Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

9 января. После вчерашнего дождя наступило холодное морозное утро, и когда в четверть восьмого мы сели верхом, земля белела от инея. Наш путь на юго-восток был направлен так, что ветер дул нам в спины, а солнце светило в лица, и вскоре мы приятно согрелись. Несколько часов пути сперва по равнине с начисто выщипанной травой, затем через сухой хор вновь привели нас к реке, напротив тростниковых домов и чёрных палаток большого становища арабов-мунтефиков. Всякий, кто слышал или читал о здешних странах, должен знать, что мунтефики — одно из самых больших и могущественных племён этой части Аравии. Первоначально оно состояло из двух основных родов — аджвад и бени-малик, которые оба, в свою очередь, происходят от весьма древнего племени захтан, чьи летние кочевья, по-видимому, почти совпадали с землями современного племени, простираясь от Гуррафа до Васита в Нижней Халдее по левую сторону и от Семавы до Сук-эш-Шуюха по правому берегу Евфрата. Вражда между этими двумя ветвями, вызванная главным образом спором о пастбищах, привела к кровавой катастрофе в Вади-эн-Ниса, или Долине женщин, о которой я рассказал вам в другом письме. Около двухсот лет после хиджры аджвады были подчинены соперниками и поставлены в вассальную зависимость, после чего соединились с ними, и тогда племя впервые приняло название «мунтефик», то есть «объединённые».

Долгое время мунтефики черпали денежные средства исключительно из доходов от собственных земель, но около 1744 года получили право господства и взимания податей с небольшой области выше и ниже Сук-эш-Шуюха, уплачивая при этом установленную сумму в султанскую казну. Однако один из их шейхов, Саадун, счёл нужным отказаться от уплаты этой дани и двинулся во враждебном намерении на Басру. Он был застигнут врасплох Сулейманом, офицером-мамлюком паши, прозванным Абу-Лейла, или «Сын Ночи», за быстроту передвижений, его войско было истреблено, а он сам убит; на поле битвы из голов погибших были сложены минареты. Но победитель проявил великодушие к семье побеждённого, и мунтефики снова подняли головы из бездны несчастья. Пользуясь беспорядками в пашалыке и угрозами со стороны соседних государств, шейхи мунтефиков, особенно шейх Хамид-эт-Тамир, сумели чрезвычайно усилить свою власть и присвоили всю страну от устья Шатт-эль-Араба до Семавы, отражая неоднократные попытки сменявших друг друга пашей вернуть утраченные владения. Наконец покойный паша Дауд посредством интриг побудил Аджиля, племянника Хамида, восстать против дяди и возвёл его в звание вождя племени. Ему удалось также захватить самого Хамида и его брата Хашида, чем он ещё раз сокрушил могущество мунтефиков и привёл их к сравнительному повиновению, в котором они остаются до сих пор. Они по-прежнему занимают берега реки от Семавы до Басры, простираясь к югу и западу далеко в пустыню, от Шагры до долины Хараир, лежащей западнее Семавы, и так далее, владея также всей землёй между Хаем и Курной и некоторыми областями западнее первого. Точные сведения о нынешней численности племени и зависимых от него родов получить трудно, поскольку ревность или невежество порождают столь противоречивые сообщения, что доверять услышанному невозможно. Однако имеются веские основания считать, что они насчитывают не менее двадцати или тридцати тысяч семейств. По обязательствам перед правительством в случае необходимости они должны выставлять двенадцать тысяч всадников, чего никогда не делают, и говорят, что без особого труда они смогли бы собрать почти вдвое больше.

Со времени падения Дауда-паши они вновь приобрели такое влияние на слабое багдадское правительство, что снова завладели лучшими и плодороднейшими областями страны, ничего за них не платя; однако эти приобретения быстро вызывают неизбежные последствия подобного обладания: новые хозяева обнаруживают, что вынуждены жить на своих землях и охранять их, а значит, делают первый шаг от кочевого образа жизни к оседлому, от чисто скотоводческого народа к земледельческому. Вместо того чтобы переходить с места на место, мунтефики теперь собираются и подолгу остаются внутри указанных мной границ, обычно близ рек, возделывая обширные пространства и насаждая по берегам финиковые рощи. Тем не менее арабское предубеждение против оседлой жизни ещё столь сильно, что только самые низшие и наименее уважаемые ветви или отдельные члены племени снисходят до положения феллахов, то есть земледельцев, работающих собственными руками; остальные продолжают жить в палатках, перемещаясь по ограниченному пространству и отправляя свои стада пастись на обширных землях, при нынешних обстоятельствах непригодных для обработки, но в древности подобных саду.

И всё же эти гордые кочевники, настоящие владельцы земли, презирая труд собственными руками, не только снисходят до пользования удобствами, доставляемыми земледелием, но и выжимают их из крепостных до последней степени. Они заставляют феллахов тяжело работать на себя, либо каждый мелкий шейх или глава семейства отдаёт земледельцам в аренду выделенные ему участки земли, выжимая возможно более высокую плату и требуя всяких дополнительных выгод, какие только удастся получить, тогда как сам странствует в своё удовольствие, наслаждаясь любимым праздным существованием. Следствием всего этого рано или поздно должна стать полная перемена нравов и положения этих арабов. Со временем они непременно превратятся целиком и полностью в земледельцев. Управление пашалыком не может вечно оставаться таким слабым, бессильным и вместе с тем деспотическим, как сейчас. Либо оно улучшится, либо страна перейдёт в другие руки, которые заставят мунтефиков и прочих арабов покинуть незаконно захваченные владения или стать настоящими подданными, признающими верховную власть и платящими надлежащую дань за землю, которую им позволят сохранить. Они будут уже слишком привязаны к приобретённым удобствам, чтобы отказаться от них ради жизни, от которой постепенно отходили; борьба или жертва должна разрешить этот вопрос, и они превратятся в мирных земледельцев и фермеров.

В сущности, даже если бы турецкая система управления осталась совершенно неизменной, подобный исход всё равно был бы необходим. Неджд, как называют внутреннюю Аравию, кишит другими племенами, столь же сильными, как мунтефики, но ещё не изнеженными, подобно им, сравнительными удобствами и отвыканием от деятельной борьбы. Когда-нибудь эти племена хлынут из своих пустынь, как некогда скифские орды хлынули на цивилизованную Европу или как совсем недавно в этих местах поступили джербоа и анейза, и, стеснив племена Евфрата, вынудят их сосредоточиться на землях, пригодных к обработке, рассчитывая на помощь правительства для их удержания, тогда как отдалённые пастбища попадут в руки новых пришельцев. Такие сменявшие друг друга волны действительно появлялись постоянно и подтверждают доводы разума и аналогии свидетельством опыта и примеров прошлого; однако это печальная и удручающая перспектива, жалкая участь для прекраснейшей части Средней Азии, и, несомненно, следует горячо и искренне надеяться, что вскоре произойдёт какой-нибудь благотворный переворот, возвращающий благоденствие Месопотамии и Халдее и заставляющий сад этого древнего рая вновь расцвести.

Теперь нам предстояло увидеть часть мунтефиков на одной из ступеней этого переходного состояния. Восточный берег реки на многие и многие мили был покрыт небольшими домами из расщеплённого тростника, совсем как у маданов, но большими по размеру и построенными тщательнее, с оградами из того же материала. Многие из этих домов были воздвигнуты действительно со вкусом, имели длинные сводчатые крыши и нечто вроде башенки по углам, что придавало им вид маленьких готических церквей. Способ постройки довольно прост. Берут высокие тростниковые стебли, достигающие, быть может, пятнадцати или двадцати футов, связывают их пучками с помощью гибких прутьев или верёвок, сплетённых из того же тростника, и втыкают в землю, словно столбы, двумя рядами на должном расстоянии друг от друга; затем тонкие концы сгибают, пока не встретятся концы противоположных пучков каждого ряда, после чего связывают их другими, более тонкими связками, укладываемыми вдоль постройки и привязываемыми к каждому столбу и к крыше. Этот каркас с боков и сверху покрывают циновками из того же расщеплённого тростника, украшенными аккуратным решётчатым плетением, сообразно фантазии и умению мастера. Можно было бы подумать, что столь лёгкие постройки плохо способны противостоять бурям и дождям; однако мне говорили, что они справляются с этим весьма успешно, и уж во всяком случае удобнее палаток. Но какое притворство — предпочитать эти хлипкие сооружения более прочным глинобитным хижинам и домам, в которых живут деревенские крестьяне! И всё лишь потому, что первые будто бы временные и, следовательно, означают меньшее отступление от скитальческих привычек настоящего бедуина. Среди тростниковых хижин я, правда, видел несколько домов из глины, но мне объяснили, что это лишь амбары, принадлежащие шейхам и некоторым торговцам, где хранят вещи на случай пожара, — ещё один признак приближающейся оседлости, которым не следует пренебрегать в общей картине.

В этом месте, называемом Куте, или «крепость», по развалинам старого укрепления поблизости, и Шуюх, поскольку здесь жили шейхи, собралась большая часть ближайшего рода и родственников шейха Иссы, вождя племени, и здесь же обитали его дяди, братья и двоюродные и более дальние родственники — все величаемые шейхами по учтивости, числом, как мне говорили, сто сорок или сто пятьдесят. Каждый из них получает земельный участок большего или меньшего размера соответственно положению и благосклонности к нему, который либо обрабатывает за собственный счёт, либо сдаёт феллахам. Доходами от него они живут и содержат, кроме собственных семейств, множество приверженцев, каждый из которых имеет ещё какое-то имущество в виде овец и другого скота.

Главную статью расходов арабского вождя составляет, собственно, ежедневное потребление пищи. Большинство из них, по мере своих средств, устраивают вечернюю трапезу для людей, особенно привязанных к их особе, и, сколько бы кушаний ни ставили на стол, никогда не бывает недостатка во ртах, готовых их съесть. Так, покойный шейх Аджиль, по рассказам, ежедневно резал для стола от двенадцати до четырнадцати овец, а расходы риса и прочей пищи были соответствующими. Кроме того, если у него бывал гость, которого он желал особенно почтить, он по обыкновению закалывал к пиру верблюда.

Нынешний шейх не столь щедр, и у меня есть основания подозревать, что эти пышные рассказы об обильных пиршествах значительно преувеличены; однако некоторые подобные расходы совершенно необходимы для сохранения популярности арабского вождя, и каждый из мелких шейхов по мере возможности старается не отставать от старших. Что касается остальных их расходов, они немногочисленны и незначительны. В отличие от турок они не расточают больших сумм на одежду и украшения своих женщин. Даже жён шейхов можно видеть в простой синей или клетчатой материи, усердно занятых варкой обеда или выпечкой хлеба к вечерней трапезе, с головами, обёрнутыми двумя или тремя хлопчатобумажными либо шёлковыми платками; а что до украшений, то большая золотая филигранная пуговица в носу, несколько монет и бус, нанизанных на шею и вплетённых в волосы, быть может, грубые серьги, серебряные браслеты на руках и ногах да ещё какие-нибудь недорогие безделушки, насколько я смог выяснить, исчерпывают всю совокупность драгоценностей арабской дамы.

На самих себя они тратят не больше. Меховой кюрк, или куртка, более тонкий шёлковый либо алый суконный халат, лучшая аба или головной убор с небольшим золотым шитьём — вот и всё, что отличает их от зависимых людей. Они держат соколов и борзых, но расходы на этих животных должны быть ничтожны; что же касается лошадей, вернее кобылиц, поскольку других они почти никогда не седлают, то они приносят немалую прибыль, ибо всё мужское потомство продают, удовлетворяя спрос соседних стран. С кобылицами они расстаются крайне редко, и вовсе не будет преувеличением сказать, что любимую кобылицу они ценят гораздо выше самой любимой жены: одну, если она утрачена, можно заменить, а другую — нет, и некоторые из ожесточённейших межплеменных распрей у арабов возникли вследствие кражи кобылицы.

Когда мы приблизились к этому временному городу, который, как мы узнали, всего через несколько дней должны были оставить ради новой стоянки, нам с некоторым трудом удалось раздобыть лодку, и мы послали человека на другую сторону уведомить шейха о нашем прибытии и выяснить, как нам действовать дальше. Вскоре нам передали то, о чём уже ходили слухи: шейх Исса отсутствовал, поскольку вместе с группой соплеменников занимался починкой суда, или плотины, которая удерживает воды Евфрата от разлива по стране; однако на следующий день его ожидали в Сук-эш-Шуюхе, поэтому нам следовало немедленно отправиться туда для встречи с ним, а пока назначенный человек готов был снабдить нас всем необходимым.

Чтобы объяснить это довольно необычное занятие шейхов, должен сообщить вам, что среди условий землевладения, на которых мунтефики обладают Шамиеком, или западным берегом Евфрата, имеется обязанность постоянно содержать в достаточной исправности дамбы от Семавы до Басры по обоим берегам, сдерживающие воды реки и не позволяющие им разливаться и опустошать страну; и поскольку от этих дамб зависит сохранность их собственных посевов, в течение нескольких лет они исполняли эту обязанность. Однако великое наводнение 1830–1831 годов не только подняло воду выше дамб, но и унесло большую часть дамб, так что земля за речным берегом вплоть до Басры превратилась в болото; и этот город, прежде славившийся здоровым климатом, с тех пор стал столь же известен болезнями из-за испарений, поднимающихся от стоячих вод. Ради собственных интересов племя постепенно восстанавливает эти плотины, но, как я полагаю, делает это весьма неудовлетворительно, вследствие чего они постоянно повреждаются. Починкой одной из них близ Курны шейх Исса и занимался уже некоторое время; что же касается его возвращения, то мы настолько привыкли к арабской лживости и негостеприимству, что подозревали, будто слух о его скором возвращении был сочинён шейхом Бандером, его братом и заместителем, лишь затем, чтобы отослать нас прочь и избавиться от расходов по нашему содержанию; однако делать было нечего: нас направили в Сук-эш-Шуюх, где, как уверяли, для нас приготовят дом и всё необходимое, и мы снова навьючили животных, уже привязанных в финиковой роще, и направились верхом в Сук-эш-Шуюх.

ПИСЬМО V.

Сук-эш-Шуюх. — Его базары. — Трудности с поиском жилья. — Торговля в городе. — Персидский приятель. — Способ кормить гостей за чужой счёт. — Торговля и её влияние. — Один примечательный человек. — Вымогательство. — Шатёр шейха. — Собрание и внешний вид присутствующих. — Его беседа и кофе. — Он оставляет нас в затруднении. — Мы лишаемся спутника. — Красоты Сук-эш-Шуюха. — Мы следуем за шейхом в Кут. — Размышления о нашем обратном пути. — Цена обещаний шейха. — Второе свидание с его высочеством. — Происходившее на нём. — Подарок шейха. — Мы начинаем обратный путь. — Двоюродный брат шейха. — Судьба подарков его высочества.

Город, или, вернее, большая деревня Сук-эш-Шуюх, название которой означает «Рынок шейхов», поскольку здесь находится главный торговый центр страны мунтафиков, расположен всего в двух часах пути, или приблизительно в восьми милях, вниз по реке от Кута. Берега на всём протяжении нашего пути и далеко за его пределами были окаймлены финиковыми рощами, большей частью приходившими в запустение, и представляли почти непрерывную череду развалин стен прежних деревень, среди которых встречалось несколько квадратных оград из сырцовой глины, заключавших в себе хижины арабов-феллахов. Земля была изрезана грубыми водоотводными канавами, заменившими великолепную древнюю оросительную систему и весьма досаждающими путнику. Как мне говорили, весь берег Евфрата, нередко по обеим сторонам, от Семавы до Басры, обнаруживает такие свидетельства былой густоты населения и возделанности земли вперемежку с неуклюжими, жалкими попытками феллахов-мунтафиков, а среди них во множестве разбросаны деревушки из тростника и арабские стоянки. Какой страной стала бы эта земля при разумном и прочном правлении!

Сам Сук-эш-Шуюх представляет собой довольно большой город, окружённый стеной, где некогда проживало, вероятно, шесть или семь сотен семейств. Издали он выглядит довольно опрятным и привлекательным, утопая в густых финиковых рощах, между которыми его дома представляются с выгодной стороны; но при ближайшем рассмотрении обман обнаруживается. Он почти целиком состоит из разрушенных домов, среди которых лишь немногие ещё обитаемые приютили уцелевших после чумы, недавно опустошившей Багдад и не пощадившей мунтафиков. Из всех человеческих поселений, которые я видел, это, по моему убеждению, самое грязное и отвратительное. Пройти по его улицам, ничем не запачкавшись, было почти невозможно; а зловоние мясных лавок делало приближение к ним непосильным для цивилизованного носа. Базар был довольно обширен, но торговых лавок на нём было немного. В большинстве лавок продавались предметы, предназначенные исключительно для арабов: копья, кинжалы, мечи и щиты, сёдла, абы, верёвки для палаток и тому подобное. Бакалейщиков и торговцев снадобьями было множество: в изобилии встречались головы белого сахара, кофе и грубые пряности, равно как обычный коричневый сахар из Индии, финики, мыло и прочее, и прочее; но я напрасно искал фарфоровую или глиняную чашку взамен наших разбитых чайных чашек; и, что ещё удивительнее, во всём городе нельзя было достать ни одного горшка для приготовления пищи, ни глиняного, ни медного.

Когда мы приблизились к этому торговому центру, пробравшись через целую вереницу зловонных луж, проводник, присланный нам шейхом Бундером, приказал остановиться, пока он не подыщет нам пристанище. Сначала, по-видимому, его поиски не имели успеха, ибо вскоре он снова появился из ворот в сопровождении нескольких арабов в тюрбанах, похожих на турок, и между ними завязался чрезвычайно громкий разговор с множеством жестов, совершенно по-арабски. В результате нас повели не в город, а во двор, огороженный тростниковым забором, где стоял тростниковый дом, причём всё находилось в столь скотском состоянии, что мы тотчас покинули это место в негодовании и предложили разбить лагерь снаружи. Но это, полагаю, не соответствовало ни их представлениям о гостеприимстве, ни полученным приказаниям; они решительно воспротивились нашему намерению и повели нас, словно вереницу диких гусей, в город. Однако и там поиски, казалось, не увенчались успехом, и мы простояли ещё четверть часа, разглядывая окружающих и служа предметом их любопытства, пока кому-то из нас не пришло в голову спросить, нет ли здесь караван-сарая. Эта мысль поразила всех как блестящая, и нас поспешно повели в караван-сарай; но увы их добрым намерениям, какое же это оказалось место! Длинный тёмный проход, вдоль которого располагались ещё более тёмные каморки, большей частью занятые купцами, сидевшими в них целыми днями. Нам предложили освободить одну такую каморку; но с тем же успехом мы могли расположиться посреди самого базара, и потому решили, будь что будет, воспользоваться собственной палаткой и установить её в самом подходящем месте, какое удастся найти.

Увидев нашу решимость, они попросили следовать за ними к месту, которое называли наилучшим, и мы со всеми пожитками покорно поплелись за нашими предводителями вокруг всего города, к берегу реки, где увидели довольно любопытное использование земли. Повсюду возвышались предметы, похожие на большие кучи циновок, шести-семи футов высотой и пятнадцати-двадцати футов шириной. Как нам объяснили, это были главным образом склады товаров: сахара, фиников, зерна и прочего, выгруженных с лодок, торговавших между этим городом и Басрой. Некоторые из них служили жилищами — лачугами, в которых люди временно обитали, теснясь вместе во время торговых дел. Имелись также навесы и огороженные места, где продавали и складывали тростник и прочий товар; а у самого берега, до верхнего края которого почти поднялась вода, стояли четырнадцать или пятнадцать больших лодок, недавно прибывших из Басры или собиравшихся обратно с грузом местных продуктов. Торговля здесь действительно весьма значительна; удивительно, какое количество сахара, кофе, лекарственных товаров, индиго и всяческих индийских изделий поднимается вверх по Евфрату, несмотря на опасности и поборы; многие товары, в том числе хна, индиго, сахар и другие, доходят даже до Дамаска. Здесь и в самом деле ощущалось некоторое оживление. Одной из важнейших статей басрийской торговли являются финики, и продавались они по весьма низкой цене. Их упаковывали в мешки, а вернее в циновки, каждая из которых вмещала, по моему разумению, около ста фунтов, и продавали по шиллингу — шиллингу и трём пенсам за штуку.