Вязьмин. Детектив-призыватель

Хорь ввалился в комнату прежде, чем створка раскрылась наполовину. Рубашка была застёгнута на соседние петли, прилипшие ко лбу волосы блестели от пота, а над верхней губой лежала белая полоска пересохшей кожи. Он захлопнул дверь спиной, сам задвинул задвижку и прижал ухо к дереву.

— За мной никого не было? Ты посмотри, Лев. Только не открывай широко.

— Если за тобой шли, ты уже привёл человека к моей двери и любезно постучал вместо него. Кто тебя гонит?

Хорь отлепился от створки, но отойти дальше шага не решился.

— Кущин. Пантелей Кущин, третий курс. Здоровенный, родинка над бровью, читает два учебника в год и поэтому считает себя интеллигентом. Он меня видел.

— Где и за чем?

— Вчера у старой лестницы. Я передавал второкурснику глушилку для пропускного датчика. Простая штука, на семь секунд сбивает сигнал, чтобы после отбоя вернуться. Ничего серьёзного, я её даже не делал, только достал через…

Я поднял ладонь.

— Хорь. Если ты сейчас начнёшь объяснять мне родословную каждой детали, Кущин успеет состариться, пока мы доберёмся до требования.

— Требует пятьсот рублей до утреннего построения, — выпалил он и наконец отступил от двери. — Иначе идёт прямо к Смольцевой. После сегодняшнего она меня не просто отчислит. Она из меня папку сошьёт, корешок подпишет и поставит на полку как наглядное пособие.

Единственный стул качнулся под ним, когда Хорь сел. Он вцепился в колени обеими руками и стиснул так, что костяшки побелели. Смешной торговец серой электроникой, который мог всучить первокурснику сломанный адаптер, а через день продать ему же починку, остался за дверью. Передо мной сидел двадцатилетний простолюдин. Для него диплом был не красивой бумагой в рамке, а единственной дверью в профессию; за отчислением ждали долги, родительский дом и соседи, которые будут годами спрашивать у матери, почему умного мальчика не доучили.

— Почему пятьсот? — Я придвинулся к столу, чтобы видеть его лицо под лампой. — Кущин назвал сумму сразу или торговался?

— Сразу. Я спросил, может, триста. Он даже не обиделся, только сказал: пятьсот и ни рублём меньше. Потом посмотрел на часы. Дважды. Лев, мне откуда знать, почему именно столько?

Фыр обошёл стул сзади и шумно втянул воздух у штанины. Хорь дёрнулся, но удержался на месте.

«Он боится, — сообщил барсук. — Только не тебя и не женщины, которая шьёт людей в папки. Утром должно случиться что-то другое».

Хорь вскочил так резко, что стул отлетел к кровати.

— Он меня нюхает? Прямо сейчас?

— Составляет мнение. У него трудный характер и свободный доступ к чужим запахам.

— И что он там составил?

Фыр ещё раз обнюхал воздух, поднял морду и посмотрел на меня с удовольствием существа, которому наконец дали работу по призванию.

«Дешёвая медь. Клей. Чеснок. И страх человека, который надеялся, что чеснок никто не заметит».

— Профессиональная тайна, — сказал я.

Хорь перевёл взгляд с меня на барсука и обратно. Страх на секунду уступил обычному любопытству.

— Он правда тебя понимает? Не просто идёт за рукой, как дрессированный?

— Понимает. Иногда даже больше, чем хотелось бы нам обоим.

Хорь медленно потёр переносицу, прикидывая новую возможность, и ожил ещё на полтона.

— А Кущина он может укусить? Не сильно. Так, чтобы тот понял серьёзность разговора.

«Мне нравится этот человек».

— Нет. Фамильяр не средство взыскания долгов.

— Жалко, — Хорь поднял стул, поставил его ближе к столу и сел уже ровнее. — Очень наглядно получилось бы.

— Где сейчас Кущин и до какого времени ждёт?

— В общежитии, наверное. Сказал, чтобы деньги были у него к шести утра. Лев, у меня их нет. Если Смольцева узнает про глушилку, она решит, что я ещё и камеры на экзамене отключил. А я продал её вчера, честное слово. К сегодняшнему делу она отношения не имеет. Покупателю надо было сходить к девчонке после отбоя и вернуться, пока дежурная не подняла этаж.

Слова встали рядом с дневными фактами и сразу испортили картину для нас обоих. Глушилка могла на несколько секунд ослепить пропускной датчик, но камеры экзамена отключили централизованно, а Ключ подчинялся человеку с административным доступом. В одном Хорь оказался прав: Смольцевой не понадобилось бы разбирать разницу. Ей уже предлагали удобную цепочку — контрабандист выключил охрану, Денис украл жетон, Вязьмин убил. Три бедных студента из одного коридора закрывали все пустые места, и ни один вопрос не поднимался выше этажа.

Я взял карандаш, но не бумагу: записывать имена рядом с копией протокола пока не стоило.

— Кто купил глушилку?

— Лёшка Погодин, второй курс, стихийники. Только я поклялся его не сдавать. У него с той девчонкой и так отец… в общем, сложная история.

— Пока не сдавай. Устройство осталось у него?

— Да. Он утром обещал вернуть, если не спалит.

— Тогда предмет можно показать, а время продажи подтвердить. Кущин мог бы прижать тебя когда угодно, но выбрал ночь и назвал неподвижную сумму. Ему нужны не просто деньги за молчание. Ему к утру нужны именно пятьсот рублей.

Хорь перестал тереть колени и поднял голову.

— Ты поможешь?

Настенные часы показывали двадцать три десять. Бирюк велел мне оставаться в общежитии и к полуночи точно быть здесь. Архивное крыло находилось в семи минутах быстрого шага. Охрана проходила северным коридором в половине двенадцатого и повторяла круг в полночь. К Кущину можно было подняться после, если он не ляжет спать поверх своего вымогательства.

— Помогу. Но это не благотворительность. Ты расскажешь всё, что слышал о долгах Аркадия и его семьи, а потом будешь должен мне одну услугу без нарушения закона.

— Без нарушения какого именно закона? — Хорь прищурился, и на секунду в нём снова показался торговец.

— Именно поэтому формулировать услугу буду я.

Он подумал, вытер ладони о брюки и протянул руку. Я пожал её. Пальцы были холодными и липкими.

— Согласен. Что теперь?

— Сидишь здесь, никому не открываешь, Кущину не отвечаешь и не пытаешься занять деньги у половины курса. Если спросят обо мне, я в душевой.

Хорь посмотрел на мою сухую рубашку, потом на телефон и фонарик, которые я убирал во внутренние карманы.

— А сам ты куда? В душевую с конвертом?

Я взял со стола пустой бумажный конверт, проверил батарею маленького фонаря и затянул шнурки мягких ботинок. Копия протокола на секунду прилипла к пальцам вместе с соседним листом. Я отделил её и оставил на столе: в архивном крыле ей делать было нечего, а потерять зафиксированное содержание расписки по дороге значило бы собственноручно помочь обвинению.

— Проверю одну дверь, которую два умных человека запретили мне открывать.

Хорь проводил взглядом фонарик.

— Лев, после убийства нормальные люди ложатся спать. Они хотя бы делают вид, что верят охране.

— А утром просыпаются всё ещё подозреваемыми. Мне такой отдых не подходит.

Фыр уже стоял возле порога. Передняя лапа лежала на носке моего ботинка, чтобы я не вышел без него.

«А пирог?»

— Если не попадёмся, куплю. Один тебе, один мне.

Барсук отнял лапу и удовлетворённо мотнул головой.

«Вот теперь есть глагол».

Хорь остался у запертой двери, а мы прошли по коридору к общей душевой. После отбоя там горела одна лампа над раковинами; вода из плохо закрытого крана падала в эмалированный поддон с размеренным звоном. Форточка над дальней кабиной годами не закрывалась: разбухшая древесина держала раму на два пальца выше паза, и комендант привык считать холодный сквозняк меньшей бедой, чем ремонт.

Пожарная лестница проходила прямо под окном моей комнаты, но датчик на раме сразу записал бы открытие. Я поднялся на мокрый подоконник душевой, придержался за трубу и перешагнул на железную площадку третьего этажа. Под подошвой звякнула решётка. Во дворе светились два фонаря, мокрая после полива трава темнела между дорожками, а на противоположной стене общежития одно за другим гасли окна.

Фыр высунул голову, посмотрел вниз и тут же убрал её обратно.

«Барсуки по лестницам не лазают».

— Барсуки не разговаривают. Сегодня у природы вечер исключений.

«Этот разговаривает. Значит, вправе выбирать исключения сам».

Я спустился на один пролёт, упёрся ботинками в края ступени и вытянул руки. Фыр сначала проверил носом раму, потом моё плечо, после чего лёг животом поперёк подоконника. Передние лапы свесились наружу, задние ещё цеплялись за дерево.

— Давай. Я держу.

Он отпустил раму разом. В меня ударил тяжёлый, тёплый мешок с когтями. Я поймал барсука под грудью, качнулся и приложился лопаткой к холодной перекладине.

— Тише ты.

«Ты плохо ловишь».

— Ты весишь как мешок цемента.

Фыр вытянул шею, принюхался к незнакомому слову и осудил его.

«Не знаю этого зверя. Но он явно жирный».

Пришлось спускаться, прижимая его к груди. На следующем пролёте Фыр решил, что достоинство уже достаточно пострадало, вскарабкался мне на спину и обхватил плечи передними лапами. Когти прокололи рубашку ещё в двух местах. Если бы кто-нибудь сейчас выглянул во двор, он увидел бы последнего барона Вязьмина, крадущегося по пожарной лестнице с фамильным зверем вместо ранца. Родовые легенды обычно подробно описывали битвы и слишком мало — путь к ним.

На земле я разжал руки. Фыр спрыгнул, встряхнулся от носа до хвоста и сразу повернул к окнам столовой. Даже закрытые двери не мешали запаху вчерашнего теста, печёного мяса и лука жить во дворе.

— Архив в другую сторону.

«Пироги тоже улика. Они исчезают».

— Пироги остывают. След тоже. Сначала тот, который может убить человека.

Фыр ещё раз втянул мучительный воздух столовой и нехотя свернул за мной. Мы обогнули общежитие по служебной дорожке. Поливальная машина оставила на асфальте длинную мокрую полосу; от земли тянуло травой и горячей пылью. Дверь ночных уборщиков в учебном корпусе не запирали до полуночи. Пропуск Льва действовал в общих зонах, поэтому турникет без колебаний прочитал телефон, мигнул зелёным и записал мой вход.

Присутствие в корпусе я не скрывал. Только маршрут внутри. Если дело дойдёт до проверки, цифровой след честно подтвердит, что барон Вязьмин вошёл законно, огляделся и дальше совершил дурной выбор собственными ногами.

Ночью коридоры Академии становились длиннее. Днём толпа съедала высоту потолков, голоса занимали пустоты, двери хлопали каждую минуту. Теперь вентиляция гудела под сводами одна, каждый шаг отделялся от следующего, а датчики движения зажигали свет секциями впереди и гасили его за спиной. Я двигался вдоль стены, останавливаясь перед границей очередного датчика. В просветах между светлыми островами я видел маршрут охраны раньше, чем охрана замечала меня.

Первым нас обнаружил уборочный робот. Круглая машина выехала из-за поворота, мигнула синим глазком и направилась к Фыру, уверенно принимая серую шерсть за особенно трудное пятно. Щётки зашуршали по плитке. Барсук попятился, затем низко опустил голову.

«Убью».

— У неё гарантия дороже твоего пирога.

Фыр переступил ближе, выбирая место для укуса.

«Тогда раню».

Я поймал его за шкирку прежде, чем фамильный зверь объявил войну клининговой технике. Робот недовольно пискнул, объехал наши ноги полукругом и на секунду остановился. Камера на его корпусе повернулась вверх. Я прикрыл лицо ладонью, но снимок серого хвоста, тёмных брюк и двух ботинок уже ушёл в приложение коменданта.

— Поздравляю. У нашего идиотизма появился первый независимый свидетель.

«Он начал».

В учебном корпусе дежурили трое охранников. Расписание двоих я знал по восьми месяцам: один каждые сорок минут курил у северного окна, второй задерживался у автомата с кофе и на каждом круге пинал заедающую нижнюю панель. Бессонов не курил, не пил кофе из автомата и ходил без графика. Из трёх людей он один оставался настоящей угрозой.

Перед западной лестницей на верхнем этаже хлопнула дверь. Я погасил экран, шагнул в нишу с пожарным шкафом и прижал ладонь к груди Фыра. Барсук втиснулся между мной и стеной; шерсть щекотала запястье, дыхание било в пальцы тёплыми толчками.

По ступеням спускались двое. Первый сердито рассказывал, что отпуск опять перенесли, второй держал рацию у плеча. Сквозь шорох связи дежурная сообщила о конверте, найденном в шкафчике Дениса, и попросила занести запись в журнал. Охранник коротко ответил, что сделает после круга. Они прошли в полутора шагах от нас. Один повернул голову к нише, но в этот момент товарищ спросил, кто теперь подпишет отпуск, и взгляд ушёл следом за разговором. После них ещё минуту висел сладкий лосьон для бритья.

Фыр дождался, пока шаги исчезнут за лестницей.

«Люди предупреждают о себе носом за три коридора».

— Не все, — прошептал я и прислушался к пустоте впереди.

Бессонов не предупреждал.

Основной вход в архивное крыло закрывал электронный замок. Жёлтая лента шла крест-накрест от косяка к косяку, под ней висела пломба следственной группы. К ней я даже не приблизился. В старом плане здания оставалась вторая дверь: из зала каталогов через бывшую кафедральную галерею. Когда-то по ней возили коробки, поэтому изнутри стояла обычная нажимная планка — пожарный выход нельзя было запирать намертво. До галереи вела аудитория истории магического права.

Телефон показывал двадцать три тридцать две. До полуночи оставалось двадцать восемь минут: достаточно для осторожного взгляда и слишком мало для ошибки.

Студенческий пропуск открыл аудиторию. Внутри пахло мелом, нагретым пластиком и увядшими цветами, которые выпускники утром принесли преподавателю. Лунный свет лежал прямоугольниками на первых партах. На интерактивной доске осталась фраза: «Доказательство сильнее статуса». Ниже кто-то приписал мелко и аккуратно: «кроме утверждённого перечня исключений».

— Честный предмет, — сказал я. — Сразу учит и правилу, и жизни.

Мы прошли между партами. Фыр задел боком корзину для бумаги. Пластик качнулся, край ударил по ножке стола. Я поймал корзину прежде, чем она упала, и медленно поставил на место. Внутри лежали распечатанные экзаменационные вопросы, смятый стакан и обёртка от шоколадного батончика. Фыр сунул нос под бумажный комок.

— Пусто.

«Преступление против еды».

Служебная дверь у кафедры вывела нас в галерею. Здесь датчики не зажигали свет: режимная зона. Я убрал яркость телефона почти до нуля, накрыл фонарь красным фильтром из аварийного набора и повёл узкий луч под ноги. Деревянные доски сменились холодной плиткой. Справа тянулись закрытые стеклянные двери каталогов; за стёклами темнели стеллажи и белели ярлыки на коробках. Слева шла глухая стена экзаменационного зала.

Днём по ту сторону этого кирпича сидела комиссия. Там упал стул, туда вбежал Денис, там потом лежал Аркадий. Сейчас от зала нас отделяли два ряда кладки и тишина, в которой слышалось, как воздух трёт решётку вентиляции.

На пожарной двери в архивное крыло ленты не оказалось. Следственная группа перекрыла парадный вход и забыла старый маршрут. Я достал тонкие перчатки, натянул их до запястий и взял чистый лист из конверта. Через бумагу нажал планку, придержал дверь плечом и вошёл. Створку остановил тем же листом, чтобы замок не хлопнул за спиной.

Фыр остался на пороге.

В красноватом свете его шерсть поднялась вдоль спины узкой щёткой. Нос втянул воздух один раз, второй, а потом барсук перевёл взгляд на дальний поворот.

«Здесь».

— Здесь что?

Он переступил порог не сразу. Сначала ткнулся носом в плитку, потом провёл им по краю стены.

«Холод. Старый, как на записке и на женщине. Только под ним лежит жар. Два запаха наложились друг на друга, и один до сих пор давит второй».

Магическое восприятие Фыра упорно превращало всё в температуру и запахи. Моим глазам достались тёмный коридор, полоска аварийной подсветки под дверью и пыль на плинтусе. Зато печать на запястье отозвалась покалыванием: фамильяр делился вниманием, и под обычным холодом стены на миг проступило неприятное ощущение натянутой нити.

Мы двинулись медленно. У стены стояли опечатанные коробки, над дверями светились номера помещений. За поворотом коридор упирался в тупик. Узкая дверь в служебную зону экзаменационного зала была закрыта; сквозь квадратное окошко виднелись жёлтая лента и край сложенной ширмы.

Вторая линия на схеме наконец обрела стены. Тело принесли в зал отсюда.

Криминалисты уже оставили на полу маленькие номерные карточки: у длинной царапины на плитке, возле серой волокнистой крошки, у дверного косяка. Я остановился раньше первой метки, убедился, что подошвы стоят на чистом участке, и включил на телефоне голосовую заметку. Фотографировать закрытые материалы значило бы подарить Бирюку отдельный повод отобрать аппарат.

— Северная дверь в четырёх метрах от простенка, — проговорил я вполголоса, ведя лучом, но не рукой. — До порога плитка, дальше паркет зала. У косяка на высоте колена серое волокно, отмечено группой. У пола царапина направлена к залу. Возможный путь переноса.

Фыр взглянул на телефон.

«Ты разговариваешь с коробкой».

— Коробка не меняет показания после бессонной ночи и не боится начальства. Редкое сочетание.

Барсук обошёл карточки так осторожно, будто понимал цену одного сбитого номера. Нос прошёл вдоль стены, задержался у плинтуса, затем поднялся. В дальней секции коридор упирался в старую оштукатуренную кладку. Внизу краска вздулась от сырости, над плинтусом темнела тонкая щель. Фыр сел напротив стены и вытянул шею.

«Жар здесь. В зале остался запах тела. Здесь осталось то, что с ним делали».

Я присел на корточки в шаге от кладки.

— Сорванный вызов?

Фыр принюхался ещё раз. Передняя лапа дёрнулась, словно под ней прошла слабая дрожь.

«Открытый канал. Его держали долго. Он бился, а другой давил сильнее. Стена помнит лучше ткани — ткань унесли».

Красный луч скользнул по штукатурке. На уровне плеч сидящего человека проявилось овальное потемнение. Это была не копоть и не влажное пятно: середина оказалась светлее, поверхность вокруг пересохла и пошла мелкой сеткой. Ниже по плитке тянулись две параллельные царапины. Я подвёл свет сбоку. В бороздках не лежало пыли, а расстояние между ними совпадало с ножками переносного стула.

Глава 10

Аркадий мог сидеть здесь живым, спиной к стене, пока чужая магия держала канал. Потом стул убрали, тело вынесли через служебную дверь и положили в зале. Там через несколько метров упал другой стул, когда Денис бросился к выходу. Два звука, два предмета, два разных времени — достаточно, чтобы торопливый свидетель склеил их в одно событие.

— Он умер здесь, — сказал я. Собственный голос прозвучал тише, чем хотелось.

«Да».

Я посмотрел на сухой овал, стараясь удержать не картинку чужой смерти, а вопрос.

— Можешь понять когда?

Фыр приблизил нос к стене, не касаясь штукатурки.

«До того, как позвали меня. Намного раньше. Сверху стена уже остыла, внутри ещё держит».

Его слова сами по себе не доказывали ничего. Но стена была физической, царапины можно было измерить, остаточный след — снять прибором, время доступа к служебной двери — проверить. Улика существовала независимо от моей способности убедить следователя поверить говорящему барсуку.

Я начал подниматься. Поясницу потянуло после долгого приседа, в коленях прошла слабость. Семнадцатилетнее тело выдерживало ночные выезды лучше прежнего, но требовало кормить себя чаще. В кармане лежали сто сорок рублей, которые я сэкономил на пироге. Если переживу ночь и не потрачу их на штраф, утром куплю овсянку и назову это финансовой стратегией.

Фыр развернул голову к повороту так быстро, что ухо прижалось к затылку.

«Человек».

Свет погас прежде, чем я успел убрать телефон. Кто-то нажал выключатель у входа — вентиляция продолжала гудеть, аварийные номера над дверями исчезли, а темнота стала полной.

— Кто здесь? — спросил мужской голос из коридора.

Тело ответило первым: плечи опустились, вес ушёл на носки, правая рука прижалась к боку и не потянулась вперёд. Лишь потом память дала имя голосу.

— Если отвечу «уборочный робот», вы поверите?

Луч фонаря ударил в лицо. Я не зажмурился, только опустил взгляд к плитке, сохраняя человека в периферии.

— Барон Вязьмин, — произнёс Бессонов, приближаясь. — Уборочный робот выглядел убедительнее. У него хотя бы есть наряд на ночные работы.

Инспектор остановился у первой номерной карточки. Невысокий, крепко сбитый, форма застёгнута до воротника. В левой руке фонарь, правая возле кобуры с обычным электрошокером. Каким даром обладал Бессонов, я не знал. На ночном обходе он полагался на технику, бесшумную походку и глаза человека, который замечает открытую дверь на другом конце этажа.

Фыр медленно отступил за стеллаж. Когти не цокнули ни разу.

— Письменное ограничение вы нарушили через… — Бессонов повернул запястье к свету часов. — Сорок семь минут после выдачи. Даже обидно. Я рассчитывал, что дипломированный детектив продержится дольше.

— Ограничение запрещает мне доступ в архивное крыло.

— Скажите, пожалуйста, где мы сейчас стоим.

— В служебном коридоре. Архивы находятся за стеклянными дверями справа. Я их не открывал.

Бессонов молча перевёл луч на табличку над нашими головами. Чёрные буквы на белом пластике прочитались без всякой магии: «АРХИВНОЕ КРЫЛО. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

— Восхищён толкованием, — сказал он. — Почти жаль, что на проходной за него не выдают отдельную лицензию.

— Прапорщик Бирюк сегодня объяснил, что процедурой называют лазейку, которую успели описать в правилах.

— Утром он будет восхищён вместе со мной. А пока поднимите руки и держите их в свете. Медленно.

Я поднял ладони. Перчатки оставались чистыми, в правой руке был лист, которым я нажимал дверную планку. Бессонов приблизился, присел, осветил подошвы, затем прошёл лучом по карманам и полу вокруг меня.

— Что трогали по дороге от двери?

— Только планку пожарного выхода через этот лист. Стен, коробок, меток и дверей не касался.

— Что взяли?

— Наблюдения. Они плохо вытряхиваются из карманов.

— Карманы всё равно выверните. Шутку можете оставить себе.

Я положил на раскрытую ладонь телефон, пустой бумажный конверт, ключ от комнаты, сто сорок рублей и талон от номерной ячейки. Бессонов проверил конверт на просвет, заглянул под чехол телефона, вернул всё, кроме листа с отпечатком дверной планки. Его он взял за край и убрал в прозрачный пакет.

— Это останется у меня. Как и запись о вашем присутствии.

— Турникет отметил мой вход в учебный корпус. С территории я не скрывался.

— Какая трогательная законопослушность. Особенно нравится участок между турникетом и опечатанной зоной.

Он повёл лучом по стене за моей спиной, задержался на сухом овале и только после этого спросил:

— Что вы нашли?

Вопрос прозвучал раньше приказа выйти. Бессонов пришёл ловить нарушителя, но увидел след раньше, чем успел закончить работу. На весах между уставом и любопытством появилось движение.

— Возможное настоящее место воздействия на Аркадия. На штукатурке остаточный магический жар, ниже — две свежие царапины от ножек стула. Овал находится на уровне плеч сидящего человека. Фыр чувствует долгий открытый канал и давление другого существа на жертву. Его ощущение указывать в протоколе рано; проверить можно тепловой камерой, соскобом стены и журналом доступа к служебной двери.

Бессонов не стал искать барсука взглядом. Он присел и направил свет по касательной. Под боковым лучом пересохшая сетка проявилась чётче.

— Группа это место не отметила.

— Группа работала в зале и перекрыла главный вход. Пожарную дверь через старую галерею оставили без ленты. Возможно, архив посчитали отдельной зоной и решили ждать допуска до утра.

— А вы решили помочь без допуска. Всегда приятно, когда подозреваемый сам расширяет место осмотра.

— Утром сюда придёт уборщик. Влажная тряпка не уважает ведомственные границы, и пятно может исчезнуть раньше допуска.

Палец Бессонова лёг на кнопку рации, но не нажал. Инспектор перевёл свет на низ стены, где обычная сырость вздула краску.

— Почему вы решили, что этот овал имеет отношение к убийству? Весной здесь всё цветёт. Иногда даже стены.

— Сырость поднимается от пола: посмотрите на тёмный край у плинтуса. Овал выше, его центр светлее, а краска пересохла наружу. Теперь царапины. Внутри бороздок нет пыли, значит, появились недавно. Между ними расстояние меньше ножек стеллажа и совпадает со складным стулом из зала. Стул стоял лицом к служебной двери. Сидевший видел человека, который вошёл из экзаменационного зала или кабинета декана.

Бессонов переместил фонарь на плитку.