- -
- 100%
- +
Я погасила свет масляной лампы и направилась к окну. Легкий прохладный ветерок лениво качал штору. Я уперлась руками в крашеное дерево, закрыла глаза и вдохнула полной грудью.
Сквозь аромат цветения отчетливо пробивался запах гари. Распахнув глаза, я высунулась из окна и начала озираться: со стороны амбара поднималось красное зарево. Я остолбенела, глядя на это, а затем услышала крик внизу и топот бегущих по лестнице ног.
Я кинулась в сторону двери, но через мгновение мама распахнула ее сама. Она тяжело дышала, в ее взгляде застыл ужас.
‒ Кейра! Амбар горит! Близнецы куда‑то пропали, в доме их нет! Эвона тоже нет, два часа назад он ушел к друзьям!
Я бросилась вниз, у выхода не смогла быстро найти обувь и босыми ногами побежала через апельсиновый сад. Черные пятна деревьев мелькали с обеих сторон, ветви били по лицу и рукам. Я споткнулась о корзину и упала, вскочила и снова побежала вперед.
Над деревьями поднимался клуб дыма. Я услышала обрывистые знакомые голоса ‒ Эвон бежал позади, через сад, со стороны улицы, а Шивон, наоборот, был где‑то впереди. Миновав последний ряд деревьев, я выбежала к амбару. Он горел изнутри, громадные языки пламени лизали старое дерево, испускающее черно‑серый дым в темный воздух. И Шивон, и я застыли, как две статуи, через секунду я крикнула ему, чтобы он хватал ведро и начал тушить. Его фигура чернела на фоне огня, я судорожно искала еще одно ведро, но его не было. В моей голове уже трижды вспыхивало желание позвать воду, но я понимала, что с Эвоном сюда бегут и другие люди. Дым заполнял мои легкие, прикрываясь согнутой рукой, я кашляла, разыскивая хоть какую‑нибудь емкость.
‒ Кейра!
Через мгновение к амбару выбежали мама, Эвон и двое его друзей. С немым потрясением брат смотрел на амбар, и алое марево дрожало в его широко распахнутых глазах. В его руках было ведро, и он тут же бросился тушить пожар. В следующий момент из амбара раздался отчаянный детский вопль и плач. Все снова застыли. Мать закричала, прикрыв рот ладонями. Этот звук зловеще затих, сдавленный ее руками.
Эвон бросил ведро и едва не ринулся ко входу, объятому пламенем, но я успела его перехватить и оттолкнула так сильно, что он едва не упал. Протянув руку к огромной бочке, зеркальная поверхность которой отражала огонь и небо, я обратилась к воде и направила в этот зов все свои силы. Это был даже не зов, а мольба, крик о помощи.
Извивающийся поток взмыл в небо и полетел в алое пламя, будто водяной змей вырвался из бочки и бросился в огонь. Змей яростно шипел, растекаясь по крыше, по стенам и полу. Все потонуло в смоге. Мои глаза слезились, я ничего не видела. Люди кашляли, то появляясь, то исчезая среди клубов дыма, а затем все стихло. Огонь погас.
Шивон, Эвон и я побежали в амбар, едва смогли двигаться в дымовой завесе. Я старалась наступать так, чтобы не обжечь голые ноги, но земля подо мной была теплой ‒ вода остудила ее. Воздух заполнился гарью так, что мне раздирало нос и горло.
В амбаре никого не было. Ни близнецов, ни ящиков с маслами. Деревянные части пресса сгорели, и он развалился. Братья тяжело дышали, потрясение и замешательство отражалось на их лицах. И тогда я все поняла.
Детский плач снова раздался совсем рядом, уже из‑за амбара. Кто‑то обходил старую постройку, и множество голосов раздавались за стенами то тут, то там.
Братья вышли первыми, я стояла за ними. Из‑за стены амбара показались не меньше десяти рух. Мужчина с бородой был мне знаком, этот человек жил на соседней улице. Он держал близнецов, они кричали и вырывались. Наконец он отпустил их, и они побежали к матери, спотыкаясь по дороге. Вперед выбежала девушка с волосами, заплетенными в длинную косу. Я знала ее имя ‒ Мирта. Она тоже жила на соседней улице.
‒ Я же вам говорила! Я говорила! Зовущая среди рух! Теперь вы все видели это!
Ее светлое платье испачкалось, коса растрепалась, из нее торчало несколько апельсиновых листьев. Я догадалась, что девушка пряталась и тайком с другими рух выносила вещи из амбара. Хотя бы это они сделали по совести.
Рядом с ней стояли еще несколько человек. Тот мужчина, что выводил близнецов, похоже, был отцом Мирты.
Мама указала в них пальцем.
‒ Вы все подстроили! Ах вы, мерзкие шакалы! Боги все видят, они проклянут вас! Подлые твари! Как вы посмели трогать моих детей и жечь мой дом?
‒ Это вы отвечайте, как посмели прятать зовущую среди нас? ‒ голос Мирты, переходя на крик, стал высоким. ‒ Вы должны были доложить о ней, это ваш долг!
‒ Закрой рот, визгливая дрянь, пока я не заткнула его твоей же косой! Это ‒ моя дочь, и она одна из рух!
Мужчина с бородой сделал шаг вперед.
‒ Не смей так говорить с моей дочерью! Я не верил ей, я не хотел всего этого, но видят боги, она оказалась права!
Мать сделала два шага и плюнула на землю.
‒ Вы ‒ не рух, вы ‒ жалкие предатели! Наш народ всегда был един и сплочен, как клинок, выточенный мастером‑ремесленником! А сейчас это лишь кучка стервятников!
‒ Рух не приемлют зовущих в своих рядах! И ты это знаешь, ты должна была отдать ее империи, это твой долг! Если ты не можешь его выполнить, это сделают те, кто может!
‒ Не прикрывайся долгом, лицемер! Мы оба знаем, зачем ты это сделал!
Она оглядела всех, кто стоял рядом с ним и Миртой.
‒ Такое могло случиться с любым из ваших детей, с любым! Скажите мне, каждый из вас, глядя мне в глаза, что он взял и отдал бы своего ребенка солдатам!
Мои руки дрожали, но я велела себе собраться и схватила Эвона за локоть. Он обернулся. Я приподнялась на носках и нагнула к себе его голову, надавливая на затылок, чтобы притянуть к себе.
‒ Кейра, беги!
‒ Нет, поздно. Солдаты уже идут. Слышишь? Они окружили сад.
На фоне ругалась мать и раздавались другие выкрики.
‒ Эвон, слушай меня, слушай. Выполни мою просьбу. Я прошу тебя. Обещай, что выполнишь.
‒ Ты тоже мне обещала, ‒ его голос был бесцветным. Это ударило меня в самое сердце.
‒ Ты все видел сам. Скажи мне, что на моем месте ты не поступил бы так же, думая, что внутри твои братья, и видя, что еще один твой брат бросается в огонь.
Его сердце колотилось как сумасшедшее под моей ладонью, он озирался, разыскивая в темноте солдат. Амуниция уже начала поблескивать среди деревьев, попадая в лунный свет. Я снова притянула Эвона к себе и, поднявшись на носочки еще выше, прошептала ему на ухо свою просьбу. Он отстранился и посмотрел на меня дикими глазами. Его лицо побледнело, как маска, вылепленная из гипса.
‒ Нет, ‒ отрывисто ответил он.
‒ Сделай это для своей семьи! ‒ почти зарычала я. ‒ Это единственное, о чем я прошу тебя! Не твое желание, Эвон, но мое! Обещай!
Он стоял недвижно. Его глаза были пустыми и рассеянными. Брат кивнул.
Когда солдаты вышли из‑за темнеющих деревьев, все рух притихли. Темно‑красные цвета их одежд напоминали запекшуюся кровь, разбавленную вставками серебристого металла. Неминуемая опасность, которую они излучали, подействовала на всех.
Один из них спросил:
‒ Кто из вас зовущий?
Я вышла из‑за спин братьев и остановилась в нескольких шагах от солдат.
‒ Я, Кейра Шивада, публично признаю свой дар зовущей и готова сдаться добровольно. Именем правителя Кристальной империи прошу исполнения закона о вознаграждении.
‒ Я, Эвон Шивада, объявляю о сдаче зовущей, ‒ голос брата звучал будто издали, и казалось, ему не принадлежал. Мать смотрела на нас, бледная как луна. Она отрицательно качала головой, ее лицо ничего не выражало, а по щекам бежали слезы.
‒ Нет! ‒ закричала Мирта. ‒ Это мы ее раскрыли! Деньги должны достаться нашей семье!
Девушка застыла, указывая в нас с Эвоном. И тишина, повисшая в воздухе, словно указала на Мирту пальцем в ответ. Ее глаза забегали, она искала поддержки у своих.
Я оглядела всех рух, повернувшись к ним. Мой голос звучал спокойно и твердо, но сердце обливалось кровью.
‒ Вы сожгли амбар моей семьи, уничтожили большую часть запасов, которые должны были кормить всех нас. Сгорел пресс, которым мы давим масло. Без него моя семья будет голодать. Огонь мог охватить сад и наш дом, а за ним и другие дома. Вы использовали детей как приманку. Загляните себе в душу и спросите себя, что случилось с вами? Что случилось с рух? Спросите себя, вы ‒ люди или животные? Я понимаю, что вы в отчаянии! Но давайте вспомним, кто мы, давайте сплотимся, чтобы выжить! Чтобы сохранить наследие ремесленников, а не превратиться в дикарей, как это случилось с северными рух! Я хочу, чтобы деньги, выплаченные за меня, были отданы моей семье, пошли на восстановление того, что вы разрушили. Я требую этого. Потому что это ‒ справедливо. Глядя мне в глаза, скажите, что это не так. И тогда потребуйте выплату себе, перед лицом богов.
Все молчали, имперские солдаты не вмешивались. Они выполняли указания. Если будет спор ‒ дело передадут в судебный дом.
Мирта молчала. Затем ей на плечо легла жилистая рука. За девушкой стоял старик. Обернувшись на него, Мирта застыла. Рух свято почитали стариков.
‒ Мы уходим, ‒ сказал он дребезжащим голосом. ‒ Мы ‒ ремесленники. И мы правда забыли об этом. Клянусь могилой жены, не бывать в моем доме денег, заработанных таким способом.
Все остальные рух переминались с ноги на ногу, выглядели смущенными и подавленными.
Имперский солдат потянул Эвону мешок денег. Тот не сразу поднял руку, а когда сделал это, смотрел сквозь мешок, он двигался словно во сне. Остальные солдаты подошли ко мне, я протянула руки. На запястья, поверх татуировок, легли железные наручи с выбитым на них кристаллом ‒ символом империи.
Оковы защелкнулись.
Глава 2
Если зовущий сдается имперским солдатам спокойно, без сопротивления, и говорит слова, которые произнесла я, ему дают час на сбор вещей. Если же он сопротивляется, к нему применяют силу и сразу увозят.
Солдаты окружили наш дом, взяв его в кольцо, и дали мне время, обещанное законом. Я оставалась в наручах, что не мешало мне передвигаться, но затрудняло выполнение многих других действий.
Странное спокойствие обрушилось на меня. Несмотря на душевную боль и отрешенность, я была собрана и думала о том, что лучше всего взять в дорогу из тех немногих вещей, что влезли бы в небольшую сумку, которую дозволялось брать с собой. Я спросила себя, почему не мечусь, не рассыпаюсь на части, почему методично собираю вещи, складываю в кожаный чехол все до одного резцы, фигурки и маленькие кусочки камня и кости? И я поняла ответ. Он состоял из трех частей.
Моя семья не будет нуждаться в ближайшее время, мне удалось позаботиться об этом. Я беру с собой свои резцы и материал, и куда бы ни забросила меня жизнь, я не усохну, как лист, оторванный от ветки, потому что знаю, кто я. Мое сердце знает. Я ‒ рух, я ‒ резчик. И последнее открытие, которое я совершила для себя, меня же и обескуражило. Оказывается, я не раз представляла себе, занимаясь работой по дому, что произойдет, если меня однажды обнаружат солдаты. Просто я не обращала на это внимания, как и на другие потоки мыслей. Мой разум уже тогда не раз находил ответы: я невольно придумывала, что могла бы взять с собой, и сейчас это просто всплыло у меня в голове, как набор уже готовых решений. Разум человека удивителен.
На то, чтобы приспособиться использовать руки, скованные воедино, ушло время, хотя его итак не хватало. Мама была в отчаянии: она то плакала, то металась, то садилась за стол, подпирая лицо, и смотрела в никуда, то пыталась собирать мои вещи, то разбрасывала их, говоря, что никуда меня не отпустит, пусть лучше имперские солдаты убьют ее, ей без того уже проткнули сердце, так пусть сделают это физически.
В моей комнате мы были не одни. Эвон стоял у окна к нам спиной и смотрел в сад, но он отсутствовал духом. Будто у окна застыл не мой брат, а его призрак. С момента, как мы вошли в дом, он не произнес ни слова. Деньги лежали на полу посреди комнаты ‒ кучка монет в бордовом мешочке, к которой никто не желал прикасаться, будто она была тронута заразой.
Я перебросила через мамину голову руки с оковами и обняла ее. От этого жеста она горько заплакала и сжалась.
‒ О боги, какая боль! Я не переживу этого!
‒ Мама, послушай. Послушай меня, ‒ мягко и настойчиво говорила я. Она старалась успокоиться, но то и дело всхлипывала, пытаясь прекратить рыдания.
‒ Не нужно хоронить меня раньше времени. Я пока не отправляюсь умирать. Я слышала, что сейчас далеко не всех зовущих высылают к границе на войну.
Мама застыла.
‒ Нет?
‒ До меня доходили слухи, что сейчас происходит нечто странное с Долиной теней, и всех зовущих сначала отправляют туда. Там же находится и место, где их проверяют и распределяют. Если они окажутся способными ‒ их не отправят к границам, а оставят там.
‒ Это правда? ‒ спросила она со слабым проблеском надежды.
Я отстранилась от нее и задумчиво ответила:
‒ Не знаю. Это слухи. Но с чего бы им взяться из ниоткуда?
Мама повернулась к окну.
‒ Эвон, ты слышал что‑то об этом? ‒ спросила мама, вытирая лицо ладонью. Ее глаза распухли от слез.
‒ Да.
Его голос звучал ужасно. Он был… никаким. Пустым, как оболочка.
‒ И что, Эвон? Что ты слышал об этом?
‒ То, что сказала Кейра. Больше ничего.
‒ О боги, это хотя бы дает мне надежду! ‒ мама положила ладонь себе на лоб, как делают, когда проверяют жар.
‒ По‑твоему, Кейра, Долина теней лучше войны? ‒ тем же пустым голосом произнес брат. ‒ Там зовущие умирают не реже, чем у границ.
‒ Отчего? ‒ спросила я невольно.
‒ Не знаю.
Мы с мамой застыли, глядя на него.
‒ Эвон, не надо. Я пытаюсь найти в произошедшем хотя бы что‑то хорошее.
Он повернулся так медленно, что это выглядело почти зловеще. Его лицо все еще было маской.
‒ В том, что произошло, нет ничего хорошего. Ничего. Один пепел и угли.
Я повернулась к маме и шепнула ей:
‒ Дай мне с ним поговорить.
Мама посмотрела на меня, затем на Эвона, кивнула и вышла, прикрыв дверь. Я подошла к брату. Несмотря на то, что он был почти на два года младше меня, ростом Эвон был значительно выше. Я положила ладони ему на грудь и прижалась макушкой к его лицу.
‒ Я люблю тебя и знаю, тебе больно. Прости, что заставила тебя сделать это. Переступить через себя. Но прошу тебя, помни, что ты сделал это не для себя, а для меня и для семьи. Мне важно знать, что ты понимаешь. Это придаст мне сил. Еще я должна знать, что когда уйду, ты не похоронишь меня в этот момент, а будешь верить в меня. В то, что я справлюсь. Как я верю в тебя.
В этот момент я почувствовала, что он начал вздрагивать. Я подняла голову и увидела, что Эвон плакал. Он крепко зажмурил глаза, по его щекам лились слезы. Его тело содрогалось редкими толчкообразными движениями, как будто не знало, что такое ‒ плакать, и не понимало, как это делать.
Он обнял меня и прижал к себе так крепко, что мне стало почти больно. От него пахло гарью, потом и апельсинами. Я чувствовала, что этот момент и его запах врезаются в мою память, как мой инструмент врезается в кость, оставляя на ней борозду, которую уже ничем не сошлифуешь и не исправишь.
‒ Боги, Кейра. Я пошел бы вместо тебя, но у меня нет никаких особенных сил, которые нужны империи.
‒ У тебя столько сил, сколько не найдется у всех нас вместе взятых. Ты ‒ столп семьи. Прошу, давай простимся светло. Я не хочу уходить вот так.
Он слегка ослабил хватку, так как понял, что стиснул меня слишком сильно. Я не могла обнять его в ответ: мои руки находились внизу, вытянутые вдоль тела. Так мы с братом и стояли, прижавшись друг к другу.
‒ Я не хочу брать эти деньги. Я хочу расплавить их в доменной печи, ‒ низким голосом произнес Эвон.
‒ Это мои деньги, ясно? Я заработала их, и ты это видел. Так что слушай, ‒ в моем тоне появились деловые ноты. ‒ Я хочу, чтобы ты починил амбар, отремонтировал ульи. Починил пресс и купил, наконец, водокачку. Денег как раз должно хватить на все это. Я буду писать тебе письма. Часто. Если через месяц узнаю, что ты до сих пор поливаешь ведром, я сбегу от солдат, приеду и учиню тебе расправу. Я говорю со всей возможной серьезностью.
Эвон молчал. Затем выдохнул и отстранился. Он улыбался, хотя его лицо было заплаканным. Брат взял мои руки и поцеловал их, после чего коснулся губами моего лба и ответил:
‒ Хорошо. Я все сделаю.
Выдох облегчения опустошил мои легкие. Я видела, что Эвон собрался. Он принял мою просьбу, принял ситуацию, а может быть, слезы помогли ему сорвать дикое напряжение и шок произошедшего, как если с раны сорвать корку, чтобы очистить то, что находится под ней.
‒ Спасибо, Эвон. Это очень ценно и важно для меня ‒ видеть, что ты в порядке.
Он посмотрел на меня серьезно.
‒ О Долине теней ходит много разных слухов. Не знаю, куда тебя повезут и как будут проверять и распределять, но прошу, если найдешь возможность, выбери самое безопасное место.
Я кивнула:
‒ Хорошо, постараюсь.
Он протянул мне маленький мешочек с деньгами. Я раскрыла ладони, стянутые оковами, и мешочек с шорохом лег мне на пальцы.
‒ Держи. Это деньги семьи. Наши деньги. Хочу, чтобы ты взяла именно их. Солдаты сказали, что больше взять не позволят. У всех зовущих с собой будет одинаковая сумма, чтобы не происходило стычек в дороге. С собой нужно иметь воду на три дня, питательную еду, занимающую минимальное количество места, но этим займется мать. Лекарства и бинты. Это я соберу сам. И еще не забудь свои инструменты.
‒ Их я положила первыми.
Мы поговорили еще немного, и Эвон оставил меня. Время заканчивалось. Завершая сбор сумки, я взяла с собой крошечные глиняные горшочки с твердыми духами мамы, косточки розовых апельсинов, которые лежали у меня на столе, ‒ я вынула их из сухой круглой дольки. Еще взяла веточку сушеной цветущей липы. Это не просто предметы, это символы. Кусочки моего сердца.
Переодеться я смогла с большим трудом, мне помогала мама. Мы разрезали платье, потому что снималось оно через голову, и вместе надели блузу. Я выбрала широкие плотные штаны рух, прихваченные у щиколоток, и мягкие кожаные сандалии на шнуровке. Попросила маму вдеть мне в уши любимые серьги из кости в виде полумесяцев и привести в порядок мои волосы.
Мне не хотелось уезжать грязной и неопрятной и оказаться перед другими зовущими растрепанной. То, как я выгляжу ‒ это моя броня и часть моих якорей, но с запахом дыма я ничего не могла поделать. Он поедет со мной.
Мама делала все молча, ничего не спрашивала. Когда я села на табурет, и она распустила мне волосы, по ее щекам снова покатились слезы. Она опустила дрожащие пальцы на локоны, бережно погладила, затем взяла их снизу и приподняла, поцеловала кончики и принялась за дело.
Она не проронила ни слова, пока плела мне сложную толстую косу, начинающуюся высоко на макушке, но плакала все время работы. Я не знала, в каких условиях мы будем находиться, так что волосы не должны мне мешать. В такой косе они продержатся в нормальном виде не меньше трех дней.
Когда до конца отведенного мне часа оставалось несколько минут, мы собрались в кухне, перед выходом. Я стояла у двери с наручами на запястьях и сумкой, переброшенной через плечо. Моя семья выстроилась напротив. Мама не плакала, а смотрела на меня прямо и твердо. Эвон тоже был собран, в его глазах после нашего разговора появилось мрачное спокойствие. Шивон выглядел бледным, как полотно, и теребил пальцами край пояса.
Я поцеловала каждого, и каждый из них пожелал мне удачи. Эвон ‒ последним. Больше никто не плакал, и мы будто незримо подняли сжатые кулаки в воздух, на прощание.
Едва я отошла от Эвона, в дверь раздался тяжелый стук. За последний час выдержка впервые изменила мне, и сердце мое упало. Этот стук означал прощание с домом. Точку на карте, место, с которого исчезнет все, что я знала и любила, и я окажусь перед неизведанным.
Я улыбнулась семье в последний раз и вышла за дверь. Солдаты стали с двух сторон, на небольшом расстоянии от меня. Так мы направились через сад маленьких лип к калитке. Я знала, что они, все трое, стоят на пороге и смотрят мне вслед. Я не оборачивалась.
Меня вели через всю деревню рух. Мы двигались пешком и шли довольно долго. У окраины поселка располагался сторожевой пост, сразу за которым стояла повозка с решетчатой дверью. Я буду ехать как преступник.
Мне велели лезть внутрь, и я шагнула на высокую ступень, едва забравшись без должной помощи рук. За мной с грохотом закрыли решетчатую дверь, лунный свет тут же разлиновал полосами часть пола повозки. Внутри было очень темно, поэтому я не сразу поняла, что нахожусь здесь не одна.
На полу сидел человек, прислонившись спиной к стене, с такими же наручами, как у меня. Они поблескивали во мраке, тускло отливая металлическим отсветом. Если бы не одежда рух, выступающая из черноты, я бы заметила попутчика, только когда наступила бы ему на ногу. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я разглядела очертания его тела. Это был юноша.
В повозке не было сидений, так что я устроилась прямо на полу у стены, напротив парня, но поближе к двери. Лунный свет через решетки теперь линовал все мое тело и одежду.
‒ Тебя тоже поймали? ‒ его голос был тяжелым и мрачным, но подтвердил мои предположения о его возрасте. Таким голосом он мог бы спросить, еду ли я тоже на казнь.
‒ Можно сказать, поймали, да. Я Кейра.
‒ Рин.
Как часто происходит в подобные моменты, в памяти тут же вспыхивают образы со всеми деталями: как я сижу с Эвоном на земле под апельсиновым деревом, и он рассказывает мне про парня по имени Рин.
‒ Тебя тоже сдали соседи? ‒ спросила я.
От него повеяло такой ненавистью, что я ощутила это даже через разделявшее нас пространство.
‒ Боги проклянут их. Эти рух еще подавятся своими деньгами, грязные крысы. Как ты попалась?
‒ Позвала воду.
‒ Воду, ‒ небрежно повторил он. ‒ Каким именем?
Его вопрос озадачил меня, и я обратилась внутрь себя. Призывая воду, я думала не столько о ее имени, сколько о свойстве. Это всегда звучало у меня внутри, прежде чем я могла управлять жидкостью, а именно: я звала воду по имени, вернее, по одному из ее имен, и она отвечала мне.
‒ Текучая, ‒ наконец произнесла я.
‒ Что еще ты зовешь?
‒ Камень. Немного.
‒ Каким именем?
Я снова задумалась.
‒ Дробящий. Ты зовешь огонь, Рин?
‒ Да. Откуда ты знаешь про огонь?
‒ Я слышала о тебе, сегодня утром.
В темноте прозвучал короткий выдох носом, это была усмешка.
‒ Как же, конечно. Не успели меня бросить в камеру, как вся деревня уже треплется о произошедшем во всех подробностях. Им же больше нечем заняться.
Я не видела, но услышала, что он плюнул в темноту. Это было не очень приятно, учитывая, что я тоже сидела в повозке.
‒ Ты зовешь только огонь?
‒ Да, только его. ‒ Рин сделал паузу, затем тихо произнес: ‒ Пламенеющий.
В темноте на его ладони появился крохотный огонек, осветивший его лицо и часть одежды. Только я хотела сказать, что при солдатах использовать зов опасно, как тут же осеклась. Вся щека Рина распухла, под глазом налился громадный синяк, уголок рта был разбит. Его одежда порвалась и сильно испачкалась. Я поняла, что он дрался и пытался сбежать. Об этом говорили длинные грязные царапины на его руке, какие бывают, если тащить человека по земле. Возможно, нечто подобное было бы и со мной, вздумай я сопротивляться солдатам.
Рин сжал кулак, и огонек погас. Юноша снова исчез в смоляной черноте повозки. Снаружи послышались голоса, цокот сбруи, раздались щелчки кнута, и повозка тронулась. Она качалась на ухабистой дороге и кренилась во время поворотов. Похоже, что стража ожидала меня, и теперь ничто не мешало им двинуться в дорогу.
Я смотрела через прутья на деревню, которая с каждой минутой удалялась. Мне хотелось запечатлеть этот момент в своей памяти. Спустя время разделенный узкими прямоугольниками летний пейзаж деревни начал постепенно превращаться в лесистую степь. Как только я перестала узнавать местность в ночной темноте, мне стало немного легче.
Больше с Рином мы не разговаривали и всю ночь ехали молча. Я то проваливалась в сон, то просыпалась и смотрела на черные деревья. После сна в неудобной позе все мое тело затекло и болело. Я проснулась от того, что повозка остановилась. Едва я села, сбрасывая с себя тяжесть плохого сна, как пришла стража. Дверь открылась, и на дно повозки упал небольшой мешок.
‒ Обращаются как с собаками, ‒ сухо произнес Рин, когда стражники ушли. Теперь яркий утренний свет пробивался в повозку, поэтому я хорошо видела парня. Его лицо выглядело под стать его голосу и манере говорить. Он смотрел мрачно, исподлобья, будто привык драться за все.
Рин подтянул к себе мешок ногой и открыл его, замер на время, затем покосился на мою сумку.
‒ Здесь хлеб и овощи. Немного, ‒ сказал он натянуто. В повозке воцарилась тишина.