Биверспрайт: как я создавала заповедник для животных

Микки, белка-летяга. Его любимым местом была корзина, в которую мы складывали чистое белье

Высокие деревья привлекали белок-летяг – самых симпатичных, на мой взгляд, мелких грызунов. Когда первая из них приземлилась на кормушку после долгого планирования с клена, я была поражена ее дерзостью и очарована ее изящным полетом. Летяги меньше рыжих белок, сверху они коричневато-серые, а снизу почти белые. После того как первая белка осмелилась приблизиться, эти планирующие зверьки, привыкшие питаться по ночам, стали наведываться каждую ночь. Они спускались с высоких кленов, широко раскинув передние лапки и вытянув задние, это позволяло им использовать складку кожи от запястья до щиколотки, подобно крылу планера. Они напоминали мне гигантских серых мотыльков, когда парили из темноты к свету. В лучах света фонаря у крыльца, освещавшего кормушку, их огромные темные глаза блестели всего в 3 футах от окна, из которого мы за ними наблюдали.

Каждый вечер, к тому времени, когда прилетали белки-летяги, птицы и рыжие белки уже улетали, оставляя в кормушке лишь немного остатков еды. Мы установили еще одну кормушку специально для летяг на северной стороне, где росли клены. Однажды вечером, когда меня не было дома, Эл забыл насыпать в кормушку семечки. Когда я пришла домой, он рассказал мне историю. «Я читал в гостиной, когда услышал шум за южным окном. По оконной раме карабкалась белка-летяга. Ты же знаешь, что с той стороны нет деревьев. Так что она, должно быть, перелезла через крышу и спустилась вниз, чтобы найти меня и сообщить, что я не приготовил ей еду».

— Я не удивлена, — сказала я. — Иногда сойка скребется в окно или рыжая белка забирается на москитную сетку, чтобы привлечь мое внимание. Все они – сборище попрошаек.

Холодными ночами, обычно, когда температура опускалась до нуля или ниже, сыч-пискун часами сидел неподалеку от нашего северного окна. Этот вид сычей – один из самых мелких представителей рода сычей. Сверху он темно-коричневый, снизу белый, а на груди у него вертикальные полоски. Свое название он получил из-за своего скрипучего писклявого крика, напоминающего звук пилы, которую точат. Иногда сыч устраивался на кронштейне, держащем фонарь, а порой – на балке, поддерживающей крышу крыльца, но всегда держался в пределах 6 футов от кормушки. Казалось, он заглядывает к нам внутрь, но мы подозревали, что на самом деле он охотится за летягами. Полагаю, что те знали о его присутствии, по крайней мере, мы ни разу не видели их, когда он был там.

Днем вокруг было много рыжих белок. Одна из них была необычно агрессивна и пыталась монополизировать кормушки. Она перебегала от одной к другой, отгоняя любого незваного гостя сердитым писком. Однажды утром, когда я сидела с чашкой кофе и смотрела на снежный мир, я увидела рыжую белку, казалось бы, переполненную радостью жизни. Она играла с комочком снега, беря его в рот, как щенок, и подбрасывая. Она вскарабкалась на дерево и побежала по ветке, которая нависала над местом, где мы разбрасывали семена для воробьев. Там она неподвижно сидела на корточках, пока группа птиц не собралась под ним. Она прыгнула в гущу с низко свисающей ветки, заставив их разбежаться.

Когда рыжих белок стало больше, появилась рысь и проредила их ряды. Рогатые совы тоже взяли свое, бесшумно проносясь на рассвете и закате. Иногда мы находили на земле рыжие беличьи хвосты. Сначала мы хотели отпугнуть хищников, но знали, что природа должна сохранять свой баланс, и научились не вмешиваться, хотя нам и претила система, из-за которой одно животное вынуждено охотиться на другое.

Отчасти в знак протеста против такого порядка вещей я стала вегетарианцем. Некоторым животным приходится есть мясо. Для меня же употребление мяса было всего лишь потаканием своим желаниям. На моем пути мне помогали посетители, которые, когда я начинала свою речь о правах животных, ехидно спрашивали: «Вы ведь едите мясо, не так ли?» Отказ от мяса не только укрепил мои аргументы, но и освободил меня от чувства лицемерия, которое я испытывала все то время, пока ела животных, заявляя, что люблю их. Выгоды как для психического здоровья, так и для физического оказались колоссальными.

Я также отказалась от кожи – летом ношу текстильные туфли, а зимой – резиновые ботинки или галоши. Годами я продолжала есть молоко, яйца и сыр, но в конце концов пришла к выводу, что они тоже не нужны в рационе человека. В свои 80 с лишним лет я целую неделю придерживалась вегетарианской диеты – когда готовила для гостя, который не употреблял продукты животного происхождения, - и нашла такую еду вкусной и питательной.

Когда первый енот пришел к нашим кормушкам, мы встретили его так хорошо, что он вернулся с друзьями. С тех пор на нас по ночам «нападают» еноты, за исключением периода, когда эпидемия поразила нашу часть страны и почти уничтожила местную популяцию енотов. Когда они только начали приходить к нам, одновременно появлялось только трое или четверо. Позже их количество увеличилось примерно до 15. Эта толпа по-прежнему собирается каждый вечер и терпеливо смотрит в окна, чтобы убедиться, что я не забуду покормить их. Они далеко не чистюли и хрипло ссорятся из-за еды, но мы им рады.

Вскоре на ежевечерних раздачах к енотам начали присоединяться скунсы. Еноты уступали дорогу всякий раз, когда к ним приближался скунс с поднятым хвостом. Хотя скунсы не боялись енотов, они были робки с нами. Когда мы выходили на улицу, они прятались под сиренью. Однажды ночью я видела, как мама-скунс расхаживает взад-вперед вдоль дома, вместо того чтобы подойти к кормушке. Я обнаружила, что трое ее детенышей упали в углубление в земле перед подвальным окном. Когда я приблизилась, мать нехотя отошла в сторону. Малыши не оказали никакого сопротивления, когда я вынимала их из неглубокой ямы. Держа пушистые хвосты высоко поднятыми, они поспешили к матери, которая повела их к кормушке.

Кто-то принес нам осиротевшего детеныша скунса, который был таким маленьким, что нам приходилось кормить его каждые 3 часа. Каждое утро в будни мы брали его с собой в магазин вместе с едой и пипеткой, а позже с детской бутылочкой. Он вырос в веселого проказника. Дома мы держали его в клетке, а по вечерам перед сном я выводила его на прогулку. Он провожал меня по лужайке к ручью, находившемуся на расстоянии 100 футов. Иногда он шел позади меня, но чаще забегал вперед и прыгал на спину, приглашая меня поиграть.

Когда мы добирались до ручья, я всегда садилась. Пока скунс неторопливо бродил вокруг, я смотрела на летние звезды и луну и испытывала благодарность за то, что этот малыш вывел меня на улицу. Даже когда погода была холодной и туманной, мне нравилось наблюдать, как он копается в траве и играет, подбегая ко мне каждые несколько минут. Каждый вечер он отходил все дальше и дальше от меня. Наконец, я оставила дверцу клетки открытой, позволив ему приходить и уходить, когда он захочет. Некоторое время он все еще приходил к нам, но по мере взросления стал слишком осторожным, чтобы приближаться. Однако по ночам мы часто слышали топот его ног по крыльцу и понимали, что он пришел перекусить.

Время от времени наш двор посещала ласка. Однажды я видела, как одна из них рыскала вокруг, в то время как два воробья сидели на ветке над ней. Птицы сидели очень тихо, и наклонялись, наблюдая за движениями ласки, которые были такими быстрыми, что глаз с трудом мог за ними уследить. Единственным животным, как я видела, ставшим добычей ласки, был бурундук, от чьего громкого крика у меня похолодело сердце. Временами я слышала крики кроликов, попавших в отчаянное положение или пронзительные вопли лани, чьи детеныши были в опасности. Однако, в основном, наша территория была местом мира и гармонии. Жизнь для всех животных являлась борьбой, но в ней была возможность и брать, и отдавать, и в изобилии чувствовать радость. Чем больше я узнавала о дикой природе, тем отчетливее осознавала, насколько тяжела их борьба за выживание, и тем сильнее меня возмущало бессмысленное преследование животных человеком. Разрушение счастливой семьи бобров безжалостным звероловом было величайшей трагедией. По мере того как я училась любить и уважать другие формы жизни, благополучие маленьких существ становилось для меня все более важным. Я поклялась создать заповедник, который даст животным пространство для жизни. Эта идея настолько захватила меня, что я была готова на любые жертвы ради покупки новых участков земли.

Хотя Эл не был против моей цели, он мало что делал, чтобы поддержать меня. Каждый раз, когда я хотела присоединить соседнюю ферму к нашей, он говорил, что это невозможно при нашем скудном доходе. Я занимала деньги и действовала самостоятельно. Мне приходилось экономить на расходах на дом, отдых и даже на мерах по поддержанию здоровья, чтобы выплачивать платежи за вновь приобретенную землю.

Вскоре у нас уже было несколько сотен акров. В вопросах запрета охоты Эл был так же непреклонен, как и я, и охотно размещал предупреждающие знаки на каждом новом участке и помогал патрулировать территорию. Он радовался вместе со мной, когда нам удавалось понаблюдать за оленями, лисами и другими редкими видами животных. Но сколько бы акров мы ни взяли под защиту, эта территория казалась мне пустой без бобров.

— Раньше мы не думали о бобрах, — говорил Эл.

— Тогда мы не знали, чего лишаемся. А теперь знаем, и это причиняет боль.

— Они вернутся. Подожди и увидишь.

Примечания