Биверспрайт: как я создавала заповедник для животных

Верхняя часть плотины со стороны пруда, в основном находящаяся под водой, была толщиной около 2 футов. Ее видимая часть была сделана из ила, а по краю виднелись палки и камни. Илистый берег шел под уклоном вверх по течению, так что основание плотины было намного шире, чем ее вершина. Толщина плотины у основания, должно быть, составляла 6 футов или больше. Я заметила, что бобры доставали материал для строительства со дна пруда и таким образом одновременно углубляли свой пруд и увеличивали высоту плотины.

Мой интерес, зарожденный рассказами Эла о великих строительных навыках бобров, возрос, когда я увидела это доказательство их ума и инженерных навыков. На южном берегу вода подступала к подножию высоких вечнозелёных деревьев, немного не доходя до них. Но с моей стороны молодые деревья ольхи, ивы и дикой вишни стояли на 2 дюйма в воде. Эти деревья и кустарники, не представляющие ценности для человека, могли бы служить для бобров пищей. А те виды деревьев, которые они не используют в пищу, могут использоваться для строительства бобровых хаток и плотин. Я вспомнила тот день, когда бобры были выпущены здесь на волю, и слова мужчины, который сказал: «Это хорошее место». Сейчас я видела, что он оказался прав. Я была в восторге от того, что наш медленный, чистый Литлспрайт, окруженный «сорными» деревьями, побудил бобров поселиться у «Лондонского моста».

Поглощенная осмотром плотины, я не заметила большую кучу хвороста у северной стороны пруда. Теперь я увидела, что этот холм был сооружен, так же как и плотина, из переплетенных веток, обмазанных грязью. Я поняла, что это была недостроенная хатка, и по мере того, как вода будет становиться глубже, хатка будет стоять ближе к середине пруда. Я долго ждала, надеясь, что появится бобр, но пруд оставался пустым. И в конце концов я направилась домой, чтобы рассказать Элу впечатляющее повествование о моем открытии.

— Вряд ли ты будешь так счастлива, когда в их прекрасном пруду утонут деревья, — сказал он.

Его слова не уменьшили моего энтузиазма. На самом деле, открытие бобрового пруда было самым волнующим событием моей жизни вплоть до этого момента. Я дала себе обещание тщательно изучить этих существ, которые могут за несколько месяцев изменить ландшафт до неузнаваемости. Я спрашивала себя, почему о чуде бобров не было известно всем и почему мне потребовалось почти 40 лет, чтобы наткнуться на это, и то только благодаря случайности. В этот день началось мое более чем 40-летнее сидение у бобрового пруда, и мой интерес никогда не ослабевал.

До образования льда оставалось всего 3 месяца, и я видела, что бобры еще не готовы к зимовке. Я взяла в библиотеке материалы о бобрах и начала читать. Я узнала, что их любимая еда – листья и кора тополя. Их обычный рацион состоит из листьев ивы, ольхи, тополя, других деревьев и кустарников, а также листьев дикой малины и примулы вечерней. Кроме того, бобры обожают листья, стебли и корни многих водных растений. Они также любят чернику, яблоки и плоды боярышника – это лишь несколько примеров дикорастущих плодов. Я также прочитала, что бобры чувствуют запах тополей на расстоянии полумили. Мне стало интересно, смогут ли они найти дорогу вверх по склону к тополям, в изобилии растущим вдоль гребня.

Я подумала, что эти бобры, которых больше не беспокоят медведи, волки, росомахи, как это было с их предками, могли бы чувствовать себя в безопасности, бродя по лесу. Позже я узнала, что дикие бобры никогда не теряли свою природную осторожность, которая все еще была необходима, чтобы избегать собак, людей, а иногда и диких кошек. Даже бобрята были настороже из-за угрозы хищников.

Узнав, что тополиные листья являются основным продуктом питания бобров, и осознав, что тополя растут далеко от бобровой хатки, мы с Элом решили помочь нашим соседям запастись едой на зиму.

— Я срублю деревья, —сказал Эл, — а ты поможешь стащить их вниз. Так началось наше ежедневное приключение по срезанию тополя и перетаскиванию его вниз по крутому склону к пруду. Деревья были маленькими и легкими, так что это была несложная работа. В тот первый вечер мы с Элом прождали полчаса, но бобры так и не появились. Хотя мы поужинали, Эл начал проявлять раздражение, и в конце концов вернулся домой к своей газете и радио.

После того как он ушел, я осталась у пруда, укрывшись за ивами, через ветки которых я могла смотреть. При нашем приближении улетели утки, а енот, который рано утром пришел к кромке воды, скрылся в зарослях ольхи. Я могла видеть свежие признаки жизни на плотине и хатке, и мне очень захотелось увидеть существ, чья изобретательность произвела такие радикальные изменения в этом маленьком ручье.

Постепенно вечерняя заря угасла, деревья на дальнем берегу слились в темную массу. Падающая вода продолжала журчать, хотя ее уже не было видно. Олень кашлянул на полпути к вершине холма, без сомнения, направляясь на водопой. Если бы бобры пришли сейчас, то было бы слишком темно, чтобы их увидеть. Я встала, размяла затекшие ноги и направилась домой.

Хотя я еще не видела бобров, я открыла в себе что-то новое. Целый час я довольствовалась тем, что сидела, не двигаясь, и ничто не занимало меня, кроме всепоглощающего желания искать и находить. Мне казалось, что время, проведенное между этим моим визитом и следующим, будет потрачено впустую. Однако, мне предстояло еще много прочитать, и я взяла книгу.

— Я помогу тебе с тополем, — сказал Эл перед сном, — но я не буду там сидеть и ждать.

— Ладно, — сказала я. — Ты нервничаешь, когда не можешь курить.

— Никогда не думал, что ты будешь так увлечена этими бобрами, — удивился он. — А как же бридж?

— Давай заключим сделку, — предложила я. — По вечерам в будни я буду оставаться у бобров, а по субботам и воскресеньям мы сможем играть в карты. В другое время тоже, после наступления темноты.

После этого я проводила вечер за вечером у пруда. Я прочитала, что у бобров очень хороший слух и острое обоняние. Неудивительно, когда на третий вечер, прежде чем я успела убедиться, что то, что я видела, было головой бобра, последовал быстрый нырок и шлепок хвоста. Как бы тихо я не сидела, бобры чувствовали мое присутствие, как только их головы оказывались над водой. Звук их хвостов, шлепающих по воде, был таким громким и решительным, что я была убеждена, что они были сильно встревожены. Я опасалась, что их опыт попадания в ловушку и похищение из их предыдущего дома сделал их настолько недоверчивыми, что мое присутствие может быть препятствием их работе. Что я хотела меньше всего, так это помешать им подготовиться к заморозкам, до которых оставалось всего несколько недель. Каждый вечер я вставала при первом же хлопке хвоста и неохотно отправлялась домой.

Если бы я знала о бобрах больше, то я бы спокойно ждала, пока головы не появятся снова, и бобры не обретут уверенность. В книгах, которые я читала, было мало информации о природе бобров, но я узнала, как выглядит хатка. Основание, состоящее из палок, уходит под воду на глубину от 10 до 15 футов или более, в зависимости от размера надводной части. Входы, обычно два или больше, ведут через тоннели, сделанные в основании, в жилую комнату над уровнем воды, имеющую глубокие отверстия в полу, достаточно большие для того, чтобы в них мог поместиться взрослый бобр. Той осенью, каждый вечер тщетно ожидая приближения бобров, я представляла, что они делают, исходя из того, что я читала, и из имеющихся на пруду свидетельств.

Мои ежедневные визиты к пруду закончились в конце ноября, когда вода глубоко замерзла, и бобры передвигались только подо льдом. Тополь, который мы им принесли, хранился под поверхностью воды, рядом с их хаткой. Они могли подплывать к нему под водой, отгрызать от него ветки и забирать их в хатку, чтобы съесть. Бобры не впадают в зимнюю спячку, но зависят от хорошего пищевого запаса, который обеспечивает их питанием на всю зиму. Наши бобры запасли не только тополь, но и ольху, иву, черемуху и березу, которые они собрали по берегам. Самые последние собранные ими ветки торчали надо льдом. Плотина была удлинена и приподнята так, что хатку окружала глубокая вода, а запасы еды хранились в самой глубокой части русла ручья.

В последующие зимы тихими снежными вечерами мы с Элом часто ходили на снегоступах к пруду, чтобы посмотреть на конусообразную верхушку бобровой хатки, возвышающуюся над замерзшей гладью пруда. Мы даже проходили по льду к хатке, чтобы послушать разговоры бобров, которые слабо слышались сквозь толстый лед. Когда воздух имел определенную температуру и влажность, пары их дыхания поднимались, подобно дыму, из специального вентиляционного отверстия, которое они очищали от грязи, хотя и перекрещивали палками для защиты. Дополнительным свидетельством жизни становились моменты, когда вечером они приходили к куче еды подо льдом, а мы стояли в лунном свете на льду над ними.

— Он пошел за веткой, — говорил Эл, когда слышал бульканье в проруби.

Сквозь лед мы могли различить звук отгрызаемой ветки, вслед за которым слышался ритмичный скрежет зубов, сдирающих кору, доносящийся из жилой комнаты в хатке.

— Этот звук заставил бы меня проголодаться, если бы мы только что не поели, — говорила я.

— А у меня вызывает желание выпить чашечку кофе, — отвечал Эл.

Для него это было возвращение к рутине радио, газет и кофе, которая мне все больше надоедала.

Кормление яблоками через отверстие во льду неподалеку от бобровой хатки

Весной, когда лед растаял, мы с Элом снова принесли тополя на край пруда. Бобры не выходили наружу уже четыре месяца, и их запасы были почти полностью съедены. Я организовала свои рабочие и домашние дела так, чтобы заниматься ими в то время, когда бобры отсутствовали. Ближе к вечеру я освобождалась и могла мельком взглянуть на них. Изначально бобры не были ночными животными — такой образ жизни они вынуждены были принять из-за преследований человека. Сейчас они редко отваживаются покидать свои хатки днем.

Какое-то время они еще реагировали на меня хлопаньем хвоста, но желание попробовать свежего тополя было сильнее, и вскоре они начали приближаться. Эл проложил тропинку через кустарник, чтобы я могла подходить без лишнего шума, и они привыкли меня видеть сидящей на пеньке, маленькой и тихой. В апреле и мае вечер считался удачным, если они не хлопали хвостами и не убегали.

Я начала приносить на пруд, кроме тополя, еще и яблоки, и это оказалось очень кстати. Каждый вечер в течение 3 дней я оставляла еду на берегу - в 40 футах от того места, где я сидела. Я с уверенностью могу сказать, что они чувствовали запах еды – они плавали взад-вперед c нескрываемым желанием, но каждый раз их мужество изменяло им, и они отказывались от этой мысли. Тем не менее, к утру ни яблок, ни тополя уже не было. На четвертый вечер они подошли, с опаской, но без хлопанья хвостом, и взяли яблоки, пока я смотрела. Они унесли яблоки за кочку, чтобы насладиться ими, скрывшись от моих глаз.

Кусали комары. Мои мышцы болели. Но я не двигалась, пока бобры были рядом. Мое терпение было вознаграждено, когда они начали есть яблоки там, где я их оставила, все время с тревогой поглядывая на меня, вместо того чтобы сбежать. Первый раз мы были так близко, лицом к лицу, и я смогла рассмотреть пышноусые мордочки, округлые плоско лежащие уши и выразительные глаза этой пары. Вскоре я научилась отличать их друг от друга. Я назвала их Самсон и Далила. Далила (Лила) была крупнее и немного светлее, с более узкой головой, чем Самсон. Каждый бобр весил около 50 фунтов и выглядел сильным и солидным. Оба имели тёмно‑коричневый мех, однако на солнце вокруг их голов играли рыжие отблески. Вода в нашем ручье прозрачная, но темная, и мех бобров обеспечивал им отличный камуфляж.

Однажды вечером ближе к концу мая я просидела у пруда минут 40, прежде чем меня обнаружили, по крайней мере, мне так показалось. Более поздние наблюдения показали, что они все время знали, что я была там. Они перестали хлопать хвостами в знак протеста, потому что принимали мое присутствие там до тех пор, пока я не двигалась.

Сделка, которую мы заключили с Элом, удалась. Он продолжал помогать мне с тополями каждый день, а я всегда вовремя готовила ужин. Раз в неделю он играл в карты со своими приятелями, а вечером в выходные дни я возвращалась с пруда рано, и у нас была возможность поиграть в карты с нашими друзьями. К июню солнце стало садиться так поздно, что для участия в коллективных мероприятиях мне приходилось уходить с пруда до того, как выходили бобры. Ведь бобры живут по солнцу, а не по часам. По мере того как я все больше погружалась в свое хобби, мне страстно хотелось разделить весь этот опыт с Элом. Но мои намеки встречались равнодушным ворчанием.

Однажды вечером, принеся тополь, Эл не пошёл домой, а отправился прогуляться возле плотины. Через 5 минут он выскочил из ольшаника, его лицо сияло озарением.

— Ты не представляешь, что я видел! — кричал он. — Он вышел из кустов, как мужчина из своего дома. Он стоял на двух ногах и одной рукой складывал мелкие яблоки боярышника себе в рот, а в другой руке держал еще несколько штук. Это не лапы – это руки!

Такая длинная речь была редкостью для Эла.

Вид бобра, идущего на задних лапах и использующего передние лапы, как руки, не удивил бы меня, потому что я читала об этом. К тому же, каждый вечер я наблюдала, как наши бобры обращаются с куском яблока или с веткой - так, как это сделал бы человек. Я не могла в полной мере оценить впечатление, которое это зрелище произвело на Эла, до тех пор, пока следующим вечером он не принес домашнюю фотокамеру со штативом, несколько рулонов фотопленки и инструкцию к камере. «Я собираюсь их сфотографировать, - сказал он. - Пол Вингс покажет мне, как это делается». Пол был опытным фотографом, который тщетно пытался заинтересовать Эла фотографией.

В тот вечер, когда Эл установил свою камеру у пруда, я ощутила новое теплое чувство сплоченности с ним.

Один вечер в неделю, когда Эл пытался снимать, бобры сохраняли интригующую дистанцию в присутствии камеры. Ему удалось сделать только несколько кадров на большом расстоянии. Мое первое предчувствие грядущих перемен появилось одним июльским вечером. Когда мы отправились за тополем, Эл взял с собой камеру.

— Разве ты не идешь гулять с друзьями? — спросила я.

— Не-а. Надо попробовать новую пленку.

— Давай я понесу штатив, — сказала я.

С тех пор мы редко играли в бридж.

Зимние заморозки застали бобров с надежно защищенной хаткой, прочной плотиной и хорошим запасом пищи. Я с нетерпением ждала весну, но зима пролетела быстро. Мы ходили на снегоступах среди холмов, и Эл осваивал технические аспекты фотографии, готовясь к весне. Вечерами я читала вслух книги о бобрах, и ему это тоже нравилось.

Как только в марте сошел снег, мы положили тополь и яблоки рядом с прудом. Когда они остались несъеденными, мы стали подозревать, что бобры ушли. Эл взял ветку и направился на их поиски вниз по ручью. Он вернулся через полчаса. «Они начали строить новую плотину возле большого соснового пня» - сообщил он. Вместе мы проложили свежую тропинку через кустарники и обустроили новое место для кормления. К июлю оба бобра ели там яблоки и тополя, так же как на прежнем месте. Они продолжали держаться на расстоянии, и я не пыталась приманить их ближе.

В течение нескольких последних дней июля Самсон приходил к месту кормления один. Первого августа он взял ветку тополя и уплыл с ней. Около плотины он нырнул, забрав ветку с собой. Хотя в наших краях детеныши диких бобров обычно рождаются в конце мая, иногда они могут родиться и в конце лета. Может у Лилы были детеныши? В течение следующих нескольких вечеров Самсон продолжал приходить один, забирать ветки и относить их в хатку. Затем он возвращался и садился в 30 футах от меня, чтобы съесть свой ужин. В моей голове роились вопросы. Если там были детеныши, то когда они должны выйти наружу? Почему Лила так долго не появляется? Я не видела ее уже неделю.

Прошло почти два месяца, прежде чем я увидела ее снова. В течение этого месяца Самсон был занят строительством еще одной плотины ниже новой, а Эл по вечерам рубил ольху, чтобы обеспечить его материалами. К утру это сырье обычно было переработано в плотину. Иногда вечером Самсон проплывал рядом со мной, словно здороваясь, прежде чем продолжить свою работу. Однажды вечером, когда после долгого ожидания я его так и не увидела, я громко кашлянула. Он немедленно появился неподалеку от хатки и поплыл вниз по течению. Вскоре он вернулся со стволом тополя, который добыл сам. Он переплыл с ним на другую сторону ручья, отгрыз большой кусок и нырнул с ним под воду. По последовавшему всплеску и нырку, я предположила, что он закреплял его на дне между своей хаткой и пнем, на котором я сидела. Очевидно, он приступил к заготовке еды, как раз в тот момент, когда сокодвижение в растениях прекратилось и начали опадать листья.

24 сентября я первый раз увидела бобрят. Эл отправился к нижней плотине. Сидя на своем пеньке, я услышала где-то недалеко от плотины то, что, как мне показалось, было криком детеныша. Я чувствовала, что Самсон этого не одобрит, тем не менее, встала и пошла в направлении звука. Я раздвинула кусты и увидела маленького бобра, пушистого и круглого, как плюшевый мишка. Я никогда не видела такого хорошенького малыша. Он был примерно 8 дюймов в длину, и лежал на воде, распластав свой маленький плоский 4-дюймовый хвостик. Без признаков страха он поводил передо мной носом, как делают бобры, когда они озадачены и думают. Его мех был темно-коричневым, а глаза – круглыми и яркими. Воздух в его пушистой шерсти помогал ему держаться на воде и оставаться сухим — он плыл, даже не работая лапками. Понаблюдав за мной около минуты, он проплыл мимо меня короткими, прерывистыми гребками и неуверенно закружился.

В этот момент Самсон пронесся мимо меня на максимальной скорости, издавая громкие шипящие и свистящие звуки. Очевидно, он направлялся предупредить Лилу, так как вскоре она свернула за поворот в бухту, где мы с ее малышом все еще смотрели друг на друга. Она так сильно хлопнула хвостом, что я вся промокла, и они с малышом нырнули в воду. В тот вечер я больше никого из бобров не видела.

Хотя оба родителя все еще оберегали детеныша, они все больше и больше мне доверяли. Они начали есть у моих ног. Часто Лила задерживалась со мной после того, как доедала яблоки, как будто считала меня своим другом. В эти моменты она вела себя застенчиво, подбирала маленькие веточки, вертела их в лапах и роняла, будто хотела казаться занятой. Я боялась, что мой голос может отпугнуть ее, но, когда я мягко заговорила, она перестала возиться с палочками и внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь понять мои слова. Самсон не захотел сидеть около меня, но ел неподалеку.

К началу ноября запас еды под водой перед хаткой вырос настолько, что верхушки веток торчали над поверхностью. Однажды вечером я видела, как Лила прыгала по куче, чтобы утрамбовать ее, затем добавила сверху еще ольхи. Вскоре пруд покрылся льдом, и мы попрощались. Той зимой мы скучали по бобрам больше, чем когда-либо. Зная, что они живут в своем снежном доме, мы не могли удержаться и приходили к пруду. Морозными утрами по выходным и тихими лунными вечерами в будни мы стояли на льду в снегоступах и размышляли о том, что творится у нас под ногами.

За лето Эл сделал несколько хороших фотографий, на которых я кормлю бобров. Он купил оборудование для фотолаборатории, включая увеличитель, и так увлекся фотографией, что однажды, когда я предложила сыграть вечером в бридж, он сказал: «Нет, спасибо. Мне нужно распечатать негативы, и я хочу сделать больше снимков, пока держится такая погода».

Прошла зима. В конце марта сошел лед, и мы отправились в нашу первую вечернюю прогулку с яблоками и тополем. Я шла впереди с корзинкой яблок и фонариком, Эл сзади тащил срубленный молодой тополь. Погода была ветреной, талая вода переливалась через плотину, и шел холодный дождь. Помнят ли нас Самсон и Лила? Вскоре они появились, поприветствовали нас, как в старые добрые времена, но сидеть с нами не захотели. Мы оставили еду и поторопились домой, чтобы укрыться от холодного ветра.

Через несколько дней после того, как растаял лед, мы застряли на машине по дороге домой из города. Джон Харлбатт, сосед, со своей командой вытащил нас из грязи. Между нами и «Лондонским мостом» оставалось еще две мили коварного бездорожья, и мы вернулись в город. Эл попробовал еще раз на следующий день, но оказалось, что другая машина застряла в том же месте. Мы снова остались в городе. На следующее утро я сказала Элу:

— Мы не можем провести здесь еще одну ночь. Я волнуюсь. Что если кто-нибудь попытается заманить их в ловушку?

— Сезон еще не открыт.

— Да, но Джон знает, что мы остались в городе. Он будет хвастаться, что вытащил нас.

— Хорошо, мы попробуем, — сказал Эл.

Он знал, что я поеду одна, если он не согласится. Его сестра предложила присмотреть за магазином. Мы справились с дорогой, но к тому времени, как добрались до дома, уже перевалило за полдень. Эл сложил покупки на кухонном столе, пока я резала яблоки и надевала ботинки. Он взял топор, и мы пошли на пруд.

Уровень Литлспрайта был высоким, его все еще подпитывала талая вода с заснеженных предгорий на севере. Ручей бурлил вокруг бобровой хатки, и с ревом перекатывался через плотину. Сквозь бурлящую воду, мы увидели, что с хаткой что-то не так.

— Крыша утоплена, — сказал Эл. — Что-то случилось.

«Это еще не все», — Эл показал на небольшой предмет, который на мгновение показался над поверхностью воды, а затем исчез. Пока мы продолжали всматриваться, странный предмет снова всплыл в том же месте. «Он не движется, — сказал Эл. — Что-то странное». Маленький темный предмет снова ушел вниз, и вода накрыла его. Когда он появился третий раз, мы оба поняли, что это было - толстый темный нос бобра, которого что-то держало снизу - ловушка!

Эл сорвал с себя макино6 и бросился вверх по течению. Он перебежал по старой плотине и помчался вниз по другой стороне к дальнему берегу. Меньше, чем через минуту он был напротив меня и рядом с бобром, который снова поднялся и опустился, пока я беспомощно стояла рядом. Эл, который всегда берег свои длинные ноги от промокания и который никогда не учился плавать, погрузился в поток, и достигнув дна, поднял большое бревно, к которому короткой цепью была прикреплена ловушка. Это был «набор для утопления», сделанный на основе медвежьего капкана, предположительно, убивший бобра под водой. Когда капкан всплыл, Лила всплыла вместе с ним.

Левое запястье Лилы было схвачено капканом, и она не смогла выбраться. У нее было достаточно силы и воли, чтобы поднять вес бревна своей раненой лапой и несколько раз подняться, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем ее снова не затянуло под воду.

Эл, держа ее мокрое тело на руках, побрел к берегу по пояс в воде позади разрушенной хатки. Когда он опустил ее на землю и отстегнул тяжелый капкан, Лила упала без сознания. Эл поднял ее и положил на воду, чтобы перебраться ко мне.

— Вернись! — закричала я. — Там слишком глубоко!

Казалось, он не услышал меня. Позже он сказал, что его единственной мыслью было поскорее доставить Лилу домой, потому что он знал, что она близка к смерти.

Когда Эл, пошатываясь, направился ко мне с 50-фунтовым бобром в руках, я не могла ничего сделать, кроме как наблюдать. Когда он достиг середины разлившегося ручья, он скрылся под водой, унеся Лилу с собой. Прежде, чем я успела прыгнуть в воду, его голова появилась снова, вместе с руками, которые держали Лилу так, чтобы ее нос был над водой. Как я узнала потом, его ноги наткнулись на старый пень на дне, и он упал. Остаток пути ко мне он продолжал нащупывать пни и затопленные бревна. Он положил Лилу к моим ногам. «Заверни ее в это», — сказал он, бросив мне свое пальто. Я обернула его вокруг Лилы, и Эл опять взял ее на руки.

— Оставайся здесь, — сказал он. — Посмотри, может кто-то еще попался в капкан, или вдруг появится этот охотник. Я отнесу Лилу в дом, переоденусь и вернусь.

Поискав еще ловушки, я спряталась в кустах. К счастью, у меня не было оружия, потому что в моем сердце жила жажда убийства. Охотник так и не появился, так же как и бобры. Я решила, что Самсон и бобренок, возможно, тоже были схвачены и уже унесены охотником. Незадолго до наступления темноты Эл пришел сменить меня и остался до ее наступления.

Придя домой, я нашла Лилу в неиспользуемой спальне наверху. Она была без сознания и казалась такой холодной, что я подумала, что она умирает. Я завернула ее в шерстяное одеяло, положила в темный угол комнаты и спустилась приготовить ужин.

Позже вошел Эл, замерзший и голодный.

— Охотник не приходил, — сказал он. — И бобров я тоже не видел и не слышал. Я проверю снова на рассвете.

Никто из нас не мог есть, и, измученные, мы упали в постель. Эл сразу уснул, а мне не спалось. Около 10 часов я услышала движение наверху. Я подкралась с фонариком и заглянула в спальню. Ожившая Лила переставляла стулья, энергично двигаясь на трех лапах. Я закрыла дверь и спустилась вниз. Прежде чем я смогла заснуть, я услышала хлопок над головой, и сильный грохот сотряс дом. Эл вскочил. «Что за черт?!» — крикнул он. Мы поспешили наверх, и обнаружили наш антикварный письменный стол из красного дерева лежащим перевернутым на полу. Лила перегрызла одну из его ножек и, поскольку вторая ножка была не закреплена, он рухнул. Лила ходила среди обломков столешницы, разбросанных по полу, часто останавливаясь, чтобы поднять что-то здоровой лапой и внимательно рассмотреть.