Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том I

Численность стоявшего в лагере войска, как понял доктор Росс, составляла лишь около десяти тысяч человек, меньше половины первоначальной армии, поскольку остальных отпустили домой на жатву. Сам лагерь не имел никаких притязаний на военный порядок: единственным правильным построением было кольцо маленьких шатров вокруг шатра паши, где размещалась его собственная стража числом три тысячи человек. Они же служили ему прислугой. Пехота имела ружья и кинжалы, конница копья и кинжалы. Каждый вождь ашайера, или рода, имел своё племя, расположенное лагерем вокруг него отдельно от остальных, что портило вид стана, так что он раскинулся на пространстве, которое, по правилам европейского устройства лагерей, могло бы вместить пятьдесят тысяч человек; однако, невзирая на отсутствие всякой дисциплины или порядка, не было слышно ни звука, и каждый человек мог оказаться на одном месте в пять минут. Солдаты по собственному побуждению постоянно стреляли в цель, а каждый вечер от ста до двухсот воинов обедали в шатре паши, поочерёдно приходя из разных племён. В лагере заметили множество пленников с тяжёлыми кандалами на шее и ногах. Доктор упоминает, что паша имеет обыкновение выкупать у захвативших любую добычу, взятую на войне, и обычно за цену вдвое больше той, какую дал бы любой другой покупатель.

8 июля доктор Росс покинул лагерь паши и направился по дороге к Мосулу. На другом берегу Заба он обнаружил сотню арабов племени Бу-Сель-Он, уже сидевших на конях, чтобы сопровождать его через оставшуюся часть владений ревандузского вождя. Он возражал против такого многочисленного сопровождения, но предводитель отряда сказал, что полученные им приказы точны и он не может сократить охрану ни на одного человека; и доктор пользуется случаем указать здесь различие между обычаями чиновников во владениях паши и на турецкой территории. Едва он вступил на последнюю, его оглушили требованиями бакшиша, то есть подарков, и, вытянув из него всё, что имелось при себе, настойчивые попрошайки последовали за ним к самому дому за новыми подачками. Во владениях Ревандуза это слово не было произнесено ни разу. Повсюду проводились сравнения между правлением Али-паши Багдадского и мира, крайне невыгодные для первого, против которого открыто произносились изменнические речи, тогда как мир Ревандуза столь же открыто превозносился.

На этом заканчиваются заметки доктора Росса. Рассказы большинства встреченных мною людей, более других способных дать сведения об этом предмете, в большей части подробностей совпадали с изложенным в этих заметках. Характер мира обнаруживается в его поступках. Он непомерно честолюбив и совершенно неразборчив в средствах достижения своих целей, осторожен и дальновиден, но ревнив и подозрителен до крайности, глубоко проникнут представлениями о строгом правосудии, однако следует его требованиям скорее ради дальнейшего возвышения, нежели ради них самих. Он не придаёт значения пролитию крови, но не склонен убивать из пустой прихоти или без причины, хотя никогда не щадит там, где имеется причина, сколь бы незначительной она ни была. Мне рассказывали, что одно курдское племя, энергично противостоявшее ему во время осады Амадии и продолжавшее сопротивление даже после падения города, навлекло на себя его оружие, и, покорив племя с немалым трудом, он приказал предать смерти всех попавших ему в руки, числом в несколько тысяч, в назидание другим.

Подозрительность мира распространяется лишь на чужестранцев, странствующих по его земле без видимого дела; купцам, погонщикам мулов и жителям соседних стран не нужны никакие пропуска, и они свободны приходить и уходить, но люди, прибывающие издалека, особенно из государств, когда-либо обнаруживавших враждебность, рискуют быть задержанными и заключёнными под стражу как шпионы. Я расспрашивал, что, вероятно, ожидало бы меня самого, если бы я вступил в его страну, не заручившись предварительно разрешением; все отвечали одинаково, что попытаться сделать это было бы верхом неблагоразумия, что он человек с бадфикром, то есть дурными мыслями, который может вообразить, будто я шпион, и дурно со мной обойтись, особенно потому, что я прибыл из Тебриза. Когда я настойчиво попросил объяснить, что понимают под дурным обращением, мне сказали, что меня, вероятно, заключат в каком-нибудь укреплении, пока не станет известна воля мира, а затем выдворят из страны таким путём, чтобы я увидел как можно меньше; что ради собственного доброго имени он, быть может, не позволит совершить надо мной насилия внутри его владений, но весьма вероятно, что при обратном переходе границы я попаду к разбойникам, — очень лёгкое средство в столь неспокойной стране.*

* Судьба этого примечательного человека сложилась не совсем так, как можно было предположить. Со временем его успехи и подвиги на турецких землях вызвали со стороны Порты мощное объединённое движение против него. Решид-паша, командовавший войском в Диарбекире и на стороне Курдистана, двинулся на него с одной стороны, тогда как Али-паша Багдадский и Мохаммед-паша Мосульский напали на его владения с юга и запада. Мир храбро оборонялся и, если бы собственные войска сохранили ему верность, посмеялся бы над объединёнными силами. Но в покорённых областях мир не пользовался любовью. Его строгость внушала больше страха, чем привязанности. Некоторые его офицеры оказались изменниками, и достоверно, что даже те, кто при обычных обстоятельствах стоял бы за него до последнего, были потрясены зрелищем санджака, то есть знамени, султана, развёрнутого против них. Остатки благоговения перед преемником Пророка и главой своей религии не позволяли курдам выступать с оружием против султанских войск. Мир почувствовал это и, потеряв одно за другим лучшие укрепления, около конца августа 1836 года действительно сдался в руки Али-паши Багдадского. Его отправили в оковах в Константинополь, где некоторое время содержали под своего рода полупочётным надзором, но через несколько месяцев помиловали и назначили правителем собственной страны с обещанием хорошего поведения. Однако до неё он так и не добрался; почему и как, я не знаю: его умертвили по дороге, несомненно, по приказу его возвышенного господина и победителя.

Всё это представляло для меня предмет серьёзных раздумий. Характер этого необыкновенного вождя и быстрый рост его могущества за последние пять или шесть лет вместе с той важной нравственной переменой, которую это, вероятно, должно было произвести в данной части Азии, делали знакомство с ним и возможность лично судить, насколько справедливы рассказы о нём, не только любопытством, но и обязанностью. С этой целью я получил от посланника письмо и некоторые подарки, которые намеревался лично вручить миру как начало дружеских отношений, способных впоследствии оказаться полезными и удобными. Мой план состоял в том, чтобы, прибыв в Ушну, лежащую в двух днях пути отсюда и куда я намереваюсь отправиться, всего в шестидесяти милях от Ревандуза, послать письмо с объяснением характера моих полномочий и предложением, чтобы, если его высочеству угодно получить их из моих рук, он отправил мне проводника и охранную грамоту за собственной подписью; если же он не пожелает принять меня, то может поручить кому-нибудь принять подарки. Можете судить о моём разочаровании, когда здесь я узнал, что мир, вместо того чтобы, как я надеялся, находиться в Ревандузе, пребывает за добрых десять дней пути, в Месопотамии, продолжая завоевания. Таким образом, если бы я написал ему, до получения ответа прошло бы не менее двадцати дней, а ещё двадцать потребовалось бы, чтобы посетить его и вернуться, — промедление, которое, поскольку моё время уже подходит к концу, совершенно невозможно допустить. С другой стороны, как бы ни хотелось мне предпринять столь интересное путешествие, имелись достаточные причины, удерживавшие меня от столь явной опасности для жизни или свободы, какой подвергся бы я, вступив в страну мира без его личного позволения. Поэтому ещё раз с крайним сожалением я принёс склонность в жертву долгу и решил, довольствуясь лучшими сведениями, какие смогу собрать об этом примечательном вожде в соседних землях, направиться в Багдад через Сулейманию. Даже этот путь проведёт меня по сравнительно малоизвестной дороге и позволит увидеть значительную часть Курдистана, хотя и ничто в сравнении с другим маршрутом. Но вы ещё не знаете всей меры моего самоотречения. Если бы я отправился через Ревандуз и, возможно, Амадию, я спустился бы к Мосулу и посетил место древней Ниневии и гробницу пророка Ионы. Но от этого мне также приходится отказаться, и надеюсь, дорогой —, вы отдадите должное некоторой осмотрительности и самообладанию, когда об этом услышите, ибо как легко я мог бы найти оправдание ещё месячной задержке; но нет, честь прежде всего, чувство долга и «тянущаяся цепь» Голдсмита удерживают меня на верном пути, невзирая на соблазны, и не позволяют продлить моё отсутствие ни на один день сверх того, чего требует необходимость.

ПИСЬМО IV

Отъезд из Урмии. — Курдский костюм и вооружение. — Дашт-и-Биль. — Подозрительные встречные. — Курдские горы. — Равнина Ушну. — Самад-хан и его дом. — Древность курдов и сравнение их с шотландскими горными кланами. — Положение страны. — Разочарование. — Ушну и убыль его населения. — Буйволы и их полезность. — Курды верхом. — Рыбная ловля. — Необычный способ ловли перепелов. — Отъезд из Ушну. — Кровная вражда. — Сейиды Суггерлина. — Переговоры об охранной грамоте. — Успех в рыбной ловле. — Курды за молитвой. — Карапапахи и курды-бильбасы. — Угрожающие признаки. — Дрофы. — Грубый отказ. — Возвращение в караван-сарай. — Гостеприимный курд. — Разочарование. — Рыболовные приключения.

Ушну, 21 октября 1834 года.

Если вы, дорогой ——, станете искать место моего нынешнего пребывания на какой-нибудь карте, которая, вероятно, найдётся у вас под рукой, то будете искать напрасно. Но если это письмо застанет вас в Лондоне и вам удастся достать карту Азербайджана и прочих областей, составленную Монтейтом, то вы сможете найти его приблизительно в тридцати пяти милях к юго-юго-западу от Урмии и к западу от озера Шахи, то есть в самом сердце Курдистана.

Девятнадцатого числа я простился с Урмией и её чрезвычайно интересными окрестностями, а также с её добрым и учтивым правителем; однако за тот день мы прошли всего двенадцать миль и остановились в небольшой деревне, принадлежавшей хану, где нас по-прежнему принимали как его гостей. Нас поместили в большом глинобитном здании, служившем мечетью, и старейшины деревни хорошо позаботились о нашем угощении, насколько дело касалось пищи; однако более бессонной ночи я ещё никогда не проводил. Не знаю почему, но, проспав часа два, я проснулся, и мысли приняли такое направление, что уже не давали мне уснуть. Затем начался концерт собак, лаявших на луну, и продолжался он целых два часа. Потом за мечетью, прямо у моего изголовья, собрались деревенские работники, ведавшие орошением рисовых полей, и подняли такой стук и хохот, что могли бы разбудить семерых спящих отроков. К тому времени, как они ушли, уже пора было и нам думать об отъезде; но я всё же погрузился в ту разновидность дремоты, при которой сны бывают особенно живыми, и увидел сон — сон о родном доме. Я вернулся — видел вас всех и страстно желал соединиться с вами; но было какое-то препятствие — я не мог понять какое, — и там были… увещевавшие меня, а я всё стремился приблизиться к вам с таким сильным и живым чувством, что оно почти не отличалось от действительности, когда вошли мои люди объявить, что багаж уже грузят, и всё исчезло, оставив меня в холодной полутёмной мечети, откуда надо было подняться для холодной поездки, ибо с холмов по правую руку, всё ещё покрытых большими пятнами снега, яростно дул ветер.

В этот день путь наш шёл вверх по узкой, но возделанной долине, уводившей нас в самое сердце курдских гор, среди которых мы вскоре очутились, и поминутно нам встречались и нас обгоняли группы курдов свирепого вида, в красивых развевающихся одеждах и с длинными тонкими копьями. Костюм этих людей, за исключением немногих разновидностей турецкой одежды, несомненно, самый живописный из всех, какие мне доводилось видеть; в сущности, слово «живописный» подходит к нему ещё больше, чем к любому известному мне турецкому наряду. На голове они носят большую шаль из полосатого шёлка красного, белого и синего цветов, с бахромой на концах, изящнейшим образом обвитую вокруг красной шапочки. Её пышные складки стянуты какой-нибудь повязкой, а длинная бахрома ниспадает с причудливой, роскошной свободой; их подлинно сарацинские черты и блестящие чёрные глаза особенно ярко выделяются из-под этого головного убора. Одежда на туловище состоит из своего рода просторного жилета и халата с великолепными широкими турецкими рукавами, поверх которых надевают куртку, нередко богато расшитую и отороченную мехом сообразно положению владельца. Нижнюю часть тела облегают широкие шальвары, не слишком отличающиеся от мамлюкских, в которые при верховой езде они заправляют полы своих свободных одежд. Вместо шали вокруг талии у них пояс с огромными серебряными застёжками, которые по вкусу владельца бывают украшены драгоценными камнями и за которые они затыкают не только курдский кинжал, но и пару больших пистолетов с латунными либо серебряными набалдашниками. К поясу подвешиваются также пороховницы, сумки для дроби, патронташи и тому подобное, а поверх всего они набрасывают нечто вроде плаща, или абы, из верблюжьей шерсти — белой, чёрной либо полосатой, белой с коричневым и чёрным, — застёгнутого на груди и живописно развевающегося позади. Верхом они носят небольшой круглый щит, свисающий с левого плеча, а в руке держат длинное тонкое копьё. Если же стоит военное время и они отправляются в поход, то сверх этого вооружения берут ружьё, а иногда и три тонких дротика в футляре, которые умеют с большой точностью метать на расстояние тридцати ярдов. Тогда они заковываются в доспехи, подобно рыцарям старых времён, — либо в кольчугу, похожую на те, что находятся в зале у ——, со шлемом и наручами, либо в пластинчатый доспех, называемый чар-айна