Могила в пожизненное пользование

1

Кариуфорония стояла у него в горле. Ее, словно Атлант, подпирала гедза с креветками. Еще ниже, в тесном желудке, томилась жирная и тяжелая, как сырой бетон, ла-баньеса…

Кабанов трижды за минувший вечер заходил в ресторан, выбирал столик в самой середине зала и рассеянно листал плотные, защищенные пластиком страницы меню. Он вовсе не был голоден. Мало того, его уже тошнило от еды. Тяжелый, как туристский рюкзак, желудок беспардонно вытеснил со своих законных мест внутренности: подвинул в сторону печень, загнал куда-то под легочный мешок сердце, да еще придавил своей тяжестью селезенку. Пахан на зоне ведет себя не столь вызывающе и нагло. Последним блюдом, который заказал Кабанов (шел уже пятый час утра), был монастырский гювеч, но съедено было только две ложки. Сдвинув горшочек на край стола, Кабанов сделал глубокий вздох и сказал сам себе: «Всё. Я больше не могу. Сейчас лопну!»

Но ему все равно чего-то хотелось, и это неутоленное желание, призрачное, как утренний туман, было мучительным. Тем более мучительным, что Кабанов располагал приличной суммой денег, шальных и легких денег, на которые можно было купить всё что угодно. Проблема состояла только в том, что Кабанов не мог определить, чего ему еще хочется, и как сделать так, чтобы чего-нибудь захотеть.

Он был несчастлив. У него все было плохо. Мир, который еще недавно сверкал огнями, гремел музыкой, который нес в себе ошеломительное количество удовольствий, вдруг потускнел, заглох, посерел, стал плоским и холодным. Это случилось примерно полгода назад. Дождливым ранним утром. Кабанов проснулся, посмотрел на спящую рядом Олечку и совершенно внятно почувствовал, что чего-то лишился, чего-то крайне важного. Он рывком сел в кровати, стал тереть глаза – ему показалось, что он стал дальтоником. Потом сдернул с себя одеяло, проверяя, все ли тело в наличии. Ему стало так страшно, что накатила горячая волна, и он почувствовал приближение паники.

Через час он уже был в кабинете психотерапевта Евгения. Молодой мужчина с бородкой сидел напротив, сложив на груди руки кренделем и молча слушал торопливую речь Кабанова. Иногда он кивал, и глаза его были грустные и умные.

«Я вас понимаю, – сказал он, когда Кабанов закончил рассказывать про смертельную тоску, беспросвет, тошноту и слабость. – А что вы хотите от меня? Какой бы результат вас удовлетворил?»

Кабанов вытаращил глаза на врача. Он что, издевается?

«Что значит какой?! Я хочу, чтобы все было, как раньше! Чтобы я просыпался и радовался предстоящему дню! Чтобы радовался жене! Чтобы снова покупал классные вещи! Чтобы наслаждался едой и женщинами! Чтобы тащился от своей тачки, от своей квартиры, от своего смартфона! Чтобы снова стал счастливым!»

Грустный Евгений кивал.

«Вот вам моя визитка, – сказал он. – Завтра жду вас у себя в это же время. Нам с вами предстоит большая работа…»

Каждый день в течение нескольких месяцев Кабанов ходил к психотерапевту Евгению. Каждый день рассказывал ему, как ему все осточертело, как его бесят сотрудники, какая тоска кругом и уныние, какое все кругом скучное, кондовое и тупое, как ему надоела жена…

Евгений смотрел на фотографию кабановой жены, кивал, говорил, что она очень красивая, хмурился, давал новые направления на анализы, а когда получал результаты, вздыхал и говорил, что Кабанов здоров, и лечить надо отношение к жизни, а не тело.

Кабанов орал, хлопал дверью, называл Евгения шарлатаном, но через несколько дней снова приходил и, присмиревший, послушно записывал под диктовку упражнения для аутотренинга, рваным кривым почерком выводил фразы «видеть красоту мира… уникальность… вспоминать время юности… первое свидание… первый секс…»

Кабанов заглядывал в эту тетрадку, когда оставался один в кабинете, когда после работы садился в машину, перелистывал странички туда-сюда, отшвыривал тетрадь в сторону и, срывая раздражение на педали газа, мчался в ресторан или ночной клуб. «Посмотри, как прекрасен закат! Какое бездонное, глубокое небо над нами, просто охренеть! Шею свернуть можно, рассматривая это гребанное небо!»

Он останавливался под фонарями, опускал боковое стекло, и тотчас в проеме появлялось лицо с ярким макияжем.

«Привет! – говорила путана, показывая кончик языка. – Отдохнем вместе?»

«Какие у людей глаза! – повторял в уме свою мантру Кабанов. – Ведь каждый человек – тайна, Вселенная, наполненная прошлым и будущим, помыслами, мечтами… Мозги вывернешь наизнанку, разгадывая эти тайны, блин!»

«Что предлагаешь?» – едва разжимая зубы, процедил Кабанов, глядя на светящуюся приборную панель.

«Я все могу…»

«Было!» – перебил Кабанов.

«Можно еще одну девочку прихватить с собой…»

«А нафига??!!»

«Можем втроем… Даже впятером, на колени ее посадим…»

«Было!! И какой это к черту будет для меня отдых?!!»

«Негритяночку…»

«Ску-ко-та!!!!»

«Может, мальчика?»

«Удивила!!! Было, было всё!!!»

«Тогда пошел в жопу, козёл!»

Он кричал и плакал, давил на газ, машина мчалась по двойной сплошной. И тогда он снова звонил Евгению, просил принять немедленно, потому что совсем приперло, потому что вообще уже жить не хочется. И Евгений понимал, соглашался, спрашивал у Кабанова его домашний адрес и обещал быть очень скоро. А дома напряженное лицо Ольги, психотерапевт, тщательно моющий руки в умывальнике, закрытые двери, два стула, стоящие друг против друга.

«Я не пойму, зачем я работаю, – стонал Кабанов, оттягивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха. – Я дохрена зарабатываю, но ничего не могу купить, понимаешь? Ни-че-го! Деньги есть, товара нет… А я ведь еще молодой, богатый, я хочу быть счастливым!»

Евгений что-то писал на листочке.

«Сходи в аптеку, купи это. Попробуем. Должен быть результат. Это новейшее лекарство…»

Проходили месяцы, менялись лекарства, но Кабанову лучше не становилось. Евгений сочувствующе кивал, менял схемы лечения и диктовал новые фразы для аутотренинга.

Скукота. Скукота, тоска и беспросвет.

… Кабанов спустился в большой игровой зал, выгреб из кармана оставшиеся фишки, небрежно кинул их на зеленое поле, словно пивные пробки в мусор. Никого он своей игрой не удивил, потому как все смотрели на двух китаянок, которые уже несколько часов подряд то выигрывали, то проигрывали у рулетки, и поединок их был захватывающим и динамичным.

Страдая от недостатка воздуха в стесненных легких, Кабанов поманил к себе юношу в малиновом жилете с подносом в руках, выбрал похожий на шахматную ладью бокал с коньяком, сделал глоток, но коньяк добрался только до начала пищевода и там безнадежно застрял.

Как обидно, что у человека такой маленький желудок! Кабанов, скорчив гримасу, поставил бокал на поднос и посмотрел по сторонам, чтобы найти куда сплюнуть. У него столько денег! Ему хочется потратить их! Но на что? Ночь подходит к концу, и скоро снова придется ехать домой. А там хоть и красивая, но опостылевшая жена, которая любит выворачивать его карманы. Вот она – счастливый человек. Она знает, на что потратить деньги. Она без запинки может перечислить два десятка расходных статей: ей нужны две дюжины сеансов в солярий, столько же в сауну, к визажисту, к стоматологу, к пластическому хирургу, к модельеру, на массаж, на пирсинг, а также Аурус Сенат ей пригляделся в автосалоне, и мебель от Милано дизайн надо покупать в первую гостиную, и надо материально помочь мамочке, и… и… и в том же духе долго и бесконечно. Какая тоска!

Кабанов оглядел зал, стараясь не встречаться с цепкими взглядами проституток, занявшими позиции по периметру зала, как снайперы. Час назад словоохотливая, с клоунским голосом девица, поддерживая его под руку, отвела в комнатушку, напоминающую медицинский пункт (более-менее чисто, кафельная плитка, топчан и рукомойник), где Кабанов тотчас задремал. Подлый желудок, видимо, придавил своей неподъемной тяжестью не только его селезенку. Когда-то, в счастливом недавнем прошлом, Кабанов обкладывал себя путанами, как горчичниками. А что теперь? Он болен. Очень-очень болен. Девица, оказавшись невостребованной, гонорар тем не менее получила, и передала Кабанова под неусыпный контроль своих подруг. Своими повадками подруги напоминали гиен, которые хоть и объедки пасут, зато объедки жирные и кускастые.

Казино постепенно пустело. Наступил понедельник, короткий рабочий день – не до шести утра, как обычно, а до пяти. Крупье, официанты и путаны теряли к засыпающим клиентам интерес, и все чаще отвлекались на подсчет выручки. В игровом зале появились уборщики, суетные и ловкие, как тараканы. Они приводили в действие какие-то механизмы, то ли полотеры, то ли пылесосы, то ли гибриды того и другого. Мясистые представители службы безопасности, скрывающие за доброжелательными улыбками свою садистскую и человеконенавистническую сущность, спрашивали у клиентов, не желают ли они покинуть заведение. Никто не отказывался.

У Кабанова появилось странное чувство, будто он не доел, не допил, не сделал еще кучу интересных и приятных дел, хотя по-прежнему был раздут, как дирижабль. С досадой направился он к выходу, раздумывая, звонить ли сейчас Евгению или не надо.

В дверях он дал швейцару чаевые – стопку попавших в пальцы купюр, которые нащупал в пиджаке. Швейцар ошалев от такой невиданной щедрости, ахнул и тотчас принялся целовать руку Кабанова.

Он сел за руль «Мерседеса». Ни у кого больше нет такого роскошного «Мерса». Фантастический голубой кузов с уретановым покрытием «Раптор»! Когда едет на нем по улицам, все прохожие оборачиваются. Запустил двигатель, магнитолу, кондиционер. Приборная панель мерцала и искрилась, колонки содрогались от музыки. Кабанова окружала дорогая аппаратура, кожа сидений и изящество дизайна. Он открыл крышку мини-бара, налил в бокал немного коньяку цвета чая, но выпить опять не смог. Тогда он просто стал держать бокал в руке, и в этом держании тоже был отпечаток богатства и утонченности.

Позвонила жена.

– Ты скоро? – сонным и безразличным голосом поинтересовалась она. – Сразу домой, обещаешь? Как обычно – по Кутузовскому и на Рублевку? Целую, милый…

Перед фарами прошла большеротая, похожая на Щелкунчика, девица, и Кабанов ее сразу узнал. Это она сопровождала его в комнату с массажным топчаном. «Хоть бы педикюр сделала! – подумал Кабанов, провожая ее взглядом. – Пятки желтые, как горбушка батона. И синяк на лодыжке… Лахудра унылая…»

Он медленно поехал но темной улице, в дальней перспективе которой перемигивались желтые огни светофора. Управлял лениво, одним пальчиком, будто и не управлял вовсе, а лишь подсказывал машине, куда и с какой скоростью ехать. Чувство неудовлетворенности не проходило. Так рано он еще никогда не возвращался из казино. Обычно, без пяти минут шесть утра он только выходил на улицу и садился за руль. Кабанову надо было ехать все время прямо, и лишь после заправки взять правее, на Рублевку. Ехал очень медленно, хотелось оттянуть тот момент, когда он откроет цифровым ключом дверь квартиры и окажется среди опостылевших стен, где сонно ворчит жена, пахнет парфюмом, где забит продуктовыми коробками холодильник, и в раковине засыхает гора грязной посуды, ожидая утреннего прихода уборщицы. И Кабанов разденется в ванной, упершись животом в край раковины, прильнет к зеркалу и станет рассматривать свои опухшие свинячьи глазки, обрамленные белесыми ресницами. А потом наступит ненавистное утро, и ненавистная жена будет кричать из дальних ненавистных комнат, что у нее сегодня фитнес, потом бассейн и массаж.

Сейчас Кабанов принадлежал сам себе, и потому был спокоен и вял. Роскошная машина тихо везла его по спящему городу. Дэпээсники провожали его завистливыми и злобными взглядами – останавливать его у них не было повода. Ночные бабочки махали ему из всех щелей своими замусоленными крылышками. Водители других машин, обгоняя Кабанова, смотрели на него подобострастно и робко: не обидится ли, если позволим обогнать?

Нет, Кабанов не обижался. Он уже давно ни на кого не обижался. Обида – это яркая эмоция. А у него все эмоции погасли. Если бы по дороге попался нищий, Кабанов дал бы ему денег. Много денег! Но нищие в этот предрассветный час спали в своих лачугах, берлогах и подвалах, и даже не догадывались, какое счастье они упустили.

Так Кабанов катился по сырой затуманенной улице, и трудно было сказать, сколько времени он пребывал в своей серой печали и тоске, как вдруг увидел на обочине дороги женщину, как две капли воды похожую на его Ольгу. Ему даже показалось, что женщина сделала шаг назад, в тень кустов, и это было последнее, что запечатлелось в усталых глазах Кабанова.

Ему показалось, что его затылок разорвался подобно гранате, что-то затрещало, и какая-то сила кинула его головой на руль, и те скудные мысли, какие еще наполняли его сознание, стремительно полетели ввысь, в бездонное небо, словно стая белых голубей…

2

Потом весь мир, который он мог осознавать, заволокло густым туманом, и всё исчезло. Покинутая Кабановым реальность, впрочем, время от времени легкими прикосновениями напоминала о себе: то гулом автомобильного мотора, то тягостным и приторным запахом духов. Тело Кабанова занемело, особенно руки, он не чувствовал их и потому не мог определить своего положения в пространстве. Он не мог понять, стоит он, сидит или лежит. А, быть может, висит вниз головой, словно летучая мышь? Во рту было сухо, тяжело, язык не поворачивался. Так бывало, если Кабанов накануне чрезмерно выпивал водки. Несколько раз он пытался изменить положение головы, но тотчас ударялся затылком о какой-то предмет. Может быть, это вовсе не он ударялся, а его ударяли, но разобраться в этом было решительно невозможно.

Время, похожее на лохмотья старой одежды, лишь в отчасти прикрывало провалившееся куда-то сознание Кабанова. Временами он переставал воспринимать себя как личность, а бывало, что он совершенно отчетливо чувствовал, как щекочет ноздрю край какой-то ветоши. Потом вдруг на него нахлынула тревога за чистоту костюма, и Кабанов пытался занять такое положение в пространстве, чтобы поменьше пачкать его, если вокруг было не слишком убрано… «Может, я в больнице?» – мелькнула в его голове догадка, но открыть глаза и оглядеться он не смог – было похоже, что на его лицо налипла влажная занавеска, от которой никак не отклеиться. «Надеюсь, это палата для VIP персон?» – с надеждой думал Кабанов, с содроганием представляя себе тесную палату, похожую на ночлежку для бездомных, где спертый воздух, скрипучие ржавые койки, куцые, в желтых пятнах простыни, и выжившие из ума пациенты… Нельзя было исключать, что его положили именно в такую палату… Нет же, нет! Это маловероятно. Разве не поймут санитары и врачи, с кем имеют дело? Разве не видно, какая тут заложена поднебесная крутизна? Достаточно только мельком взглянуть на Кабанова, на его круглое холеное лицо, роскошные туфли, костюм эксклюзивного пошива, тщательно ухоженные ручечки с золотыми перстнями, и отпедикюренные до розовой святости ножечки. Цаца! Чупа-чупсик на золотой палочке!

Наконец, наступил момент, когда Кабанов понял, что сознание вернулось к нему в полной мере. Вот только применить его не получалось. Кабанов почувствовал, что руки его связаны за спиной, никак не удается пошевелить ногами, а рот заполнен какой-то несъедобной дрянью. На глазах была тугая повязка. Кабанов мычал и ворочался, утыкаясь носом в пахнущую подвальной сыростью землю. Его пугала темнота, отсутствие звуков и кладбищенский стылый воздух. Он замычал, извиваясь всем телом. Попытался встать на колени, но живот перевешивал, и мучительно не хватало дополнительной точки опоры. Уж не похоронили ли его заживо? Эта мысль была настолько страшна, что Кабанов утробно замычал и попытался разорвать веревки, которыми были связаны его руки.

И вдруг – нежное прикосновение к его лбу! Повязка сползла с его лица, и Кабанов увидел прямо перед собой наполовину скрытое тенью лицо. Вокруг было сумрачно, единственным источником света была горящая свеча, торчащая из пустой консервной банки, и Кабанов не сразу определил, кто стоит перед ним на корточках – мужчина или женщина?

– Как от него вкусно пахнет, – раздался хриплый голос, и затененное лицо стало приближаться к щекам Кабанова. – Одеколоном!

В какой-то момент человек выдвинулся из тени, и Кабанов увидел перед собой лицо женщины. Но какое это было лицо! От ужаса Кабанов завопил, и не будь его рот забит кляпом, от этого вопля наверняка бы вылетели его зубы, словно пульки из ствола пневматической винтовки. Над Кабановым, будто осиное гнездо, повис отечный, в красных шишечках нос. Под могучими лохматыми бровями воспаленно слезились узко поставленные глаза. Лоб высотой в два пальца незаметно переходил в давнишнюю лысину, выбритую несимметрично, в большей степени над правым ухом. Над левым же ухом буйно разрослась волосатая путаница. Кончики волос были заплетены в крысинохвостую косичку, с белой тряпочкой на конце. Мочки страшной женщины были проколоты, в одну было продето металлическое кольцо для ключей, а во второе – медная канцелярская скрепка. Шею незнакомки туго стягивал разлохмаченный шарф, а глубоко декольтированная кофточка открывала отчаянно выступающие ключицы, усыпанные розовыми прыщиками.

Кабанов подумал, что лучше бы его закопали заживо, но одного, в персональной могиле. Он начал извиваться, прессуя животом пол из сырой глины.

– Что ж ты такой нетерпеливый! – захохотала страшная женщина, и подобралась ближе к рукам Кабанова, чтобы развязать узлы. При этом ее кофточка и выглядывающие из-под нее ребра оказались как раз над лицом Кабанова. Главный цех армейской прачечной не знавал таких запахов, какой снизошел на Кабанова. Ему так скрутило горло, что голова на некоторое время стала существовать как бы отдельно от туловища. Опасаясь, как бы снова не потерять сознание, Кабанов уперся носом в землю, жадно втягивая ее прелый аромат.

Едва женщина развязала ему руки, как Кабанов оттолкнул ее от себя и стал ползком пятиться, но вскоре уперся в холодную земляную стену. Он вырвал изо рта тряпку, отшвырнул ее в сторону и, вращая во все стороны дурными глазами, поинтересовался:

– Где я?!

– В раю! – захихикала женщина и жадно понюхала свои коричневые ладони: – Ах, ах, запах остался… Какой же ты ароматный!

– Да и ты тоже благоухаешь, – пробормотал Кабанов, растирая онемевшие руки.

Только сейчас он заметил еще одного человека, сидящего в темном углу на деревянном ящике. Это был мужчина с лохматой бородой, в черной, потрескавшейся куртке из кожзаменителя и в плешивой кроличьей шапке, не по размеру маленькой, невесть как прикрепленной к круглой лысой голове. Карманы его лоснящихся от жира брюк были выпуклыми, словно набиты каштанами.

– Пинжак с него сними! – произнес он с сильным азиатским акцентом.

– Пиджачочек, пожалуйста, – весело попросила страшная женщина, и пошевелила кривым, похожим на червя, пальцем.

– Какой еще пиджачочек!? – вскричал Кабанов, с усилием поднимаясь на ноги. Он понял, что его намерены ограбить. – Хватит!! Прекратите!! – громче закричал он, опасаясь, что одним только ограблением преступники могут не ограничиться. – Здесь есть полиция?!

Мужчина нехорошо рассмеялся, и в хохоте его тоже угадывался азиатский акцент.

– Я вместо нее, – сказал он. – Пинжак снимай! Или бесплатно жить тут хочешь?

– Ничего я не хочу! – не на шутку испугался Кабанов. – Как отсюда выйти?

– Только ногами вперед! – делая «козу», ехидно ответила страшная женщина. Она надвигалась на него, шевеля пальцами, и Кабанов с отчаянной силой прижался к земляной стене. Он бил в нее кулаками, выл, отплевывался, но надвигающаяся «коза» была настолько страшна и зловонна, что Кабанов скоро сдался, молниеносно снял пиджак и набросил его на пятнистую голову страшной женщины.

Азиат нетерпеливо дожидался добычи. Страшная женщина, обнюхивая пиджак, как служебная собака на оперативной работе, засеменила к азиату, и чем ближе она к нему приближалась, чем сильнее сгибались ее выпуклые коленки. Возле его широко расставленных ног она вообще пошла вприсядку, и пресмыкалась перед ним все то время, пока азиат деловито выворачивал карманы пиджака.

Кабанов, наблюдая за этим, пребывал в состоянии, близком к умопомешательству. «Может, я отбросил копыта? – думал он то ли в шутку, то ли всерьез. – И это уже загробное царство?» Как всякий убежденный атеист, он понятия не имел, как будет выглядеть тот чехольчик, который уготован для его души, весело там будет или не очень. Как всякий убежденный атеист Кабанов считал, что ничего плохого в жизни не совершил, потому что другие вообще наглеют безудержно, и им все с рук сходит. А раз так, то надо срочно взять себя в руки и оказать грабителям достойное сопротивление.

Кабанов пошарил руками в темноте и наткнулся на шероховатый древесный столб, подпирающий черный потолок. Вырвать его не удалось, столб стоял насмерть. Тогда Кабанов опустился на корточки и стал шарить под ногами. Тем временем азиат извлек из карманов пиджака ключи от квартиры, несколько смятых купюр и портмоне с банковскими картами. К ключам азиат проявил слабый интерес и, сняв их с кольца, затолкал в карманы. Кольцо кинул страшной женщине, которая неимоверно обрадовалась подарку и тотчас попыталась пристроить его в своем похожем на кукиш пупке в качестве пирсинга. Купюры азиат сначала разгладил на колене, затем помял как следует, потер друг о дружку, придавая им бархатистость и нежность, и аккуратно порвал на две части каждую. Обрывки он сложил стопочкой и сунул в обвисшие карманы куртки. Напялив пиджак поверх куртки, он осмотрел себя, подергал за обшлага, необыкновенно напоминая цирковую обезьяну.

– Я буду в кабинете, – поставил он в известность страшную женщину, но не успел подняться с ящика, как Кабанов медленно, но размеренно, как асфальтовый каток, двинулся на него.

– Быстро снял пиджак, чурка недоделанный! – громко потребовал Кабанов, давно уверовавший в то, что его внушительная комплекция вызывает у людей чувство страха.

Мало того, что азиат не испугался и ослушался. Он вдруг ловким движением выдернул из – за пояса тонкую заточку из гвоздя и ткнул ею в живот Кабанова. Нападение несло, скорее, демонстративный характер и не преследовало цели пропороть Кабанову внутренности. И все же Кабанов почувствовал слабый укол, его сразу же бросило в пот, ноги стали ватными, в голове зазвенело, и он едва удержался на ногах.

– Будешь знать, на кого руку поднимать, – нравоучительно заметил азиат, зачем-то вытер заточку о край пиджака и сунул ее на прежнее место. – Баран ты кизилский!

И сразу как будто забыл про Кабанова. Теряя остатки воли, Кабанов на шатких ногах вернулся на то место, где он пришел в сознание, сел на землю, обхватил колени и мелко задрожал.

– Ты что ж споришь с ним? – испуганно зашипела страшная женщина.

– Я хочу отсюда уйти, – произнес Кабанов. – Где тут выход?

– Нет тут выхода, – ответила страшная женщина и, оттянув край шарфа, стала яростно расчесывать шею грязными ногтями.

– Хватит пургу нести, – пробормотал Кабанов, глядя, как исчезает в глубине темного прохода азиат. – Везде есть выход.

– Везде есть, а здесь нет, – вяло возразила страшная женщина и приложила кольцо к пупку. Полюбовавшись, спросила: – Как ты думаешь, будет держаться, если проколоть иголкой?

Он отвернул лицо, чтобы не так обильно втягивать в себя запах, источающий страшной женщиной. Она, к счастью, недолго пристраивала кольцо к пупку, потом пробормотала, что ей пора идти на репетицию, и вместе с запахом растворилась в темноте.

Кабанов немного успокоился, и даже мысли обрели относительную стройность и последовательность. Куда ж это его занесло? То ли катакомбы, то ли подвал, то ли землянка. Он сам забрел сюда, или же его кто-то притащил?.. Его знобило. Шелковая рубашка стального цвета совсем не хранила тепло, словно была соткана из стеклянных ниток. Брюки стали влажными на ягодицах, в штанины, словно змеи, вползала сырость. Но больше всего неприятностей доставляли выпачканные в глине ладони. Кабанов потер их друг о друга, но глина лишь глубже впиталась в поры. «Надо выбираться из этой помойки! – подумал он. – И сразу в полицию!»

Он с трудом представил, как будет обращаться к полицейским с просьбой. Кабанов давно уже ничего ни у кого не просил. Последние годы он только требовал и приказывал. Менеджеры и рабочие боялись его, как когда-то боялись его отца. Но отец только молча бил, а Кабанов не бил, но орал, и орал так, что у них кровь застывала в жилах. Полицию Кабанов наследственно ненавидел, но с блюстителями порядка вел себя почтительно – в генах цепко сидел страх перед людьми в погонах. Как им объяснить, что с ним случилось? Они первым делом потребуют у него документы, а документы остались в машине. Начнут выяснять его личность, гонять из кабинета в кабинет… А он будет покорно ходить по коридорам в своих влажных штанах и с грязными руками. Руки надо помыть немедленно! И вычистить ногти – сколько там грязи, инфекции и заразы!