Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

Когда я спросил нашего арабского друга, сейида Хинди, что означает всё это безрассудство, достойный человек лишь пожал плечами и отнёсся к бахвальству с заслуженным презрением; но поскольку оно вызывало совершенно бесполезную и вредную задержку, я позволил себе вмешаться и велел переводчику передать проводникам, что, если они намерены так исполнять перед нами свои обязанности, мне придётся вернуться к их шейху и сообщить о поведении сопровождающих. Эти слова, подкреплённые надлежащим выражением неудовольствия, произвели желаемое действие; наш проводник расстался со своим воинственным пылом, опустил рукава, снова надел головной убор и абу и принялся объяснять и оправдывать своё поведение длинным перечнем причин вражды к шаммарам.

На самом деле, как вы, вероятно, уже подозреваете, он ни на мгновение не собирался с ними связываться. Всё это было представлением, рассчитанным на то, чтобы внушить нам устрашающее представление о его храбрости. Если бы чужаки выказали хоть какое-нибудь намерение напасть на нас, он, вероятно, подобно прочим хвастунам, первым обратился бы в бегство. Этот случай привёл к разговору между арабами, содержание которого передал мне переводчик и который показывает, насколько важно казаться сильным и давать другим понять, что имеешь средства защитить себя. Они обсуждали наши шансы на успех, если бы нам пришлось схватиться с незнакомцами, и храбрец упорно утверждал, что мы непременно одержали бы верх. «Никакого сомнения, — сказал он, — мы наверняка ограбили бы их и забрали всё их добро. Они (тут он знаком указал на нас) перебили бы их всех до единого». «Откуда ты знаешь?» — спросил другой. «Да кто они такие, эти собаки, чтобы устоять перед ними, — последовал ответ, — разве ты когда-нибудь видел людей, вооружённых подобным образом? Разве ты когда-нибудь видел такую атиш-хане? (буквально «огненный дом», собрание огнестрельного оружия); у одного из них пистолет с четырьмя стволами, у другого — два двуствольных пистолета и двуствольное ружьё, которое никогда не промахивается; он бы застрелил каждого из них, как вчера подстрелил дикую утку» (мне посчастливилось изумить их, сбив на лету дикую утку). «Неужели ты думаешь, что он осмелился бы так сердиться на меня, если бы не знал собственной силы?» Другой согласился, и разговор на этом кончился; однако я вспомнил, что в тот момент, когда, казалось, между обеими группами ещё могла произойти стычка, этот самый проводник советовал мне никого не щадить и всадить пулю в каждого из этих людей: такое почтительное отношение было весьма полезно, и мы, разумеется, не видели причин его ослаблять.

Этот случай показывает истинный характер арабской храбрости в здешних местах: «Ex uno disce omnes» — по одному суди обо всех; они все одинаковы, хвастуны и большей частью трусы. Я вовсе не хочу утверждать, будто араб ни при каких обстоятельствах не подвергнет себя опасности; отнюдь нет. Когда кровь его достаточно разгорячится, он так же мало заботится об опасности и так же охотно рискует жизнью, как всякий другой человек; но при обычных обстоятельствах он не особенно склонен проливать ни собственную кровь, ни кровь противника. Ему недостаёт того спокойного, стойкого, действенного мужества, которое одушевляет правильно обученного европейского солдата или которое, хотя, быть может, несколько видоизменённое сложением и национальным характером, мы видим столь ярко проявляющимся в поведении наших дисциплинированных войск в Индии. Малейшая потеря обескураживает его, а самый незначительный признак решительного сопротивления заставляет отступить. Арабы страшны лишь тогда, когда обладают подавляющим численным превосходством, или когда доведены до отчаяния, подобно загнанному оленю. Дело в том, что араб, при всей своей горячности и сварливости, удерживается от пролития крови соплеменников (как я уже заметил) страхом последствий. Никто не желает вовлекать свою семью или племя во все тяготы кровной мести, да, вероятно, и не получил бы от них поддержки без достаточного повода. Таким образом, даже в самых беззаконных состояниях общества мы находим ограничения, первоначально порождённые необходимостью и впоследствии утверждённые общим согласием, столь же обязательные для его членов, хотя, быть может, не столь совершенные по принципу, как более формальные постановления цивилизованных народов, что служит неопровержимым доказательством необходимости подобных правовых уз человеческой воле и страстям.

К концу этого дня у нас с доктором Россом случилось происшествие совсем иного рода, едва не закончившееся трагически для нас обоих. Наши лошади и лошади слуг были доведены до исступления близостью кобылиц, на которых ехали арабские проводники, и, словно юные щёголи человеческого рода, готовы были ссориться друг с другом из-за благосклонности дам, которым до них не было ровно никакого дела. Среди прочих конь доктора и тот, на котором я ехал в этот день, вздумали обидеться друг на друга; когда я довольно неосторожно приблизился к первому, несмотря на повторные предупреждения, визг и фырканье с его стороны, тот внезапно попытался вцепиться зубами мне в бедро, но захватил лишь мою абу и брюки. Я резко повернул своего коня как раз в ту минуту, когда доктор потянул своего в ту же сторону, так что голова моего оказалась возле бока другого; и мой конь отплатил ему, схватив доктора за ногу с такой силой, что стащил его с седла. Освободившись таким образом от сдерживавшего его всадника, животное бросилось на моего коня с зубами и копытами, с такой яростью размахивая передними ногами, что одного предназначенного мне удара было бы вполне достаточно, между тем как мой скакун, вопреки всем моим усилиям, отвечал на нападение с избытком. Когда я пытался повернуть его и таким образом освободиться, узда порвалась; видя себя теперь совершенно бессильным, я воспользовался тем, что конь поднялся на дыбы, и соскользнул сзади, надеясь откатиться подальше от схватки; но каким-то образом попал прямо под его задние ноги, и вот мы с доктором лежали, распростёртые под двумя лягающимися, вздыбленными и кусающимися животными, образуя такую живописную группу для изображения битвы, какую только мог бы пожелать скульптор. Однако через мгновение или два животные, не обращая на нас внимания, бросились вдогонку за кобылицами, но, продолжая по пути хватать друг друга, оба повалились на землю, после чего конюхи сумели поймать и удержать их.

Тем временем я поднялся с земли, изумлённый тем, что остался невредим, и, оглянувшись, увидел, как поднимается доктор, по-видимому болезненно прихрамывая. Я испугался, что он должен быть страшно искалечен, ибо готов был поклясться, что по его телу пришлось не меньше полудюжины ударов копыт; но и он благодаря самому настоящему Провидению отделался сравнительно небольшими повреждениями. Зубы моего коня захватили и прорвали абу, халат, бриджи и нижние штаны, но до кожи не добрались. Одно из копыт, однако, ударило его по руке и голове, сильно ушибив один палец и нанеся по голове косой удар, который мог бы иметь весьма серьёзные последствия, не будь она хорошо защищена арабским головным убором; однако феска, платок и прочее надёжно его предохранили, и, хотя в течение суток он испытывал боль и некоторое помрачение, происшествие не имело иных дурных последствий, кроме того, что правая рука оставалась бесполезной целую неделю. И всё же мы не могли не задуматься на мгновение о том, в каком положении оказались бы в этой обширной пустыне, далеко от всякой помощи, не имея даже капли воды, если бы один из нас получил тяжёлое увечье или если бы в схватке сломали руку либо ногу; однако путешественнику, как и солдату, не следует думать о подобных случайностях и предвосхищать их, кроме как признавая их неотъемлемой частью своего занятия; ему остаётся лишь уповать на Провидение, которое защищает тех, кто взывает к Нему искренне и правдиво, и не искушать опасность понапрасну. Итак, мы вновь сели на своих задиристых коней и продолжили путь, позаботившись, однако, о том, чтобы впредь держать их на почтительном расстоянии друг от друга.

Ещё за некоторое время до этого происшествия мы вступили в местность, совершенно лишённую травы, где лишь изредка, на больших расстояниях, встречались тамариск, куст каперсов или пучок солянки, а земля была изрезана глубокими бороздами, словно каналами, образованными отступившими водами ежегодного весеннего разлива или случайными зимними дождями. Слева мы видели дым, вероятно поднимавшийся от арабских палаток, но очень далёких и находившихся совершенно в стороне от нашего пути. Проводники говорили, что арабы есть и впереди, но никаких следов их присутствия мы не замечали. День клонился к концу, и незадолго до заката мы достигли нескольких луж, оставленных дождями; был созван совет, и мы решили, что для лошадей лучше остаться на ночь без корма даже после столь тяжёлого дневного труда, нежели гнать их дальше наугад, рискуя миновать лагеря и оказаться вынужденными ночевать в ещё худших обстоятельствах и в темноте. Здесь имелось также немного травы, которую могли пощипать наши мулы, но лошадей мы не решились отпустить на волю, будучи уверены, что они передерутся; поэтому мы расположились под защитой небольшого куста тамариска и привязали животных. Упомянутые лужи избавляли нас от жажды, зато защититься от приступов голода было куда труднее. У нас нашлось не более двух пригоршней риса и нескольких фиников, а весь отряд насчитывал семнадцать человек, не считая посторонних попутчиков. Для нас самих я приготовил похлёбку из сгущённого дорожного бульона, загустив её пригоршней риса и щедро добавив лука и приправ, что вместе с хорошей порцией чая позволило нам отправиться спать не слишком голодными. Каждому слуге досталось по пятнадцать фиников, а из маленького мешка муки, заготовленного ещё в Багдаде для повара, сварили нечто вроде кашицы, давшей их желудкам хоть какую-то работу. Что касается арабов, то пост для них дело привычное; когда пища имеется, они пожирают её, словно изголодавшиеся волки, но день-другой без еды переносят не хуже любого североамериканского дикаря. Хуже всего пришлось лошадям; к счастью, слуга доктора Росса предусмотрительно запасся кормом для своих животных не на один день, а на два, и его распределили всем лошадям, выдав ровно по две пригоршни каждой, которыми и предстояло довольствоваться до утра. Поговаривали, что из русла реки или канала Хай, от которого мы находились, должно быть, недалеко, могут появиться львы и им, пожалуй, вздумается отведать нашей конины; но мы отнеслись к этим словам легкомысленно, а один из проводников заметил товарищу: «Толковать о львах людям, которые могут сбить летящую птицу пулей! Да что им за дело до диких зверей?» Милые простодушные души! Они и не подозревали, что этот подвиг был совершён дробью! Однако никакие львы не явились; мы легли отдыхать, вверившись защите, которая уже хранила нас посреди настоящих опасностей, и провели ночь благополучно и мирно.

Дневной переход не принёс почти ничего достойного нашего внимания. Утром мы миновали несколько древних городищ, и земля, как во время прежних переходов, повсюду была усеяна обломками кирпичей, керамики и стекла, свидетельствовавшими о том, что некогда она была обитаема; но по мере нашего движения к югу и приближения к местности, ежегодно затопляемой Хаем и другими реками, эти следы встречались всё реже и наконец исчезли вовсе; несомненно, всякие твёрдые и тяжёлые предметы погружаются в ил, образующийся после разливов.

Наше положение было далеко не таким приятным, чтобы склонять нас или наших людей к утренней праздности. Несмотря на голод, слугам приходилось поочерёдно бодрствовать, да и сон был почти невозможен от жестокого, жестокого холода. Как часто мы радовались счастливой случайности — ибо это была скорее она, нежели подлинная предусмотрительность, — благодаря которой мы взяли с собой дорогую маленькую палатку, оказавшуюся теперь таким утешением. Тонкая и лёгкая, не более шести футов шириной, девяти длиной и пяти высотой, пока внутри горел огонь, а на ковре дымился наш ужин, она всё же в некоторой степени отделяла нас от холодного воздуха и сохраняла вокруг нас собственный небольшой слой тепла. Но едва мы легли, а места хватало как раз на каждого из нас, челеби, холод проник сквозь все покрытия, какие только мы смогли найти, и мы едва смели повернуться, ибо при этом касались промёрзшей одежды вокруг. Поэтому утром, как только забрезжил рассвет, мы поднялись и навьючили животных. Палатка походила на маленькую снежную гору из-за покрывавшего её инея, а иссушающий ледяной ветер пробирал нас до мозга костей.

Теперь мы обнаружили, вернее догадались, что отклонились слишком далеко к востоку; поэтому сперва взяли курс на юго-юго-запад, а затем прямо на юг, чтобы обогнуть северный изгиб Хая. Около девяти часов утра мы разглядели на некотором расстоянии верблюдов и людей. При нашем приближении они пустились наутёк — на этот раз испугались они, а не мы; однако, поскольку мы вовсе не желали внушать страх, напротив, нуждались в помощи, их паника была некстати. Поэтому мы послали одного всадника уверить их в наших мирных намерениях и вступить с ними в переговоры. Между тем справа появились ещё трое всадников, вооружённых копьями; немного покрасовавшись, они понеслись к нам во весь опор. Другой наш араб ринулся им навстречу: древки копий опустились тупыми концами на землю, и после нескольких секунд разговора мы с удовлетворением увидели, как предводитель незнакомцев и наш человек, наклонившись вперёд, обнялись, не слезая с лошадей. Теперь всякие опасения нападения исчезли, а надежды на гостеприимный приём, казалось, оправдывались приветствиями, с которыми незнакомцы приблизились к нам и присоединились к нашему отряду.

Однако надежды эти оказались довольно обманчивыми. Всадники, правда, поехали с нами к палаткам, уже видневшимся вдали; но между нами и лагерем пролегал своего рода естественный канал, отчасти наполненный грязью и водой, и наши спутники объявили, что обитатели палаток — всего лишь бедняки, неспособные нас принять, предложив провести дальше, к жилищам более многочисленных и богатых семей племени. Как выяснилось, это была всего лишь уловка, чтобы заманить нас подальше от собственных домов; один за другим наши спутники незаметно исчезали, и в конце концов мы остались наедине со своими проводниками. Тем временем мы видели, что земля по ту сторону водотока была совершенно усеяна чёрными палатками и скотом, тогда как с нашей стороны не виднелось ни одной. Вода к тому же стала настолько глубокой, что преодолеть её вброд можно было лишь с трудом; осознав, что первые встречные попросту нас провели, мы остановились напротив самой большой видневшейся группы палаток и решили отправить одного из проводников на другую сторону договариваться о нашем приёме.

Было очевидно, что нас опасаются или подозревают, возможно, наш отряд был слишком велик, чтобы какое-либо отдельное семейство племени решилось его принять; поэтому проводнику поручили уверить местных жителей не только в добрых намерениях, но и в нашей возможности и готовности возместить хозяевам расходы либо непосредственной покупкой необходимого, либо подарком, равным по стоимости тому, что мы потребим. Продажа пищи путешественнику совершенно противоречит законам арабского гостеприимства, однако обмен подарками допускается. И вот после довольно продолжительных переговоров, вызванных, боюсь, более недоверием, нежели деликатностью, удалось преодолеть затруднения арабского этикета и арабской алчности, и мы перебрались через канал, имевший здесь двадцать пять или тридцать ярдов в ширину и доходивший лошадям до груди. Нашим вьючным животным, однако, пришлось вернуться почти на две мили назад, чтобы добраться до брода, доступного для них. Вот вам ещё одно свидетельство арабского гостеприимства и верности проводников своему делу.

Теперь мы получили ячмень для наших бедных лошадей, а менее чем через час перед нами и слугами поставили обильное угощение из горячего хлеба и фиников, политых растопленным маслом, ибо арабы не делают различия между господином и слугой. Все уселись за одну трапезу — поступок, столь противный представлениям моих персов, что они никак не могли с ним примириться. Отдохнув два часа, мы вновь отправились в путь; но в самое мгновение отъезда обнаружили, что пропало ружьё одного из моих слуг. Всё наше оружие было сложено кучей позади места, где мы сидели. Я сам видел его там в полном составе, так что в краже не могло быть сомнения; однако обитатели палатки все отрицали свою вину с самыми горячими уверениями и видом глубокого негодования по поводу оскорбительного предположения, будто они способны на такое нарушение гостеприимства. Наши слуги, однако, настаивали на обвинении, а проводники, чьей обязанностью было оберегать нашу собственность, вмешались весьма решительно, заявив, что мы — люди, направляющиеся с подарками к шейху мунтефиков (а эти арабы были его райятами, или данниками), и что он сурово взыщет за любую потерю, причинённую нам их руками. Но и это их не поколебало. Они протестовали, проводники становились всё буйнее, а мои слуги кричали и начали угрожать некоторым мужчинам, которые схватились за свои большие палки, в то время как женщины принялись визжать и галдеть, словно стая чаек перед бурей. Между тем наш старый хозяин куда-то исчез; но как раз тогда, когда дело принимало серьёзный оборот, он выехал из-за одной из палаток верхом на кобылице, держа в руке пропавшее оружие, которое, по его словам, он нашёл позади палатки, где мы завтракали. Продолжать обвинения в краже не имело смысла. Ружьё было возвращено, а самая лучшая проповедь против нарушения заповеди оказалась бы напрасной перед людьми, для которых воровство стало ремеслом. Поэтому мы поблагодарили старика словами «Барик-аллах!» за его хлопоты и приняли его услуги как проводника к лагерю, где предполагали провести ночь; однако услуги эти оказались столь же ненадёжны, сколь лицемерно было его гостеприимство, ибо он оставил нас как раз тогда, когда мы достигли весьма затруднительного места, и больше мы его не видели.

Путь наш шёл вдоль канала, через который мы только что переправились и который, как мы поняли, должны были пересечь вновь, чтобы добраться до палаток бени-руффейе, стоявших ниже по его берегам. Через час езды мы оказались напротив них; но канал нельзя было перейти вброд, и единственной возможностью переправы служил келлек, который перетягивали канатом с берега на берег. Нашим животным и поклаже это не подходило, по крайней мере без большой потери времени; проводники растерялись, и между ними и арабами на противоположном берегу завязалась долгая беседа, сопровождавшаяся рёвом и криками через канал. В результате решено было вовсе не переправляться и не заходить к бени-руффейе, а придерживаться левого берега; я этому не огорчился, поскольку руффейе имеют довольно дурную славу и не признают власти мунтефиков, так что в их стране мы оказались бы всецело в их руках. Однако столь явное невежество наших проводников несколько пугало, тем более что арабская добросовестность в исполнении обязанностей проводника уже показала себя ненадёжной тростинкой, на которую опасно опираться. Поэтому я довольно резко высказался об их неспособности исполнять взятую на себя обязанность; то ли эти слова задели их самолюбие, то ли они приобрели уверенность из какого-то неизвестного мне источника, но внезапно приняли самоуверенный вид и стали клясться, что прекрасно знают здешнюю местность, что впереди много арабов бени-рикаб («сынов стремени», племя нашего прежнего хозяина), у которых мы проведём ночь и будем жить по-царски.

Множество овец и верблюдов, появлявшихся по мере нашего продвижения, подтверждало их слова; и действительно, около трёх часов мы достигли группы палаток, населённых арабами-земледельцами — бедняками, впрочем, способными снабдить нас необходимым, — которые, получив уверения насчёт вознаграждения, охотно нас приняли. В тот вечер мы даже вынуждены были поручить приготовление обеда одной из их женщин, поскольку наш повар заболел или находился в дурном расположении духа; и она изготовила настоящее арабское варево — плов, а скорее размазню из итири, разновидности крупного проса, разваренного вместе с частью тощего козлёнка, которого я велел купить главным образом для слуг, чтобы возместить им голод предыдущей ночи. Досаднее всего в этих арабах то, что они никогда не могут оказать услугу, не вызвав у того, кому её оказывают, отвращения и не уничтожив её достоинств какой-нибудь отвратительной и грязной попыткой. Наши хозяева в эту ночь действительно держались настолько хорошо, насколько могли, и я приготовил для них щедрый подарок; однако, к счастью, у меня вошло в правило не выдавать подобных наград, пока не выяснится, что всё в порядке, и мы не соберёмся уходить. На этот раз утром 6 января, после того как багаж был уложен и навьючен, внезапно исчезло пальто одного из слуг, которое он положил в сторону, пока подавал нам кофе. Поднялась тревога, и вчерашняя сцена повторилась во всех подробностях. Наши сторожа разразились криками и угрозами, а я объявил, что, если пальто немедленно не вернут, я заберу три лучшие абы в лагере и, пожалуй, для примера сожгу одну или две палатки. Это была пустая угроза, но она возымела действие: едва мы взяли первую абу, как пальто обнаружилось под грудой хвороста, куда его, как уверяли, «по ошибке положил кто-то из детей». Дело в том, что склонность к мелкому воровству у этих оседлых арабов столь же непреодолима, как любовь к открытому грабежу у бедуинов. И ту и другую можно побороть лишь страхом перед превосходящей силой. Подобные попытки обворовать путешественников предпринимаются обыкновенно в суматохе отъезда. Они ничем не рискуют, поскольку разоблачение не вызывает стыда, а какое-нибудь простодушное оправдание или уловка, как в рассказанных случаях, всегда найдётся, чтобы снять с себя вину, тогда как шанс на удачу неизменно стоит того, чтобы им воспользоваться. Я прочёл им бесполезную лекцию о глупости и нечестности их поведения, противопоставляя его тому, как намеревался поступить с ними сам, и подкрепил нравоучение щедрым даром, за который получил от старого грешника, нашего хозяина, поцелуй руки; вероятно, едва я отъехал на расстояние, с которого уже ничего не мог слышать, вслед за этим последовало проклятие за то, что я не дал ему больше.

Здесь я тщетно старался раздобыть проводника из местных жителей, поскольку мы слышали, что впереди нас ожидают заболоченные пространства, и опасались последствий блуждания; но наши проводники и слышать об этом не хотели и даже помешали тем, кто согласился бы нас сопровождать, присоединиться к отряду. Правда, они заставили старого хозяина проехать с нами около двух миль, чтобы указать направление; после этого им оставалось надеяться на сведения, получаемые от встречных людей. Характер страны до некоторой степени оправдывал их, ибо она была сравнительно населённой и возделанной, то есть здесь и там стояли группы арабских палаток, а значительные пространства земли были уже засеяны либо приготовлены к посеву. Но какое же приготовление! Какая обработка земли! Что сказал бы об этом земледелец из Норфолка или Лотиана? Возделанные участки располагались главным образом в так называемых хорах, то есть низменных болотистых местах, периодически затопляемых по краям постоянных болот, средняя часть которых покрыта водой и тростником. Как правило, они лишены растительности и, когда вода сходит, представляют собой влажную поверхность из глины или суглинка, всю пересечённую трещинами. На эту почву рассыпают семена без всякой предварительной земледельческой работы. Большую часть подбирают птицы, но попавшие в трещины укореняются и дают большие пучки стеблей, обеспечивающие обильный урожай. В некоторых местах, где поверхность оказывается слишком целой, чтобы такой скорый способ внушал надежду на успех, а также на возвышенных частях хоров, почву едва царапают кривой палкой, которую тащат два быка и которая заменяет плуг, — едва ли кому доводилось видеть орудие проще и примитивнее. Оно оставляет бороздку глубиной около двух дюймов, какую садовник провёл бы обыкновенными граблями с крупными зубьями. Такие царапины проводят примерно в девяти дюймах друг от друга, оставляя всю остальную поверхность нетронутой, а если на ней растут сорняки, то и они остаются на месте. Я видел большие поля, обработанные таким образом, где верблюжья колючка и хлеб святого Иоанна стояли столь же высокими и густыми, как до работы, хотя поля уже были засеяны ячменём, и притом они неизменно дают чрезвычайно богатый урожай. Чего нельзя было бы достигнуть при разумном хозяйствовании на такой земле! Зерно сеют в декабре и январе, а урожай созревает и убирается к апрелю, прежде чем земля снова оказывается под водой; более того, всходы растут так быстро, что в течение по крайней мере месяца на них пускают крупный и мелкий скот, чтобы тот объедал зелень, и только затем оставляют растения выгонять колос. Эта операция, вероятно, увеличивает число стеблей в кусте, ибо говорят, что обыкновенно из каждого семени вырастает от пятнадцати до сорока стеблей, вследствие чего земля оказывается вся покрытой зеленью ещё до созревания.