться, врать, молчать, верить в красивую цель. Машина так не умеет. Если ей тяжело, она греется. Если ей больно, она скрипит. Если она умирает, она сперва меняет звук. И вот что мне не нравится: «Аурелия» сейчас говорит со мной так, будто я не знаю её языка.

Для Юнаса это было почти признанием в страхе.

Он не боялся чёрных туч, пустых карт или чужих легенд. Но он боялся машины, которая переставала быть понятной. До сих пор вся его жизнь держалась на простом договоре: механизм подаёт знак, механик понимает, что с ним делать. Здесь договор нарушался. «Аурелия» была цела, но в её голосе появлялась нота, которой Юнас не знал.

Это была не поломка и не отдельная аномалия, которую можно обойти, отметив на карте крестом. Таков был сам юг Эониры. Южные пространства не прятались от человека в обычном смысле. Они сопротивлялись ему. Здесь тяжёлый воздух давил на корпус и лёгкие, буря закрывала небо на дни и недели, приборы теряли честность, а эфир становился мёртвым.

Именно поэтому эти земли оставались пустыми на картах не одно столетие.

Не потому, что людям не хватало любопытства. Любопытства у людей было больше, чем мудрости.

Не потому, что государствам не хватало денег. На новые земли всегда находились и деньги, и солдаты, и флаги.

Не потому, что Гильдия боялась белых пятен.

Просто некоторые места Эониры брали с человека такую цену, что даже самые точные карты оставались пустыми.

К вечеру небо стало мутным. Не тучным — именно мутным, как вода после поднятого со дна ила. Аурон превратился в бледное пятно, потом исчез. Морна и Лиары не было видно вовсе. Ночь пришла без звёзд, без лун, без тех небесных опор, по которым Кай мог бы вернуть миру порядок.

Кай разложил звёздные таблицы, хотя знал, что они бесполезны под закрытым небом. Он смотрел на числа и чувствовал злость — не на Теренса, не на Оскара, не на юг даже, а на саму возможность мира, который перестаёт подчиняться проверке.

— Вы всё время говорите: увидели, нашли, открыли, — сказал он вдруг.

Теренс обернулся.

— Кому это вы?

— Вам. Себе. Всем нам. Но увидеть мало. Глаз — плохой свидетель. Он восторгается, пугается, ошибается, дорисовывает. Карта начинается не с взгляда, а с проверки. С угла, высоты, повторного замера, с чужой руки, которая через год сможет пройти по твоей линии и сказать: да, здесь действительно берег.

Он постучал пальцем по стеклу бесполезного компаса.

— А здесь всё против проверки. Стрелки врут. Неба нет. Связи нет. Ветер стирает следы быстрее, чем мы успеваем их оставить. Вы называете это первым шагом к знанию, Теренс. А я боюсь, что мы сейчас не карту составляем, а красивую легенду о том, как пять человек заблудились на краю мира.

Теренс не ответил сразу.

Он привык к иронии Кая, к его холодным замечаниям, к тому, что всякий восторг тот сперва протыкал иглой расчёта. Но сейчас в голосе Кая было не только раздражение. Там был страх человека, у которого отнимали главное ремесло.

Если нельзя доверять приборам, небу и числам, то чем тогда Кай Марцелл полезен?

Теренс понял это и оттого ответил мягче, чем собирался.

— Значит, будем делать то, что можно.

— Это плохая формула для карты.

— Это единственная формула для человека.

Оскар слушал их, не вмешиваясь. Он не был картографом. Ему не нужно было решать, где кончается наблюдение и начинается легенда. Его вопрос был проще и страшнее: выдержит ли корабль ещё час такого хода.

— Можно подняться выше дымки, — сказал Теренс.

Оскар покачал головой.

— Выше поле сильнее.

— Но там могут быть звёзды.

— Там может быть ветер, который развернёт нас так, что вы уже не узнаете ни юга, ни севера. И там может быть высота, с которой мы не вернёмся.

К ночи давление усилилось.

«Аурелия» уже не шла легко. Она будто пробивалась через густой невидимый слой. Тяговые кольца работали ровно, но в их гуле появилась тяжёлая металлическая нота. Корпус иногда тихо стонал, и этот звук слышали все, даже те, кто делал вид, что занят делом.

— Снижаемся, — сказал Оскар.

— Ниже плотность воздуха больше, — возразил Кай.

— Выше поле сильнее. Мы уже на границе безопасной высоты.

— Если снизу скалы?

— Поэтому вы будете смотреть вниз, господин Марцелл.

Кай хотел ответить, но в этот момент мутная пелена впереди разорвалась.

И они увидели землю.

Не остров. Не береговую дугу, не скалистый выступ в море, не случайную гряду среди волн.

Землю.

Большую, тёмную, настоящую.

Рубка замолчала.

Под ними лежало то, чего не было ни на одной карте Гильдии Дальних Карт. Скалистые пространства уходили в серую даль. Между ними тянулись бурые равнины, пятна снега, провалы ущелий, чёрные гряды и редкая, прижатая к камню растительность. Далеко впереди поднимались горы — тяжёлые, плоско срезанные, будто сама Эонира когда-то закрыла ими южный край мира.

Теренс стоял неподвижно. Карандаш был у него в руке, но он не писал.

— Этого не видел никто, — сказал он.

Кай, обычно готовый возразить на любую торжественность, на этот раз промолчал.

Потому что Теренс был прав.

Сюда не добирались корабли. Сюда не доходили аэларские клиперы. Над этим краем не проходили дирижабли государств. Здесь не ставили флагов, не строили пристаней, не оставляли могил с именами. Эта земля существовала без человеческого взгляда, без человеческого слова, без человеческой меры.

Теренс вдруг почувствовал не радость, а тяжесть.

Он столько лет мечтал о такой минуте, что ожидал от неё света, восторга, почти детского счастья. Но внизу лежала не победа. Внизу лежала земля, которую никто не видел не потому, что она ждала Теренса Брокка, а потому, что она веками не подпускала к себе никого.

Он подумал: а что, если он привёл их не к открытию, а в ловушку, которую сам же потом назовёт красивым словом?

Оскар посмотрел на приборы, потом на серую пелену, потом на землю.

— Если хотите фиксировать, сейчас самое время, господин Брокк, — сказал он. — Дольше я этот ход не удержу.

Это было не распоряжение по карте. Оскар не говорил ему, что писать. Он говорил другое: время безопасного полёта заканчивается.

Теренс будто очнулся.

— Кай.

— Уже.

Кай склонился над таблицами, хотя знал, что таблицы теперь почти бесполезны. Ливия пыталась поймать хоть какой-то сигнал, но эфир отвечал только сухим треском. Юнас слушал машинный отсек, и по его лицу было видно: он слышит в механизмах то, что ему не нравится.

«Аурелия» шла ниже.

Не по выбору — по принуждению.

Воздух будто прижимал её к земле огромной медленной ладонью.

— Садимся, — сказал Оскар.

Теренс посмотрел на него.

— Может быть, ещё немного

— Нет.

— Капитан, если мы пройдём дальше, возможно, найдём более открытое место.

— Если мы пройдём дальше, возможно, не сможем вернуться даже к этому месту.

Слово «вернуться» прозвучало странно. Назад уже не было направлением. Назад было предположением. Где-то за мутным небом, за мёртвым эфиром, за сбитыми стрелками оставались Меридия, Гильдия, Лиар-Вейн, карты, люди. Но никто на борту уже не мог показать рукой и сказать: туда.

Кай закрыл таблицы.

— Посадка разумна.

Оскар кивнул.

— Садимся. Ставим лагерь. Переждём непогоду. Проверим приборы. Дадим машинам остыть. Когда откроется небо, вы возьмёте положение по Аурону, Морну и Лиаре.

— Если откроется, — сказал Юнас.

На него посмотрели сразу все.

Он поднял руки.

— Я механик, не пророк. Просто не люблю, когда всё вокруг ведёт себя так, будто давно решило за нас.

«Аурелия» начала снижение.

Горы медленно поднимались навстречу. Камень, снег, тёмная земля, редкие искривлённые деревья или то, что издали можно было принять за деревья. Ветер бил в корпус глухо, без свиста, словно даже звук здесь был тяжелее обычного.

Тогда они ещё думали, что переждут бурю день или два.

Тогда они ещё не знали, что в этих широтах небо могло оставаться мёртвым десятки дней.

После посадки они разбили лагерь не сразу.

Сначала Оскар заставил всех ждать, пока «Аурелия» окончательно успокоится на каменной площадке. Корпус ещё подрагивал, оболочка стонала под порывами ветра, тяговые кольца медленно остывали, и Юнас ходил вокруг гондолы с таким лицом, будто осматривал раненого зверя.

Только когда стало ясно, что дирижабль не сдвинет с места первым же ударом бури, из грузового отсека вынесли полевые складни.

Это были гильдейские экспедиционные домики: деревянно-металлический каркас, плотные многослойные стенки, складные рёбра, ременные стяжки, маленькие окна с толстыми стёклами и гнёзда для эонитовых батарей. В собранном виде каждый складень напоминал низкую угловатую хижину, созданную не для красоты, а для того, чтобы человек мог пережить ночь там, где человеку вообще не полагалось ночевать.

Первый поставили для Теренса и Кая.

Второй — для Ливии.

Третий — для Оскара и Юнаса.

Между ними натянули низкий общий тент, под который сложили ящики с продовольствием, инструменты, запасные канаты, кассеты для фотопластин и часть приборов, которым уже нельзя было доверять, но которые всё равно нельзя было бросить.

Эонитовые батареи зажглись к вечеру.

Внутри складней стало тепло. Не уютно — до уюта в этих землях было далеко, — но достаточно тепло, чтобы пальцы перестали неметь, чернила не густели в перьях, а дыхание не висело перед лицом белыми клочьями.

С батареями всё было спокойно. Их брали с избытком. «Аурелия» строилась не для прогулки над заливом, а для долгой дороги туда, где у Гильдии не было ни складов, ни станций, ни добрых трактиров с горячим супом.

С пищей дело обстояло иначе.

Первые дни об этом старались не говорить. Ящики с консервами стояли под тентом тяжёлой правильной стеной, и сама их тяжесть успокаивала. Девяносто дней пути, включая возвращение, — так значилось в расчётах. Девяносто дней для пяти человек. Девяносто дней, если маршрут останется маршрутом, если небо откроется, если ветер позволит идти обратно, если «Аурелия» снова поднимется и если юг отпустит их так же, как впустил.

Слишком много было этих «если».

Теренс держался за другое. За карту.

Как только буря слабела хотя бы на несколько часов, он снаряжал малые выходы. Не всех пятерых — это Оскар запретил сразу и без обсуждения. В лагере всегда оставались Ливия и Юнас: она — при радиостоле, журнале и сигнальных лампах; он — при «Аурелии», батареях, машинах и отоплении. Если вылазка не вернётся, лагерь должен был жить хотя бы до следующего решения.

Обычно выходили трое: Теренс, Кай и Оскар.

Теренс — потому что формально был начальником экспедиции и не собирался сидеть у печки, когда под ногами лежала земля, которой никто не видел.

Кай — потому что без него любое открытие превращалось в рассказ, а не в карту.

Оскар — потому что кто-то должен был вернуть обоих назад.

Каждый такой выход начинался одинаково. Ливия отмечала время, направление, состав группы и погодное окно. Юнас выдавал переносную батарею, фонарь и всякий раз ворчал, что если бы любопытство можно было подключать к обогревателю, Гильдия давно отказалась бы от эонита.

Потом Оскар смотрел на небо.

И только после этого говорил:

— Идём.

В его голосе никогда не было восторга. Он не запрещал Теренсу смотреть, измерять, спорить с пустотой карты. Но всякий раз шёл так, будто считал не шаги, а возможные ошибки.

Однажды, уже на девятый день стоянки, Теренс не выдержал:

— Вы каждый раз смотрите так, будто мы идём на казнь.

Оскар поправил ремень ружья.

— Нет. На казнь идут без выбора.

— А мы?

— А мы всё ещё можем повернуть назад. Поэтому я и смотрю.

Теренс хотел пошутить, но не стал.

С капитанами было трудно спорить, когда они говорили не приказами, а правдой.

На двенадцатый день стоянки Теренс нашёл первый лишайник, похожий на чёрную корку, приросшую к камню.

На шестнадцатый — следы мелких лап у занесённой снегом расщелины.

На девятнадцатый — обломок кости, выбеленный ветром.

На двадцать второй они впервые увидели вдали тёмные движущиеся фигуры.

Тогда ещё никто не сказал слова «охота».

Но все о нём подумали.

Животных заметили у низкого склона, где снег ложился не сплошным покрывалом, а рваными пятнами. Там из-под камня торчала жёсткая чёрная трава, и серые звери медленно обдирали её широкими губами.

Они были размером с крупную козу, но ниже и тяжелее сложены. Густая пепельная шерсть свисала клочьями, короткие рога были загнуты назад, широкие копыта держали их на мокром снегу и камне так уверенно, будто земля под ними принадлежала только им. Они двигались тяжело, упрямо, наклонив головы против ветра.

— Похожи на коз, — сказал Кай. — Если козу собрать из камня, шерсти и дурного характера.

Один зверь поднял морду и долго смотрел в сторону людей.

Не испуганно.

Недоверчиво.

— Они нас не знают, — тихо сказал Теренс.

— Тем лучше для нас, — ответил Оскар.

Никто не улыбнулся.

Теренс почувствовал стыд, хотя не сделал ещё ничего. Он пришёл в эту землю с картой, карандашом и словами о знании. А теперь смотрел на живое существо и думал не только о том, как записать его в журнал, но и о том, сколько мяса может дать его туша.

Вечером Ливия открыла журнал и спросила, как назвать новый вид.

Теренс помолчал.

— Бурники.

— Почему бурники?

— Потому что если зверь живёт в такой буре, он имеет право носить её имя.

Ливия записала.

Их жизнь всё больше становилась журналом: день, ветер, видимость, расход пищи, расход батарей, состояние оболочки, состояние людей, следы зверей, небо закрыто, связи нет.

Иногда Ливии казалось, что если она перестанет писать, они исчезнут окончательно. Не погибнут даже, а именно исчезнут — как исчезают места, о которых никто не оставил записи.

На тридцать шестой день бури еда перестала быть запасом и стала арифметикой.

Оскар положил перед Теренсом лист с расчётом. Там не было ни угрозы, ни упрёка. Только числа. И именно поэтому спорить было невозможно.

Снег давал воду. Эонитовые батареи давали тепло. «Аурелия» ещё жила. Но человеческое тело нельзя было уговорить работать на пустом желудке.

— Мы можем урезать пайки, — сказал Теренс.

— Уже урезали, — ответил Оскар.

— Ещё немного.

— Тогда люди начнут слабеть. Слабый человек хуже переносит холод, хуже думает, хуже идёт и хуже возвращается. Это не экономия, а отсроченная потеря.

Кай сидел рядом, не вмешиваясь. Он смотрел на цифры и понимал: здесь Оскар прав. Ужас чисел был в том, что они не нуждались в повышенном голосе.

— Бурники, — сказал Кай.

Теренс кивнул не сразу.

Он знал, что это решение уже принято, но всё равно хотел задержать его хотя бы на несколько мгновений. В его голове ещё оставался наивный, почти детский образ экспедиции: люди Гильдии ступают на неизведанную землю, смотрят, измеряют, записывают, благодарят мир за то, что он раскрылся. Но мир не раскрывался. Мир давил, молчал, мёрз, гнал снег в лицо и теперь требовал, чтобы они убили первое крупное животное, которое встретили.

— Да, — сказал он наконец. — Бурники.

На охоту вышли втроём.

Теренс, Кай и Оскар.

Юнас остался у корабля. Он стоял под тентом, проверяя переносную батарею, и сказал им вслед:

— Не геройствуйте. Мясо полезнее славы.

Ливия дала Оскару сигнальный пистолет и отметила время выхода в журнале. Потом посмотрела на Теренса.

— Вернитесь до второго усиления ветра.

— Мы постараемся.

— Нет, — сказала она. — Не постарайтесь. Вернитесь.

Теренс хотел ответить легко, но не смог.

— Вернёмся.

Бурников нашли ниже по склону, у чёрной гряды камней. Их было семь. Ветер шёл против людей, и звери долго не замечали опасности. Оскар шёл впереди, низко пригнувшись, с ружьём в руках. Кай держал за пазухой блокнот и маленький дальномер. Теренс нёс верёвку и складной нож, чувствуя себя не начальником экспедиции, а неловким участником дела, к которому жизнь подвела его без спроса.

Оскар выстрелил один раз.

Стадо рвануло не вниз, как ожидал Кай, а в сторону скал.

Один бурник отстал.

Пуля не убила его сразу. Он бежал тяжело, припадая на переднюю ногу, но всё ещё быстро для такой грузной твари. Оскар выругался и пошёл за ним. Теренс и Кай двинулись следом, проваливаясь в мокрый снег и цепляясь за острые камни.

Зверь вывел их к расщелине.

Сначала это была просто тёмная щель между скалами. Потом ветер на мгновение раздвинул серую пелену, и Кай увидел, что щель слишком правильная.

— Стойте, — сказал он.

Оскар поднял руку.

Бурник рухнул у самого входа, хрипло втянул воздух и больше не поднялся.

Но трое людей смотрели уже не на него.

Перед ними было отверстие в скале — круглое, гладкое, почти совершенное. Не пещера в обычном смысле, не вымытая водой полость, не трещина и не провал. Камень вокруг входа был тёмным, плотным, с тусклым стеклянным блеском.

Кай подошёл ближе и провёл пальцами по краю.

— Это не вода, — сказал он.

— Что? — спросил Теренс.

— Это сделала не вода. И не ветер.

Оскар оглянулся на небо. Серая пелена сгущалась.