Биверспрайт: как я создавала заповедник для животных
- -
- 100%
- +
Прежде чем лечь спать, Эл съездил в город, чтобы позвонить кое-кому из своих знакомых в Департаменте охраны окружающей среды в Олбани, и мы ожидали, что утром приедет егерь. Тем не менее Эл планировал проверить ручей, как только станет достаточно светло, чтобы можно было что-то разглядеть. Он снова лег спать, а я зажгла лампу и забралась в гостевую кровать в комнате Лилы. Я собиралась наблюдать.
Я не могла понять, то ли она была в бреду, то ли перевозбуждена от пережитых событий, но, казалось, она была довольна, что я была рядом. Она подошла к моей кровати, встала, как пингвин, и посмотрела мне прямо в глаза, которые были как раз на уровне ее глаз, когда я лежала. Ее движения и манеры были такими мягкими, что я забыла про свои первоначальные опасения. Я сказала ей, как сильно я сожалею о ее раненой лапе, и заверила, что это не я поймала ее в ловушку, а кто-то другой. Она спокойно слушала мой голос и, казалось, понимала, как будто я была ее старым хорошим другом.
В следующее мгновение она захотела забраться ко мне в постель. Она несколько раз пыталась приподняться, но кровать была слишком высокой. У изножья кровати стоял сундук с одеялами, его крышка была ниже, чем матрас. Ей удалось взобраться на него, оттуда она перебралась на кровать, прошла на трех своих здоровых ногах по моей стороне кровати, по подушке и обратно по другой стороне, добралась до сундука и спустилась на пол. Когда я увидела, что она снова собирается забраться на кровать, я встала и положила словарь толщиной в 6 дюймов на пол рядом с сундуком. Она встала на него и сделала пять путешествий, одно за другим, на кровать и с кровати, по всей длине моего лежащего тела, держа раненую лапу около груди большую часть времени.
После ее первого путешествия я на несколько минут приподнялась на кровати, чтобы получше ее разглядеть. Второй раз она остановилась, чтобы сесть, плотно прижавшись спиной к моей спине, так, что мы были как 2 подставки для книг, между которыми не было ни одной книги. Тепло ее тела было комфортно ощущать в неотапливаемой комнате. Позже она попыталась забраться внутрь пододеяльника. Но когда я протянула руку, чтобы остановить ее, она испугалась. Она встала с кровати и ушла. Минутой позже она повернулась, как будто приняла какое-то решение, и вернулась ко мне. Я протянула руку, чтобы попросить прощения, и она сильно ткнула меня в нее носом, как бы давая понять, что она не хотела, чтобы к ней прикасались, и что я должна держать свои руки при себе.
Она опять забралась на кровать, перелезла через меня и, на этот раз, села мне на грудь лицом ко мне. Она посмотрела на меня выжидающе, возможно, ожидая каких-то возражений, и когда я ничего не сделала, она расслабилась и начала расчесывать свою шерстку. Пальцами своей неповрежденной лапы она тщательно расчесывалась и добралась почти до каждой части своего тела. Когда она повернулась вокруг, чтобы заняться чисткой спины, ее вес на моих легких стал почти невыносимым. К счастью, она оставалась там не долго. Вскоре она опять уже была на полу в поисках других развлечений. В комнате лежал новый водяной насос с обнаженным шкивом7. Каждый раз, проходя мимо, она протягивала руку, крутила шкив и смотрела, как крутится колесо. Подобно туристке, только что оказавшейся в чужих краях, она с любопытством изучала все вокруг и стремилась увидеть, как ее действия меняют окружающие предметы. Она перемещала вещи с одного места на другое и переставляла ковры и стулья.
Пружины кровати были из плетеной проволоки. Лила заползла под кровать, уперлась спиной в выпуклость, образовавшуюся под моим весом, и раскачивала меня вверх-вниз, как на батуте. Все это время ее раненая лапа продолжала кровоточить, а комната превращалась в руины. Когда в окно пробился утренний свет, измученная Лила забралась на свое одеяло в темном углу и заснула.
Спустившись на рассвете, я увидела записку от Эла: «Ушел на пруд». Два часа спустя мы сели завтракать. «Я пришел слишком поздно, — сказал он. — Вдоль всего ручья свежие следы ботинок. Должно быть, у него были еще ловушки вверх по течению. Я мог бы поймать его, если бы вчера задержался там дольше. Но нам надо решить, что делать с бобром наверху. Как только мы ее устроим, я вернусь на пруд».
Я помогла Элу освободить неиспользуемое стойло для лошадей. «Не знаю, как мы будем держать ее здесь, — сказал Эл. — Она может прогрызть эту дверь за минуту». Старый сарай был забит ненужным хламом, и мы смогли найти достаточно металла, чтобы сделать ограждение. Мы планировали оставить Лилу здесь, пока ее лапа не заживет и пока охотник не будет схвачен.
В качестве места для сна Эл соорудил деревянный ящик, в котором проделал большое отверстие для входа. Внутри и поверх ящика мы насыпали соломы для утепления, а в стойле поставили большое корыто с водой, которое меняли два раза в день.
За завтраком я рассказала о своих приключениях с Лилой в течение ночи. Уверенный в ее дружелюбном настрое, Эл вошел в спальню, пока она еще спала, и собрался отнести ее в новое жилище. Было ошибкой будить ее так грубо. Она еще не привыкла к Элу, была напугана, и вела себя далеко не дружелюбно. Ее глаза были дикими, она шипела, угрожающе фыркала и набрасывалась на него. Он попятился, потом спустился вниз и сказал: «Ты так долго мечтала о ручном бобре, иди наверх и приручи ее».
Мы поднялись вместе, но в этот момент я ей тоже не понравилась. Ее раненая лапа распухла и должно быть была очень болезненной. Я поговорила с ней несколько минут, и она успокоилась настолько, что мы смогли посадить ее в дорожную корзинку. Оказавшись в стойле, она бросилась к коробке. После этого, за все время ее пребывания в сарае я видела ее только один раз, хотя несколько вечеров я сидела рядом при свете фонаря и пыталась уговорить ее выйти. Единственный раз, когда я ее видела - я застала ее в корыте. Она хлопнула по воде, обрызгав меня с головы до ног, и заковыляла обратно к своей коробке. Я не могла видеть, что происходило с ее лапой, но то, что у нее был зверский аппетит, доказывали бесчисленные очищенные палочки и быстро исчезающие яблоки.
Тем временем у нас был продолжительный визит егеря. Каждый день я ездила в магазин одна, пока они с Элом патрулировали Литлспрайт. Они уходили до рассвета и оставались там до наступления темноты, за исключением короткой поездки домой на обед. Они нашли еще много ловушек и были уверены, что охотник вернется. Он вернулся, и на третий день они его поймали.
Это был сосед, который знал, что мы в городе, и воспользовался нашим отсутствием. Он нарушил закон по четырем пунктам: незаконное проникновение на охраняемую территорию, расстановка ловушек не в сезон охоты, разрушение бобровой хатки, и использование медвежьего капкана для охоты на бобров. Когда местный судья отпустил его, присудив всего лишь штраф в 10 долларов, мы с Элом с трудом могли сдержать свое разочарование.
— Даже крупный штраф никогда не смог бы компенсировать боль и проблемы, которые он принес, — сказала я егерю. — Его надо заставить засунуть руку в его собственный капкан.
— Не горячись, — сказал он. — Без ловушек мы бы не смогли контролировать популяцию бобров.
— Но у нас только одна семья во всем округе!
— Отлов не запрещен. Он просто сделал это неправильно. Не будь к нему слишком строга.
Я знала, что охотники и звероловы помогали платить зарплату егерю, поэтому понимала, почему он так говорит.
— Что мы можем сделать? — сказал Эл. — Законы – это пережиток тех дней, когда человек был вынужден расставлять ловушки ради тепла и пищи.
— Мы можем обучать людей, — ответила я, уже строя планы.
Я думаю, что именно попадание Лилы в капкан побудило меня посвятить остаток моей жизни бобрам. Я увидела, с чем сталкиваются бобры, и поняла, с чем столкнемся мы, если примем сторону бобров. Эта ситуация пробудила во мне бунтарский дух, а Эла заставила сжать челюсти.
Пока Лила восстанавливала силы в сарае, мы дважды в день проверяли пруд на наличие капканов. Мы не видели Самсона и бобренка больше недели, пока однажды вечером он не появился, быстро преодолевая течение. Он выбрался на берег и поднял голову, чтобы принюхаться, затем нырнул в воду и поплыл дальше. Он в отчаянии продолжал патрулировать покрытый льдом пруд, и не подошел поесть, пока мы были там.
— Он ищет Лилу, — сказала я.
— Конечно. И нам лучше вернуть ее, пока он не прекратил поиски и не ушел из этих мест.
К этому времени, как мы полагали, ее лапа должна была быть почти здорова. Эл заманил ее в коробку и отнес обратно к месту ее страданий. Когда он открыл коробку, она спокойно вышла. На мгновение она заколебалась, взглянула на Эла, затем повернулась ко мне и долго смотрела на меня, прежде чем, слегка прихрамывая, на четырех лапах направилась к пруду. Она скользнула в воду и исчезла, создав еле заметную рябь на воде.
— Она говорила: «Спасибо», - прошептала я Элу.
— Она прощалась, - ответил он.
Мы не видели бобров в течение следующих трех лет.
Глава 3. Другие обитатели
Вид разрушенной хатки и опустевшего пруда был настолько удручающим, что через несколько недель мы совсем перестали туда ходить. Вместо этого мы сосредоточились на кормлении птиц в нашем палисаднике, наблюдением за резвыми рыжими белками, шныряющими бурундуками и птицами, которые перелетали от дерева к кормушке и обратно.
Той весной наша подруга Марджори подарила нам шестинедельного сурка, которого она выкормила из бутылочки и уже почти перевела на твердую пищу. Ее сын видел, как из норы выползал раздувшийся клещ незадолго до того, как должны были появиться детеныши сурков, и предположила, что детеныш осиротел.
Марджори рассказала мне о трех важных вещах в уходе за новорожденным сурком: тепло, пища и помощь в устранении результатов жизнедеятельности. Она соорудила его первое гнездо – на дно сетчатой коробки положила завернутую во фланель грелку, а сверху насыпала слой измельченных бумажных салфеток. Когда Марджори принесла мне сироту, она дала мне смесь из коровьего молока, кукурузного сиропа, зародышей пшеницы и витаминных капель. «После каждого кормления осторожно поглаживай его живот сверху вниз, — сказала она. — Это делала бы его мать своим языком. Если он замерзнет, добавь 2-3 капли бренди в теплое молоко».
Теперь у меня был шанс загладить вину за сурка, которого убил наш пес Багс. Мы назвали малыша Лулу, думая, что он женского пола. Его первый час с нами был близок к тому, чтобы стать для него последним. В тот момент, когда я поставила коробку на пол и открыла крышку, он юркнул за холодильник. Мы услышали царапанье, затем все звуки прекратились.
— Проводка, — выдохнул Эл. — Если он ее перегрызет, ему конец.
Он уперся плечом в холодильник, чтобы наклонить его, а я прижалась щекой к полу, пытаясь разглядеть, что там происходит. На задней стенке я обнаружила отверстие размером с белку, через которое вскоре вылетела изоляция. Мы уговаривали, звали, но Лулу не обращал внимания.
— Я схожу за Марджори, — сказал Эл и схватил свою шляпу.
— Час езды! К тому времени холодильник уже будет испорчен, а сурок мертв. Давай придумаем что-нибудь еще!
Нам только что провели электричество, а холодильник был совершенно новой роскошью. Эл стоял в растерянности, в то время как куски изоляции продолжали вылетать из отверстия.
— Зелень! – воскликнула я. – Сурки любят одуванчики и их полно на газоне.
Я разложила несколько листьев одуванчика перед холодильником и разбросала их в виде дорожки, уводящей в комнату. Нам пришлось подождать всего несколько минут, прежде чем Лулу выглянул наружу и начал пировать. Мы быстро закрыли отверстие сеткой, чтобы он не забрался туда снова. Однако, ему, действительно, была нужна нора, и вскоре он нашел ту, которая ему понравилась. Мы собирались переделать нашу гостиную, и у нас была стопка панелей и досок для пола в нескольких дюймах от стены под окном, а сверху был сложен гипсокартон. Лулу переместился в пространство между досками и стеной – импровизированная нора 15 футов длиной с обоими открытыми краями.
Это Лулу, сурок, в возрасте нескольких дней
Марджори приучила Лулу использовать газеты в качестве туалета, и Лулу исправно это делал. Иногда он даже находил время, чтобы аккуратно сложить испачканную газету в одноразовый пакет.
Хотя Лулу уже давно ел морковь и дикую зелень, он все еще требовал бутылочку, и смог отказаться от нее только несколько недель спустя. Ему нравилось держать бутылочку обеими ручками и пить молоко, лежа на спине у меня на коленях.
Лулу был активен весь день, но, что удивительно, почти не устраивал беспорядка. По выходным, если мы были заняты, он пытался уговорить нас поиграть с ним. Он высовывал голову из своей норы и с нетерпением ждал, когда кто-нибудь подойдет поближе. Когда кто-то приближался, он нырял обратно. Было слышно, как он бежит на другой конец, и оттуда высовывалась мордочка, явно призывающая продолжать игру. Он любил хвататься за метлу, пока я подметала. После нескольких заходов ему удавалось запрыгнуть, и он какое-то время катался на ней. Он также любил контактные игры – он боролся, кусался и пинался ногами, как будто наши руки были сусликами - друзьями по играм.
Иногда Лулу тихо сидел, глядя в окно. Он добирался туда, перелезая через крышу своей норы, которая была на одном уровне с подоконником. Хотя он казался довольным жизнью у нас, он наблюдал за происходящим на улице с таким интересом, что в начале июля мы оставили дверь открытой. Мы думали, что он уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе самостоятельно, и у него будет время перед зимней спячкой, чтобы подготовить норку. Наша гостиная выходила прямо на низкую веранду. Лулу колебался всего одно мгновение, затем нырнул под крыльцо. Минуту спустя оттуда брызнул фонтанчик грязи.
Лулу покинул наш дом, но не покинул нашу территорию. Вход в его новую нору находился под окном нашей гостиной. Когда Эл убедился, что Лулу собирается остаться, он убрал несколько досок пола крыльца сбоку, чтобы у Лулу была возможность сидеть у норы под крышей крыльца. Пол, всего в шести дюймах над землей, служил столом для него и всех его наследников.
Без сомнения, из-за своего беззаботного детства, Лулу не хотел становиться самостоятельным. Он по-прежнему ожидал, что мы будем его кормить, даже когда он жил на улице. Он стоял прямо, как выпускник Вест-Пойнта8, прижав руки к груди, и наблюдал, как мы обыскиваем двор и окрестности в поисках растений, которые ему нравились. Часто он делал несколько шагов нам навстречу и заглядывал в наши руки, чтобы посмотреть, что мы принесли.
По мере того как Лулу рос, он становился все грубее. Каждую игру он начинал мягко, но вскоре увлекался и полностью погружался в игру, не обращая внимания на укусы, которые он наносил нашим рукам. Он игриво нападал на нас каждый раз, когда мы садились на край крыльца, и нам приходилось надевать плотные перчатки. Ему нравился изюм, который мы держали в миске на крыльце, но птицы тоже любили изюм и совершали набеги на его миску. Чтобы Лулу всегда был обеспечен изюмом, мы поставили еще одну миску на пол кухни. Он научился открывать сетчатую дверь с любой стороны. Чтобы войти, он цеплялся зубами в деревянную раму двери, отодвигал ее и проскальзывал внутрь, несмотря на мощную пружину, которая сильно затрудняла этот маневр.
Когда я слышала, как открывается дверь, я иногда кричала с верхнего этажа, думая, что пришел Эл. Если ответа не было, я знала, что это был Лулу. Однажды летним вечером мой друг сидел с нами в гостиной. Сетчатая дверь начала медленно открываться, и я увидела, что взгляд мужчины направлен на уровень лица человека. Потом его глаза медленно скользнули вниз по пустому пространству к нижнему краю двери – именно в этот момент там показалась голова Лулу. У мужчины округлились глаза, и он ахнул, когда Лулу протиснулся внутрь и по-хозяйски направился на кухню к своей миске с изюмом.
Лулу часто заходил в дом за газетами. У нас на столе был запас, и он всегда брал их, когда ему требовалась свежая подстилка. Он забирался с низкой табуретки на стул, вставал на задние лапы и брал в рот край газеты. Передними лапами он ловко складывал лист, зажимая каждую складку зубами – одну поверх другой – пока весь лист не оказывался сложенным. Затем он на всех четырех лапах шел к своей норе, с бумагой, торчащей с обеих сторон его рта. Позже мне сказали, что типографская краска на газетной бумаге может быть ядовитой и что газеты не следует использовать в качестве подстилки для животных. Но мы тогда этого не знали.
Лулу нравилось есть у меня на коленях
Если Лулу чего-то хотел, то вставал на задние лапы раньше, чем кто-то из нас, и поднимал вверх передние лапы. Он вытягивал руки вперед и, словно притягивая к себе воздух, делал выразительный жест, означавший «Дай». Его лапы были похожи на крошечные ручки, одетые в черные шелковые перчатки.
Первый сильный мороз отправил Лулу спать. Мы не видели его с начала сентября до конца апреля следующего года, в течение почти 8 месяцев. Он находился в своей норе в состоянии замедленной жизнедеятельности, называемом спячкой.
На втором году жизни Лулу отважился уходить от крыльца. Однажды мы обнаружили странного сурка на крыльце, который ел его морковку. Позже мы увидели их вдвоем. Лулу оставался таким же дружелюбным, как всегда, а его друг к нам не подходил. Мы наблюдали за ними обоими из окна.
В мае третьего года я выглянула из окна и увидела спутницу Лулу, которая нянчила троих малышей. Лулу оказался отцом. Он перебрался в норку, которую вырыл на лужайке под сиренью, а его семья заняла норку под крыльцом. Он продолжал приходить к нам за особыми угощениями. Возможно, мы заботились о нем не совсем правильно, или пришло его время – однажды утром он упал и умер в тот момент, когда Эл протягивал ему морковку.
Мы скучали по Лулу. Его семья оставалась в его норе, и с тех пор каждый год какой-нибудь его потомок растил там свое семейство. Обычно детеныши становились достаточно ручными, чтобы брать морковь из наших рук, но ни один из них не стал таким же дружелюбным, как Лулу.
Вскоре после смерти Лулу мы вырастили еще одного сурка, сироту. Мы нашли его на проселочной дороге, такого маленького и слабого, что он вскоре бы умер, если бы остался один. Мы назвали его Чаттер. Через некоторое время он стал активным и сильным. Он выбрал себе норку в обивке нашего дивана, проникнув внутрь через ткань снизу. Никаких признаков его присутствия там не было видно, поэтому нам приходилось встречать посетителей предупреждением: «Не садитесь на диван. Там живет сурок». В конце концов он переехал на улицу и два года жил рядом с домом, но он всегда был более отчужденным, чем Лулу.
Население под нашим крыльцом стремительно менялось со времен Лулу. Хотя сурки живут сравнительно недолго – по мнению некоторых авторитетных источников до 9 лет – в детстве они самые жизнерадостные из всех известных мне животных. Каждую весну я имела удовольствие наблюдать за веселыми проделками маленьких сурков, играющих за окном. Мать часто перестает о них заботиться и выгоняет их из дома в возрасте всего трех месяцев. Однажды, когда один детеныш не хотел уходить, я видела, как мать взяла его зубами и вынесла наружу. После этого она вернулась в свою нору и осталась жить в одиночестве до следующей весны. Я слышала, что самцы зимуют отдельно, но я не уверена, воссоединяется ли та же сама пара весной. Мне казалось, что каждый год у нее появлялся новый партнер.
Зимой, после того как бобры покинули нас, у нас произошло много новых событий. В наш дровяной сарай вселились ондатра и дикобраз. Моя первая встреча с ондатрой произошла, когда я однажды вечером зашла в сарай и застала ее врасплох, заставив быстро убежать в поисках укрытия. Я спросила Эла, не бывает ли крыс огромных размеров с длинной красивой коричневой шерстью. Он ответил, что нет. Следующим вечером я была на кухне, когда Эл позвал меня из гостиной, чтобы показать что-то за южным окном. Мой симпатичный коричневый зверек ел траву. Эл идентифицировал его, как ондатру. «Он намного крупнее крысы, и его хвост приплюснут вертикально», — отметил Эл.
После этого мы часто наблюдали за ним, когда он выходил из дровяного сарая поесть кукурузы, яблок и моркови, которые мы оставляли для него. В минусовую погоду он все равно вылезал, обернув свой длинный голый хвост вокруг шеи или поджав его под туловище, чтобы уберечь его от замерзания. Когда снега было слишком много мы оставляли ему еду в сарае. Мы не могли следить за тем, чтобы вода в его миске не замерзала, поэтому, когда вода была замерзшей, он ел снег. А если его ужин запаздывал, он грыз порог между кухней и дровяным сараем, чтобы напомнить нам о себе.
Дикобраз отгрыз угол двери сарая, чтобы облегчить доступ в свой дом наверху. Всякий раз, когда мы встречали его, он не проявлял никаких признаков страха и не пытался убежать. По сей день в нашем сарае живет семейство дикобразов, и никакого ущерба нанесено не было, за исключением одного угла двери. Мы держим под рукой соляной брикет, чтобы удовлетворить вкусовые пристрастия дикобразов, а корм храним в надежных металлических контейнерах. У дикобразов рождается всего один детеныш в год, поэтому их семейство никогда не бывает многочисленным. Некоторые натуралисты говорят, что продолжительность их жизни составляет 20 лет, но я не знала ни одного из них достаточно хорошо, чтобы выяснить, сколько на самом деле они живут.
Похоже, что холода не беспокоят дикобраза. Однажды яркой лунной ночью, когда температура была 30 градусов ниже нуля, я видела, как дикобраз неторопливо прогуливается по дороге и переходит через мост, будто летом на прогулке. Однажды, мы с Элом тихо сидели в гостиной, входная дверь была закрыта на створку с москитной сеткой. Мы услышали топот ног по крыльцу, и, подняв глаза, увидели дикобраза, стоящего на задних лапах и уставившегося на нас. Кончик его тупого носа и одна рука были прижаты к сетке.
По сей день очередной дикобраз входит в сарай и выходит из него через отверстие, проделанное первым. Он забирается на кормушку за окном гостиной, чтобы поесть яблок. Там он демонстрирует очарованным зрителям совершенно иной образ, сильно отличающийся от того, который существует в представлении многих людей. Он оказывается не угрозой, метающей иголки и опустошающей леса, а безобидным, по-своему обаятельным, голодным зверьком.
Несмотря на проживание там дикобразов, сарай остается удивительно чистым. Сухой овальный помет дикобразов обильный, но не неприятный. Наши дикобразы всегда использовали для своего туалета место, расположенное прямо над моей припаркованной в сарае машиной. Доски пола там расположены на расстоянии дюйма друг от друга, и, когда я выезжаю из сарая, верх моей машины выглядит неприглядно, но весь помет сдувается ветром еще до того, как я добираюсь до города.
Однажды я нечаянно загнала в угол детеныша дикобраза. Он повернулся ко мне спиной и замер неподвижно. Он, казалось, был уверен в своей полной защищенности, либо в том, что я его не вижу. Это был единственный раз, когда местный дикобраз занял оборонительную позицию по отношению ко мне. Время от времени я вижу дикобраза, дремлющего в развилке дерева - его щетинистый зад торчит по обе стороны от ветки, а одна рука или нога свисает в полном расслаблении. Когда я случайно встречаю дикобраза на тропинке, один из нас уступает дорогу, сходя с тропинки, или я жду, пока он свернет в другую сторону. Наше поведение – это взаимная соседская вежливость.
Только после того, как мы подстригли газон, мы обнаружили, что вокруг полно нор бурундуков. Обычно мы скашивали лишь небольшую территорию, чтобы не ограничивать свободный рост природы. В траве появлялись молодые яблони и березы, и постепенно обширное пространство нашего двора, которое сливалось с сенокосными лугами, превратилось в крошечный клочок газона, окруженный дикой малиной, ежевикой, кизилом, вишней и березами, а вдоль ручья густо разрослись ива и ольха. По мере того, как лес подступал все ближе, мы лишились пары синих птиц9, гнездящихся на открытых ландшафтах с редкими деревьями, но приобрели множество других видов, любящих лесистую местность – таких, как гаички, поползни и дятлы. По мере разрастания растительности более пугливые создания, вроде зайцев-беляков и хлопкохвостых кроликов, переселились поближе к дому и амбару.
Подобно Джону Мьюру10, я обнаружила, что все в природе связано со всем остальным. И я, как и он, пыталась утолить жажду души, убегая в дикую природу в поисках красоты, гармонии, свободы, каких я прежде не знала. Все животные, которые подходили близко к дому, усиливали эти новые ощущения. С каждым сезоном мы косили все меньшую территорию и по мере того, как деревья вырастали высокими, я чувствовала себя все более защищенной от цивилизации, которую Мьюр определял как «организованную агрессию».