Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

По этим болотам мы несколько часов пробирались кружным и весьма извилистым путём, пока наконец, пересекши необычную гряду песчаных холмиков, тянувшуюся поперёк нашего направления, не спустились в очень большой хор, вовсе не возделанный, но покрытый тростником и пучками высокой грубой травы, значительная часть которой уже была выжжена, чтобы содействовать раннему появлению молодой пастбищной зелени. Дым этих пожаров виднелся со всех сторон. Для людей, не знакомых с местностью, он способен не только обмануть надежды, но и создать опасность, ибо его принимают за дым близлежащих арабских стоянок. В самом деле, ничто так не обманывает глаз относительно расстояния, как дым днём или огонь ночью. Можно видеть дым, до которого три дня пути, а по мере приближения всё кажется, будто он совсем рядом. Люди, знакомые с этой обманчивостью, определяют близость дыма по тому, различимо ли его клубящееся движение вверх.

Хор, до которого мы теперь добрались, был отведён исключительно под выпас буйволов — животных, обожающих грязь и воду и содержащихся здесь громадными стадами особой породой арабов, хорошо известной по берегам реки под именем маданов. Они ведут оседлый образ жизни, не кочуя подобно другим арабам; существуют за счёт своих буйволов, которые вместе с немногими овцами и коровами составляют всё их имущество, и живут в хижинах из расщеплённого тростника вместе с животными, обеспечивающими их пропитание и которых они сами едва превосходят умственными способностями. Именно из-за всем известной грубости и жестокости их обычаев другие арабские племена называют их «маданами», то есть невежественными, от двух арабских слов, означающих «не мудрый». Они также пользуются славой самых закоренелых воров во всей стране и, вероятно, ничуть не уступают соседям в искусстве мелкого воровства; но сказать, что они их превосходят, значит, подозреваю я, зайти слишком далеко и допустить грубую несправедливость по отношению к нации в целом, ибо, признаюсь, при всей их дикости и грубости я не заметил столь уж большой разницы между ними и другими племенами.

Вначале они встретили нас довольно угрюмо, но после нескольких пояснений всё пошло вполне гладко. Они не претендовали на то, чтобы угощать нас, равно как и мы не намеревались считать себя их гостями; зато они предоставили необходимое по довольно сносным ценам и помогли нам достать воду, дрова и прочее; кроме того, они поручились за сохранность нашего скота, обязавшись сами стеречь его, с тем условием, что эту услугу учтут в подарке, который они получат при нашем отъезде.

Что касается самих маданов и их жилищ, то они, несомненно, представляли любопытное зрелище. Последние напоминали большие клетки из тростника, расщеплённого наподобие ротанговых прутьев, совершенно не защищавшие от непогоды, причём мне показалось, что самые большие из них не превышали восьми или десяти футов в длину и шести или восьми в ширину. О разделении помещений для мужчин и женщин здесь, по-видимому, даже не помышляли: молодые буйволы тоже распоряжались этими хрупкими постройками как своими собственными, и я даже не уверен, что взрослым животным вовсе запрещалось в них входить. Каждая хижина была окружена небольшим пространством, ограждённым плетнём из расщеплённого тростника и стенками из хвороста, служившего одновременно защитой и топливом. В самом деле, издали почти ничего нельзя было различить, кроме груд хвороста и колючек высотой до семи футов; и даже неприятелю было бы нелегко безнаказанно справиться с подобной защитой, если бы ему запретили пользоваться огнём. Одна искра, однако, казалось бы, должна была превратить всё в пламя, и удивительно, что подобные несчастья не происходят чаще, ибо внутри оград и между ними каждое утро и каждый вечер горит множество костров из того же самого материала.

Любопытно было смотреть, как огромные стада этих громадных буйволов вечером возвращались домой и каждый без всякого понукания или принуждения направлялся прямо к хижине своего хозяина, и вы можете представить, в каком виде оказывались хижины и ограды благодаря таким жильцам. Действительно, вся равнина вокруг лагеря находилась в состоянии грязи и нечистоты, не уступавшем навозным кучам на фермерском дворе у нас дома. Люди, выходившие из этих логовищ мерзости при нашем приближении, имели, несомненно, настолько жалкий и низкий облик, какой только можно вообразить. Многие взрослые едва были одеты, множество детей бегало совершенно нагими, а что касается их матерей, то мне поистине недостаёт слов, чтобы передать их свирепый вид. И всё же мне удалось расположить к себе одну из этих медведиц, подарив несколько медных монет двум её медвежатам, которые поначалу с криком убежали от меня, и я действительно думаю, что этот весьма скромный дар немало содействовал нашему последующему доброму приёму, ибо женщина живо принялась доставать молоко и другие припасы, и я слышал, как быстро и много она болтала о нас с мужчинами; однако это навлекло на меня целое полчище просителей о таких же милостях, которые поднимали своих голых кричащих детёнышей, стараясь привлечь моё внимание и получить долю моих монет.

О мужчинах, однако, должен сказать, что многие из них имели не меньше оснований претендовать на пристойный внешний вид, чем арабы небольших лагерей и племён, встречавшихся нам прежде, особенно среди феллахов, или земледельческих племён.

Неудивительно, что эти дикари, никогда не видевшие чужестранцев нашего облика, были чрезвычайно поражены оружием и принадлежностями, которые мы им показывали; но несколько любопытно было обнаружить, что наибольшее восхищение вызвали мой альбом и карандаш, вынутые, чтобы зарисовать некоторые их необычные фигуры, вероятно, потому, что они с удивительной быстротой до некоторой степени поняли назначение этих предметов; и когда они его поняли, было поистине забавно видеть, как они сперва подходили, желая, чтобы я написал их портреты, а затем, словно кокетливые дети, прятали лица и убегали либо толкали вперёд своих приятелей, подставляя их, как они, по-видимому, полагали, под какую-то неприятность. Чтобы довершить их изумление, я достал одну из своих прометеевых спичек и зажёг её ударом ножа о рукоять пистолета. Они тесно окружали меня, но этот подвиг заставил их мгновенно разбежаться, а существо, оказавшееся прямо напротив вспышки пламени, отшатнулось, словно в него выстрелили; затем все снова бросились вперёд и принялись смотреть на ярко горевшую бумагу так, будто она воспламенилась чудесным образом.

Не должен забыть упомянуть, что сегодня мы миновали несколько значительных древних городищ, отмеченных обычными холмами из обломков кирпичей, стекла и глиняной посуды, а на некотором расстоянии — очень большие и обширные остатки места, называемого арабами Йоха, или Джоха; кроме того, неподалёку от лагеря находились ещё несколько развалин, каждые под каким-нибудь незначительным названием, которые, по преданию, все принадлежали одному большому древнему городу, а некоторые другие имели явно магометанское происхождение. Мы видели холмы Сункеры, расположенные приблизительно к юго-западу от нас. Говорили, что Ворха (древняя Орхоэ, о которой речь пойдёт впоследствии) лежит к северо-западу, примерно в одном дне пути.

7 января. Мы поднялись и уже сидели верхом в половине восьмого, успев перед тем позавтракать. Местные жители теснились вокруг нас, пока мы ели, окружив нас, как выразился один из моих людей, «словно оправа охватывает драгоценный камень», и спокойно приняли мой подарок, не выказывая ни особенного удовольствия, ни недовольства. Путь шёл на юго-юго-запад через болота, и после двух часов езды мы столкнулись с препятствием, доставившим столько затруднений и задержек, что оно едва не заставило нас вовсе отказаться от движения в этом направлении. Это был водоток шириной около тридцати или сорока ярдов и, по виду, весьма глубокий, известный местным жителям под именем Шатт-эль-Кар; нам сообщили, что он берёт начало в местности приблизительно в двух днях пути на северо-запад и впадает в болота, питаемые рекой Хай. Позднее мы узнали, что он сообщается даже с Евфратом, вероятно близ Семавы, и что в прежние времена по нему проходили торговые лодки. Теперь он оказался для нас серьёзным камнем преткновения, ибо ни одной лодки раздобыть не удалось, а в том месте, где мы к нему подошли, он был слишком глубок для брода. Некоторое время мы двигались вдоль его берега под руководством двух арабов-маданов, чьи услуги наши упрямые проводники на этот раз, убедившись в собственном невежестве, снизошли принять, пока не достигли места, которое те объявили пригодным для переправы; но когда один из арабов, раздевшись для этого догола, испытал брод, оказалось, что вода доходит ему до подмышек и, следовательно, слишком глубока для навьюченных мулов. Арабы объяснили неудачу внезапным подъёмом воды в реках, о котором они не знали, поскольку всего два дня назад, уверяли они нас, вода не доходила им и до колен. К тому же уровень быстро повышался, в чём мы сами могли убедиться, стоя на берегу.

Было ясно, что нельзя терять ни минуты; но что, в конце концов, нам оставалось делать и как переправить поклажу? С этим вопросом мы обратились к проводникам. «Эти двое перенесут её на головах», — последовал ответ; однако ни они сами, ни маданы не сделали ни одного шага, чтобы приступить к делу. Потом, как водится, началось долгое и шумное совещание и ещё одна попытка переправиться верхом, чтобы выяснить, можно ли перевезти багаж на лошадях; но опыт показал лишь то, что даже у самого высокого моего туркменского коня спина не оставалась сухой, и мы вновь оказались в тупике. Само по себе препятствие было не столь грозным, сколь опасение, что, принимая во внимание характер страны, это может оказаться лишь первым в целой цепи подобных и ещё менее преодолимых препятствий; однако проводники уверяли нас, что это самое трудное из всего, с чем придётся столкнуться до переправы через сам Евфрат, и я велел им не терять времени, послать за людьми в ближайшую деревню маданов и нанять столько работников, сколько потребуется, чтобы без промедления переправить весь багаж. Предложение платы произвело волшебное действие: «Ого! — воскликнули проводники. — Если дело за платой, бисмиллах! Мы сами готовы и рады работать и мигом переправим вещи!» И тотчас двое наших проводников, двое маданов и ещё двое из нашего общества разделись догола, схватили поклажу и принялись переходить воду вброд, неся вещи на головах; но в холодный день занятие оказалось столь неприятным, что двое добровольцев отказались продолжать уже после двух переходов, а остальные скоро выбились из сил, ибо нам пришлось разделить все большие тюки на мелкие свёртки, достаточно лёгкие для переноски, и таким же способом перевезти каждое седло и каждое вьючное седло с двадцати лошадей и мулов нашего отряда, так что я уже думал, что дело никогда не кончится, и действительно, все работники прекратили работу, когда на берегу ещё оставалось семь вьюков. Однако некоторыми увещеваниями и известной твёрдостью нам удалось довести неприятное предприятие до конца, и наконец я увидел на противоположном берегу всё наше имущество. Крайне счастливо, что день был сравнительно тёплым по отношению к предыдущим, ибо будь иначе, не думаю, чтобы переправа нам вообще удалась. Что до нас самих, то, несмотря на холод, нам также пришлось раздеться до рубашек, чтобы иметь возможность при необходимости пуститься вплавь, и рискнуть искупаться вместе с лошадьми; однако и мы добрались без происшествий и через два с половиной часа имели удовольствие возобновить путь, наградив на месте всех наших водоносов-перевозчиков за труды.

Мы снова направились через хоры, быстро наполнявшиеся водой от подъёма только что пересечённой реки; но наконец достигли песчаной гряды, по которой довольно долго ехали с удобством. Около двух часов мы миновали лагерь арабского племени уль-дур, но наши проводники твёрдо вознамерились остановиться у другого племени, называемого бени-осман («дети Османа»), с которым мы тоже повстречались, однако слишком рано для ночлега; поэтому мне с некоторым трудом удалось уговорить их двигаться дальше в надежде достигнуть Евфрата и договориться о переправе на следующее утро.

Вся здешняя страна была покрыта овечьими стадами и прочим скотом арабов, палатки которых стояли разбросанными группами по две или три; при каждом маленьком лагере нам приходилось вступать в новую борьбу с проводниками, думавшими только о том, как обеспечить себе хороший ужин, получить который, если мы продолжим таким образом двигаться дальше, они уже начинали отчаиваться. Наконец около заката мы вновь были вынуждены укрыться среди небольшой группы хижин маданов, расположенных на высоком берегу, между речным руслом с одной стороны и большим хором с другой, к величайшему неудовольствию наших арабских спутников, которые знали, что у этих людей нельзя ничего получить без денег, тогда как среди других племён им обеспечены были обильный ужин для себя и вдоволь корма для лошадей даром.

Этот обычай жить на чужой счёт, непонятный арабам-маданам, приводит к тому, что приближения бедуинов, или кочевых арабов, сильно опасаются, и нам не без труда удалось добиться, чтобы обитатели хижин нас впустили или хотя бы ответили; однако, поскольку проводники, сопровождавшие нас на предыдущем этапе, были маданами, они дали о нас столь хороший отзыв, что мы получили всяческую помощь и всё необходимое за деньги. Чтобы вернуть доброе расположение нашим собственным проводникам, я распорядился предоставить им за мой счёт достаточное количество всех припасов, и дела снова пошли гладко. Правда, мяса достать было невозможно, ибо у жителей не было овец. Мне предлагали телёнка приблизительно годовалого возраста, которого можно было купить за три шиллинга и восемь пенсов, но употребить его в пищу у нас не было возможности.

8 января. Утро выдалось туманным и холодным; вспышки молний на востоке минувшей ночью предвещали дождь или снег в персидских горах, и дурные намерения погоды, по-видимому, грозили сегодня обрушиться на нас хорошим ливнем. Однако небо прояснилось, когда мы приступили к серьёзному делу переправы через Евфрат, на берегу которого теперь стоял наш лагерь. Здесь река была шире, чем в большинстве других мест, хотя её ширина неровно менялась из-за заводей и водоворотов: местами она раздавалась до ста пятидесяти ярдов, а затем сжимала течение вдвое уже. Накануне вечером мы условились с хозяином, что он предоставит лодку для перевоза поклажи; лошадям же поневоле предстояло испытать счастье вплавь; однако первоначально предложенное нам судёнышко было всего лишь маленьким челноком, совершенно не годившимся для работы, и нам не хватило бы целого дня, чтобы переправить на нём один только багаж. Но волшебное слово «бакшиш» (подарок) добыло обещание большего судна; мы проследовали с хозяином несколько миль вниз по реке и обрадовались, увидев порядочную лодку, спрятанную в заводи, соединявшей реку с хором. Лодка была изготовлена из довольно грубого плетения, прибитого к нескольким более прочным брусьям, и снаружи обмазана слоем битума толщиной около двух дюймов; однако она вмещала двадцать человек и быстро доставила наши вещи на противоположный берег. Переправа лошадей была делом куда более тревожным, ибо ни одна из моих не привыкла к воде, и когда их принуждали входить в реку, они пятились и вставали на дыбы, словно необъезженные жеребята. В подобных случаях поступают так: загоняют в воду столько лошадей, сколько лодка способна буксировать через реку. В лодке садится по одному человеку на каждую лошадь, чтобы поддерживать её голову над водой; затем все вместе отчаливают, и лошади, потеряв дно, принимаются плыть и, если держат верное направление, скорее помогают движению лодки к противоположному берегу, чем мешают ему. Вся операция требует большой ловкости, поскольку, если не заставить всех лошадей двигаться одновременно и охотно входить в воду, лодка не сможет отчалить, а остальные будут впустую брыкаться и барахтаться. С другой стороны, если одна или несколько лошадей, оказавшись на плаву, возьмут неверное направление, почти наверняка они потянут лодку вниз по течению или обратно к берегу, и если лодочники и люди, придерживающие лошадей, не сохранят полного самообладания, лодка может перевернуться, а лошади запутаться, задохнуться и утонуть. Далее, когда все благополучно окажутся на воде, правильное удерживание головы животного требует немалого искусства, ибо, если поднять её слишком высоко, лошадь не сможет плыть и иногда переворачивается, ломая себе шею, а если держать слишком низко, она может наглотаться воды и при долгой переправе задохнуться, не достигнув суши.

Если мне удалось дать вам представление о предприятии, которым мы теперь занимались, вы поймёте, что оно было довольно тревожным, а мои лошади, казалось, вознамерились заставить меня ощутить всю его тяжесть. Они брыкались, вставали на дыбы, ныряли и стремились куда угодно, только не в нужную сторону. Дважды, когда лодка уже достигала середины русла, они разворачивали её и тащили обратно, а несколько раз мне казалось, что копытами они проломят ей борт. Однако терпение и настойчивость, как это обыкновенно бывает, восторжествовали; арабы оказались особенно полезны в этом деле, и после трёх часов тяжёлой борьбы мы с удовлетворением увидели всё, одушевлённое и неодушевлённое, целым и невредимым на противоположном берегу, без потерь и повреждений.

Около половины первого, навьючив ещё мокрых животных, мы направились почти прямо на юг по доброй твёрдой земле, усеянной кустами тамариска, к небольшому лагерю бедных арабов, расположившихся на равнине, голой как моя ладонь. Это было в стороне от истинного направления, однако нам объяснили, что такой обход необходим, дабы миновать большой хор, лежащий между нами и Арджой, или Аррией, тростниковой деревней, которая должна была стать местом нашей ночёвки. С самой переправы через реку мы замечали громадное скопление холмов с высокими развалинами, явно сложенными из кирпича, на вершине самого большого из них, и остановка в этом лагере дала нам возможность осмотреть их, которой иначе у нас не было бы. Итак, удостоверившись, что наши люди расположились возле группы арабских палаток и что всё идёт к получению необходимых припасов, мы галопом отправились осматривать развалины.

Они оказались приблизительно в трёх милях от лагеря, арабы называли их Ум-Гайер или Мугайер, и в целом это был один из самых любопытных памятников древности, какие мне доводилось видеть в этой стране. Он представлял собой большое здание четырёхугольной формы, сложенное из обожжённого в печи кирпича и выступавшее из холма мусора, несомненно образованного обломками самого строения; и у меня нет сомнений, что если удалить весь нанос, остатки здания окажутся поднимающимися из него от самой поверхности равнины. Стороны этого сооружения, имевшего форму продолговатого прямоугольника, были обращены к главным сторонам света и поднимались двумя отчётливыми ярусами на высоту не менее восьмидесяти футов над уровнем земли. Восточная и западная стороны были длиннее. Я отмерил шагами западную и северную стороны: первая вместе с обломками имела восемьдесят семь шагов. Северная сторона собственно здания, по моему подсчёту, составляла сорок семь шагов. Доктор Росс сделал то же самое, стараясь мерить исключительно прямоугольник самого строения, насколько мог определить его границы. Его шаги были очень велики, и он насчитал пятьдесят девять шагов по западной стороне и тридцать девять по северной, что, вероятно, соответствует шестидесяти и сорока ярдам. Эти цифры несколько расходятся с моими измерениями, но точности при столь беглом осмотре ожидать не приходится, и необходимо учитывать разницу не только в длине шагов, но и в суждениях, поскольку нижняя часть стен совершенно скрыта от глаз.

По своему строению эта масса в целом напоминала Бирс, но здесь не было той превосходной кирпичной кладки, которая столь замечательна в тамошней башне. Однако, подобно Бирсу, сооружение, по-видимому, было сложено сплошными четырёхугольными массивами, несколько отделёнными друг от друга и пронизанными маленькими отверстиями, назначение которых непонятно. Кирпичи, из которых оно построено, грубее и мягче, чем в центральной части Бирса; многие несут оттиски клинообразных знаков, встречающихся в постройках древнего Вавилона, а в большинстве мест кирпичи соединены толстыми слоями битума, сохранившего отпечатки плетёного тростника, который, несомненно, также прокладывали между ними. Кладка, хотя и уступающая кладке Бирса или Касра, всё же очень хороша и во многих местах прекрасно сохранилась, поскольку арабы, по-видимому, не извлекали отсюда кирпичей, как это происходило в Вавилоне. На вершине я заметил круглое отверстие диаметром около десяти футов, теперь заполненное обломками, но, возможно, уходящее в глубину здания. Не было никаких признаков разделения внутреннего пространства на комнаты и вообще чего-либо, указывающего на то, что строение предназначалось для использования или обитания людьми. Разделение на ярусы, расположенные один над другим и уменьшающиеся в размерах, подобно индийской пагоде, яснее всего различалось с северной и западной сторон, тогда как две остальные были гораздо более разрушены; но даже в первых кирпичи, открытые взгляду, были так разбиты и разъедены временем и непогодой, что невозможно было с уверенностью решить, относятся ли они к первоначальной внешней облицовке, а это ещё увеличивает неопределённость измерений. С вершины мы различили следы кирпичной стены, которая, по-видимому, образовывала ограду вокруг сооружения. Фундамент её был не слишком толст, а северная сторона составляла сто восемнадцать шагов доктора Росса, то есть не менее ста двадцати ярдов. Видны были лишь три угла, но близ юго-восточного находился довольно большой конический холм, напоминавший развалины бастиона. Однако я отнюдь не убеждён, что эта стена была построена одновременно с главным зданием. Кажущееся несоответствие их размеров и прочности, по моему мнению, указывает на более позднее и гораздо менее древнее происхождение стены; к тому же рядом виднелись остатки сооружений из упавших кирпичей, очевидно современных.

Что касается самого строения, то всё в нём и вокруг него указывает на то, что оно относится к той же эпохе и воздвигнуто с той же целью, что и Бирс близ Вавилона. Кирпичи с клинообразными письменами, битумный раствор и тростник, погребальные сосуды, несколько разбитых экземпляров которых выступали из окружавших холмов, и обломки того же хорошо известного характера — всё это не оставляет сомнения относительно времени его сооружения. Стоит заметить, что мы встретили здесь мало стекла или вовсе его не видели, зато кремня, гальки, кусочков агата и тому подобного, равно как и обломков старой меди, было в изобилии. Не было здесь и сплавленных огнём кирпичных масс, столь замечательных в Бирсе, хотя остеклованного шлака, подобного отходам кирпичной печи, имелось столько же, сколько и повсюду.

Для чего могли служить и с какой целью воздвигались эти могучие сооружения, которых в здешних странах, несомненно, существует гораздо больше, чем нам до сих пор известно, я предоставляю решать учёным исследователям древностей. Лично у меня почти нет сомнений, что все они, включая Бирс, были храмами для поклонения тогдашним богам. Если Бирс действительно является тем знаменитым храмом, который воздвиг Навуходоносор, который описан в Священном Писании и который древние историки называют храмом Бела, то едва ли можно сомневаться, что все остальные сооружения предназначались для той же цели; весьма вероятно также, что здания, первоначально бывшие халдейскими храмами, впоследствии посвящались огнепоклонству Зороастра, которое является лишь видоизменением древней сабейской религии, исповедовавшейся халдеями. Именно такое поверье и предание существует в стране относительно нескольких этих сооружений, а одно из них, находящееся близ Хумайни на Тигре и нами не виденное, местные жители называют Баб-эн-Нар, или «Врата огня».

Страна вокруг этого здания усеяна холмами, отмечающими древнее городище, особенно к юго-востоку; однако осмотреть их мы не успели, поскольку солнце уже почти село, да и они не представляли ничего более интересного, чем десятки развалин, виденных нами прежде, а один беглый взгляд не мог дать полезных результатов, поэтому мы повернули коней и галопом вернулись к лагерю.

Я забыл упомянуть, что вокруг здания мы заметили несколько больших обломков плотного чёрного камня, похожего на тот, из которого сделан хорошо известный лев из Касра в Вавилоне; судя по округлой полировке некоторых частей, они, по-видимому, принадлежали какой-то колоссальной статуе. Хорошо известно, что первые магометанские завоеватели разбивали или обезображивали всякое встреченное изображение человека либо животного, и этому обычаю следовали их преемники более поздних времён; этим можно объяснить редкость подобных произведений искусства в этой и большинстве магометанских стран.

Вернувшись к своим людям, мы обнаружили, что поселились среди таких жалких негодяев, каких нам ещё не встречалось. Они вправе презирать маданов сколько угодно, но сами эти люди, хотя и настоящие мунтефики, были ничуть не менее дикими и невежественными, чем те, и даже наполовину не столь учтивыми и гостеприимными. Они не делали даже вида, будто собираются проявлять гостеприимство, но продавали всё, что мы у них брали, по самым непомерным ценам и даже за такие деньги не могли обеспечить нас всем необходимым. Даже женщины настолько хорошо понимали цену денег и настолько завышали стоимость того, что могли за них предложить, что мне не удалось купить некоторые древние вещи и цилиндры, выставленные на продажу, хотя я предлагал за них вчетверо больше их цены.