Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том I

Теперь время подготовки к большому посеву пшеницы. Он продолжается весь сентябрь и октябрь, и множество плугов трудились, взрыхляя жирную землю, пока работники направляли потоки воды на только что перевёрнутую почву и разбивали тяжёлые комья лопатами, подготавливая землю к приёму семян. Должен, однако, заметить, что земледелие повсюду ведётся самым небрежным образом и что хороший английский фермер, имея дело с такой землёй, распорядился бы ею совершенно иначе и достиг бы совершенно иных результатов. Здесь никогда не увидишь, чтобы навоз вносили в почву, кроме бахчей с дынями и огурцами возле города; в сущности, животный помёт, хотя его тщательно собирают, служит не для этой цели, а зимним топливом. Сегодня я видел нескольких мальчиков и женщин, заботливо собиравших навоз там, где ночь или две прежде стояло стадо овец, но он предназначался для изготовления вместе с коровьим помётом лепёшек на топливо, а не для разбрасывания по соседнему полю. Насколько мне известно, земледельцы не знакомы даже с использованием извести для улучшения земли. В самом деле, поскольку земли вообще больше, чем воды, необходимой для её орошения, и значительную часть каждый год приходится оставлять невозделанной, парование в значительной степени заменяет применение удобрений, столь необходимое в нашей системе земледелия. Весь этот край, от Тебриза до нынешнего нашего манзиля, Тасуджа, представляет собой или мог бы представлять сплошное пространство возделанных земель; он изобилует прекрасными деревнями, обычно расположенными на пологих горных склонах и заканчивающимися на равнине, окружающей всё озеро. На этом пока закончу и напишу следующее письмо из Урмии, лежащей на западном берегу озера, через которую проходит мой путь.

ПИСЬМО III

Сельмас. — Русская политика. — Кара-Кишлак. — Шаловливые девушки. — Керимабад. — Урмийская равнина. — Усовершенствования в земледелии. — Наджаф-Кули-хан. — Дворцы и прекрасные покои. — Город Урмия. — Укреплённые дома. — Армянская церковь. — Христиане-несториане и их страна. — Курды Хаккяри. — Другие свирепые племена. — Мир Ревандуза. — Путешествие доктора Росса к этому вождю. — Различия между турецкими и курдскими деревнями. — Думдум. — Ревандуз. — Характер жителей, их одежда и нравы. — Слепота старого мира. — Братья мира. — Суеверия. — Негостеприимство. — Свирепость и храбрость курдов. — Законы и правосудие мира. — Немедленные наказания. — Войско в походе. — Взятие Акры. — Покорность Амадии. — Доктор Росс присоединяется к миру в лагере. — Наружность мира и разговор с ним. — Его лагерь. — Характер. — Размышления о дальнейшем пути.

Урмия, 17 октября.

Три дня, дорогой —, перенесли меня из деревни, откуда было отправлено моё последнее письмо, в это древнее и прекрасное место, которое считают Фебармой древности и родиной знаменитого Зороастра. Из Тасуджа наш путь лежал через округ и равнину Сельмас, одну из лучших в Азербайджане. Но она очень пострадала, во-первых, от набегов курдов Хаккяри, населяющих горы на северо-западе, а во-вторых, от жестокого поведения русского генерала Паскевича, уведшего отсюда, из Баязида, Эрзерума и других соседних мест многие тысячи армянских семейств, вследствие чего почти весь город Сельмас и многие его деревни совершенно обезлюдели. Третья причина упадка заключается в тираническом поведении Джахангир-мирзы, который часто жил в этих местах во время пребывания своего отца, покойного наследного принца, в Хорасане и чьё имя здесь осыпают тяжёлыми проклятиями. Тем не менее округ Сельмас остаётся богатым и производительным, и, проезжая через него, видишь множество прекрасных деревень, особенно в верхней его части возле гор. Но я был удивлён, обнаружив, что речка Сельмас, вместо того чтобы, как я слышал, быть судоходной на несколько миль от озера, в это время года представляет собой жалкий ручей, едва смочивший копыта наших лошадей при переправе.

Сама равнина Сельмас, простирающаяся, как я полагаю, на тридцать миль в глубь суши от озера и местами достигающая десяти миль в ширину, очевидно, некогда была покрыта его водами. В самом деле, постепенное отступление вод этого внутреннего моря представляет собой явление, дающее любопытную пищу для размышления. Подобно всем прочим солёным озёрам этой части Азии, а также некоторым пресным, оно не имеет стока, хотя принимает воды многих значительных рек, спускающихся с окружающих гор. Вероятно, прежде источники его пополнения были обильнее нынешних, ибо, если верить рассказам по этому поводу, ещё на памяти живущих озеро было гораздо больше и полноводнее, чем теперь. Нынешняя убыль воды может происходить только от испарения, если не предполагать увеличившегося расхода на орошение; но, поскольку есть все основания полагать, что земледелие скорее сократилось, чем расширилось, последнее невозможно. Какой бы ни была причина уменьшения количества воды, нет сомнения, что у берегов озера постепенно прибывает земля, и притом весьма плодородная, что доказывают как даваемые ею урожаи, так и растущая на ней естественная трава, поскольку стада овец и крупного скота жителей не в состоянии уничтожить весь запас травы на лугах.

Мы намеревались добраться до Дильмана, большой деревни, удостоенной, как я полагаю, названия «город», но, доверившись руководству моего джелоудара, сбились с пути и очутились в жалкой деревушке Кара-Кишлак, которую я посоветовал бы всем будущим путешественникам обходить стороной. Моё собственное жилище помещалось на своего рода чердаке над глинобитным строением, которое, как говорили, служило мечетью, однако, по-видимому, имело столь же мало оснований притязать на святость, сколько на удобство; последнего здесь было совсем немного, ибо жилище было открыто всем небесным ветрам. Не лучше обстояло дело и с пищей, ибо, хотя мне очень хотелось пообедать, поскольку острый воздух возбудил во мне прекрасный аппетит, мой плут-повар, не привыкший готовить на лепёшках высушенного коровьего навоза, единственном здешнем топливе, испортил предназначенную мне птицу, так что мне пришлось утолять голод небольшим количеством сухого риса с одним-двумя яйцами. Зато мои животные устроились лучше, имея и укрытие, и корм в изобилии, а заботился я прежде всего о них.

На следующее утро, пересекши равнину, мы поднялись по долине среди невысоких холмов, отделяющих равнину Сельмас от другой, длиной около двадцати и шириной десять миль, которая также примыкает к озеру и упирается в высокие горы Курдистана, многие вершины которых всё ещё были испещрены снегом. Эта равнина тоже была плодородна и хорошо возделана, а пять или шесть больших деревень возле холмов служили доказательством того, что недостатка в населении там нет. В этот день мы завтракали в небольшой долине у прозрачного ручья, потревожив, к моему сожалению, двух курдских дам, пришедших туда стирать бельё, причём они, по-видимому, производили эту работу старинным шотландским способом, обнажив ноги на довольно значительную высоту. Они были самыми дикими птичками из всех, каких я когда-либо видел, и, казалось, немало забавлялись зрелищем, которое доставляли им мы, а вернее сказать, я. Они пришли из нескольких чёрных палаток наверху, и, когда мы спросили, нельзя ли получить молока или сливок, ответили: «Молока в это время дня нет, зато сливки найдутся лучшие на свете». Тогда один из моих людей вскочил на лошадь и отправился за этими восхитительными сливками, но лишь подвергся насмешкам за свои труды, ибо оказалось, что девушки развлекались за наш счёт, поскольку в палатках не нашлось ничего столь напоминающего цивилизованную жизнь, как сливки. Так что чай я выпил без них, предоставив слуге изливать брань на курдских красавиц, вернее смуглянок, за сыгранную с ним шутку, которая лишь заставляла их хохотать ещё сильнее.

К закату этого дня, заметив, что после перехода в тридцать шесть миль или более наши лошади начали унывать, словно им было всё равно, как скоро они достигнут места отдыха, мы спешились у жалкой деревни, первой попавшейся на нашем пути при выходе на Урмийскую равнину, под названием Керимабад, то есть «обитель милосердия» или «доброты». Очень немного того и другого мы там нашли, ибо нам не смогли или не пожелали предоставить ни единого места для размещения нас самих и животных; однако, немного посовещавшись, мы решили, что лучше остаться там, где мы были и где, по нашим сведениям, можно было достать корм для животных, нежели ехать дальше и, возможно, не найти даже этого. Поэтому мы привязали наших животных за деревней, собрали багаж в одну кучу, выставили караул и после весьма скромного ужина я улёгся на сухом дёрне под своим лахафом и довольно хорошо спал почти до часа утренней погрузки.

Ещё до восхода солнца мы направились к городу Урмии, и нигде, по крайней мере на Востоке, не припомню, чтобы мне доводилось ехать по более богатой стране. Вокруг нас, куда бы мы ни бросили взгляд, простирались разнообразные возделанные земли — хлопчатник, рис, просо, клещевина, виноградники, плодовые сады и обширные поля, с которых уже собрали тяжёлый урожай пшеницы и ячменя; они были красиво разделены и кое-где окаймлены рощицами или рядами деревьев, ив, тополей, синджида, то есть джиды, и других. Повсюду теснились многочисленные большие деревни, каждая окружённая собственными садами, а состояние тех, через которые мы проезжали, служило убедительным свидетельством богатства и удобств жизни их обитателей. Так мы ехали по совершенно богатой и возделанной стране не менее двадцати миль, вплоть до самых стен города, скрытых за деревьями и садами.

В этот день я заметил два усовершенствования земледельческих орудий, которых нигде больше не видел. Одним был плуг для взрыхления глубокой почвы, гораздо более действенный, чем обычное жалкое приспособление. Его тянули восемь буйволов и быков, причём упряжь была прикреплена к оси с колёсами разного размера на концах: одно, около двадцати дюймов или двух футов в диаметре, предназначалось для движения по последней проведённой борозде, другое, не более половины такого размера, катилось по ещё невспаханной земле, благодаря чему ось посредством этого устройства оставалась горизонтальной. Другое усовершенствование состояло в использовании двухколёсной телеги, также запряжённой буйволами, — правда, тяжёлой и неуклюжей машины со сплошными колёсами, подобными колёсам старых шотландских горских повозок, которые со скрипом и тряской катились на своих крайне неровных окружностях, но всё же достаточно действенного средства для перевозки соломы и подобных ей лёгких, объёмистых предметов. Весьма примечательно, что эти телеги, или арбы, как их называют, употребляемые в Турции, Армении и Грузии и даже, кажется, в Хое, до сих пор не были приняты ни в Тебризе, ни в Тегеране, ни в более восточных и южных областях Персии: движение усовершенствований здесь поистине чрезвычайно медленно.

Въехав в город, я направился прямо к дому беглербеги, или губернатора, Наджаф-Кули-хана, афшарского вельможи очень высокого положения, поскольку шах женился на сестре его отца, так что некоторые из принцев приходятся ему двоюродными братьями. Я заранее послал этому господину рекомендательные письма с просьбой предоставить мне помещение, но по ошибке или из особенного внимания меня тотчас провели в его присутствие. И у ворот ханского жилища, и во дворах, через которые меня вели, и в его присутствии я наблюдал столько подлинной пышности и соблюдения церемоний, даже больше, чем при дворах многих принцев второго ранга, что почтительность и церемониал, царившие здесь, совсем не казались натянутыми или устроенными ради случая: передо мной был настоящий феодальный господин, окружённый своими вассалами. Он принял меня с добротой и приветливостью, но не встал ни при моём входе, ни при выходе. В самом деле, он очевидным образом держался почти как принц, ибо присутствовало несколько ханов, которые вовсе не садились, и вся обстановка была чрезвычайно внушительна.

Сам хан носил плащ из шали, который вы признали бы великолепным нарядом и который, должно быть, стоил более ста фунтов стерлингов; за поясом у него был роскошнейший кинжал с агатовой рукоятью в золотой оправе и прекрасным изумрудом наверху эфеса. Просидев довольно долго, я узнал, что мои комнаты готовы, и последовал за слугой великого человека в помещение, бывшее некогда великолепным диванхане. Оно составляет часть весьма обширного дворца, построенного его отцом или дедом, который, как я полагаю, в своё время предъявлял идава-и-салтанат, то есть притязания на корону, и это несомненно было поистине царственное жилище. Подобно всем прочим в этой изменчивой стране, где постоянно сталкиваются противоположные интересы и где великий сегодня завтра становится ниже самого ничтожного, дворец сильно обветшал, но несколько рядов покоев всё ещё находятся в совершенном порядке и отличаются замечательной красотой. Комната, в которой я теперь сижу, имеет тридцать футов в длину, пятнадцать в ширину и около двадцати в высоту и красиво перекрыта сводом. В стенах устроены весьма изящные ниши, арочные и прямоугольные, а всё вокруг, стены и потолок, было окрашено в насыщенный белый цвет с отделкой синим, красным и золотом, за исключением полосы высотой около трёх футов от пола, имеющей лососевый оттенок и украшенной цветами более тёмных тонов, всё исполнено масляными красками; над арками расположены также очень красивые цветные украшения. Целый торец занимает великолепное окно с разноцветными стёклами, завершающееся готической аркой: как хотел бы я передать вам его рисунок! Оно неописуемо прекрасно и напоминает богатейшие узоры калейдоскопа. В противоположном конце находятся два меньших окна подобного устройства, между которыми устроен камин; пол выложен плитками, но, когда покои убирают должным образом, его сначала покрывают циновками, а поверх них богатыми коврами. Дворец содержит множество меньших комнат равной красоты, и, право, я мало что знаю подобного в Персии, кроме Исфахана, ибо, в отличие от нынешних зданий, он построен из прочного кирпича на растворе. Так что по крайней мере на этот раз я устроился хорошо.

19 октября. — Я остался очень доволен Урмией, которую теперь собираюсь покинуть. Беглербеги был со мной чрезвычайно добр, поэтому я считаю его превосходным человеком. Разумеется, для этого имелись некоторые причины, ибо помимо привезённых мною рекомендательных писем я сделал ему довольно красивый подарок. Но некоторые люди не считают нужным отвечать на подобное внимание хотя бы добрым обращением. Наджаф-Кули-хан — вельможа высокого ранга не только по занимаемому положению, но и по рождению. Он наследственный вождь косымлу-афшаров, главного тире, или подразделения, как он мне сообщает, племени, которое, вероятно, является самым многочисленным и широко расселённым во всей Персии. Надир-шах, как вам известно, был афшаром, но хан, по-видимому, придаёт этому весьма мало значения, ибо, по его словам, подразделение Надир-шаха состояло на службе у косымлу. Во всяком случае, его предки на протяжении восьми поколений занимали ту же должность, что и он сам, — беглербеги, или правителя города и округа Урмии.

Его дед Имам-Кули-хан был вождём столь могущественным и влиятельным, что, хотя ему исполнилось всего двадцать четыре года, в смутное время после смерти Надира и до утверждения на престоле Керим-хана он стал соперником других ханов и вождей в борьбе за корону. Но честолюбие обошлось им дорого, ибо большинство погибли, и среди них Имам-Кули-хан, который, встретившись с правителем Хоя в сражении, потерпел поражение и бежал обратно в Урмию, где, прибыв сильно разгорячённым, потребовал вина и умер от вызванной им лихорадки. Наджаф-Кули-хан намекает, будто своим концом он был обязан яду, но, по-видимому, достаточных доказательств этому нет.

Поскольку сын его, Хусейн-Кули-хан, был тогда ещё ребёнком, брат покойного хана, Мохаммед-Кули-хан, либо захватил место брата, либо был на него назначен и оставался там при царствовании Ага-Мохаммед-хана; но после убийства этого монарха, когда Садык-хан Шекаки и Джафар-Кули-хан Хойский восстали против нынешнего шаха, упомянутый Мохаммед-Кули-хан примкнул к ним и разделил их поражение. Судьба несчастного Садык-хана хорошо известна: его заморили голодом, замуровав в камере, поскольку шах, видите ли, поклялся, что не прольёт его крови, а клятвы следует соблюдать! С Мохаммед-Кули-ханом он обошёлся с меньшими церемониями, ибо, отправившись в Урмию, захватил его в плен, избивал, пытал огнём и лишением сна, пока тот не отдал своё имущество и богатства, а затем отправил его в Сари, в Мазендеран, где он умер либо был отравлен.

После этого шах поставил сына прежнего беглербеги на место его отца, и тот оставался верным слугой короны до самой смерти. Шах женился на его сестре, от которой имел Малек-Касим-мирзу и ещё нескольких сыновей. Когда эта дама умерла и его величество, по-видимому, сохранил самое милостивое расположение к семейству, он взял затем дочь хана, следовательно, племянницу своей прежней жены, от которой также имел более одного сына, так что нынешний хан, наследовавший отцу лет четырнадцать назад, имеет среди принцев как двоюродных братьев, так и тех, кто приходится ему одновременно двоюродными братьями и племянниками, — изрядная смесь родства. Таким образом, однако, беглербеги оказывается почти приравненным по положению и достоинству к шахзаде и поддерживает соответствующий блеск. Ему прислуживают почти с тем же церемониалом, и он имеет наубатхане, или музыкальный оркестр, который в определённые часы играет над его воротами и так далее. В общении он приветлив и учтив; по способностям, я полагаю, довольно средних дарований, а лицом представляет собой почти точное подобие нашего друга и соседа —, с добавлением бороды и усов; и теперь, осмелюсь предположить, вы уже достаточно наслушались о моём друге хане.

О самом городе и его окрестностях я должен сказать несколько слов. Он производит впечатление большего достатка и прочности, чем любой другой из городов Персии, какие я помню. Сады, подступающие к самым стенам, соединяют свою листву с листвой многочисленных деревьев внутри них, придавая городу богатый и зелёный облик, ибо при каждом значительном доме имеется сад, над оградами которого возвышаются ряды чинар и тополей. Улицы здесь шире, чем в большинстве других городов, и посередине их обычно течёт ручей, так что каждый дом может по желанию пользоваться этим жизненно необходимым благом. Развалин почти не видно, ибо там, где они существуют, их обычно скрывают стены, окружающие каждое владение, словно крепость. Этот способ превращать каждый дом, то есть жилища знатных людей, в своеобразное укрепление примечателен и весьма характерен для прежнего устройства общества Урмии. Лежащий на границе Курдистана, посреди спорной земли, посещаемой свирепыми племенами и родами этой дикой страны, чаще всего находящимися в кровной вражде друг с другом, город делал необходимым для каждого вождя иметь по крайней мере убежище на случай нападения врагов. Когда здесь, словно на общей нейтральной земле, встречались мукри и хаккяри, афшары и зерзавы, каким образом без таких средств защиты можно было предотвратить кровопролитие и убийство там, где полиция слаба или враждующие стороны стоят вне пределов её власти? Это напоминало рассказы о нашей собственной шотландской столице в прежние дни:

«Когда на улицах высокого Эдинбурга

Сверкали клинки и краснели копья,

И раздавался смертельный клич горцев!»

И потому, полагаю, улицы Урмии нередко становились местом кровавых стычек и курдское копьё не раз и не два скрещивалось здесь с афшарской саблей.

Урмия, хотя и древний город, известный как таковой ещё во времена римлян, не может похвастаться видимыми древностями. Старинная башня и мечеть арабской архитектуры, возведённые около шести или семи сотен лет назад, едва ли могут притязать на особенное внимание. Армянская церковь, если верить словам её нынешней общины, имеет больше оснований быть замеченной, поскольку, как говорят, она была основана первыми христианами этой страны. Но это притязание опирается лишь на предание, ибо само здание, каковы бы ни были его первоначальные вид или размеры, ныне снаружи более всего напоминает глинобитную хижину. Главная его часть действительно находится под землёй, и мы вошли туда через низкую дверь, едва достаточную для прохода человека в узкий коридор за ней, который привёл нас, согнувшихся, в тёмную дыру, очертания которой, даже когда глаза привыкли к мраку, трудно было разобрать из-за множества странных занавесей, скорее загромождавших, нежели украшавших стены, — приношений благочестия, суеверия или тщеславия посетителей; подозрительного вида одежды, вроде женских сорочек и мужских штанов, свисали с потолка и карнизов, подобно истлевшим знамёнам в зале или часовне старинного замка, однако совершенно без их достоинства. По одну сторону того, что могло быть алтарём, лежала чёрная шапка священника, по другую — потрёпанный экземпляр армянской Библии. Дальше находилась комната, куда никому, кроме священника, входить не дозволялось и где, по словам женщины, показывавшей церковь, лежал камень с какой-то армянской надписью. Священника найти не удалось, поэтому я не стал пытаться проникнуть в святилище, ибо без его помощи мне не удалось бы ничего разобрать, даже если бы удалось войти; впрочем, я сомневаюсь, что и с его помощью многого можно было бы добиться, поскольку эти халифы, или священники, весьма невежественны.

Поскольку Урмия граничит с Арменией, среди её населения много армян, а так как Ассирия, которую можно считать соседствующей с другой стороны, составляет главную область обитания христиан-несториан, или сирийских христиан, обычно именуемых насрани, то вся страна представляет огромный интерес для исследования не только древностей, но и многого, относящегося к истории Сирийской церкви; ибо почти несомненно, что в грубых хранилищах несторианских и сирийских монастырей среди этих диких гор, сумей мы только до них добраться, найдётся множество древних и, вероятно, ценных рукописей на сирийском и халдейском языках, связанных с ранними временами нашей религии, а также множество памятников и надписей на камне, которые, будучи прочитаны, могли бы привести к весьма интересным историческим, если не богословским открытиям. Несчастье в том, что вся эта страна находится в руках варваров, столь грубых и подозрительных, что любые поиски подобных литературных сокровищ становятся почти неосуществимыми, ибо всякий раз, когда спрашивают о них, жители повсеместно полагают, что цель состоит не в обнаружении литературных или религиозных богатств, но скрытых кладов золота и серебра — единственных сокровищ, которые они признают ценными; в самом деле, невозможно убедить их, что рукописи или надписи могут цениться ради чего-нибудь иного, кроме возможности с их помощью находить подобные клады.

Не более чем в трёх тяжёлых, но коротких днях пути к западу от Урмии, среди высоких и почти неприступных гор Джевар, живёт население этих христиан-несториан, обитающее здесь уже многие века и считающееся потомками некоторых христиан Месопотамии, бежавших в этот труднодоступный край от преследований Иовиана. Их насчитывается более четырнадцати тысяч семейств, образующих своеобразное собственное содружество, отделённое от остального мира, которое не признаёт ни повиновения, ни дани никакой внешней власти и, хотя, по словам некоторых, выражает номинальную преданность главе курдов Хаккяри, живущему в Джуламерике, в действительности подчиняется только собственному вождю или вождям. Главный из этих вождей, являющихся патриархами или епископами и именуемых ими халифами, обычно проживает в монастыре Коджаннес и окружает себя большой пышностью. Он обладает полной властью над подданными как в духовных, так и в мирских делах. В каждой деревне также имеется свой халифа, или священник, исполняющий и обязанности судьи, причём ходили смутные слухи о прелатах промежуточных степеней, живущих в других местах, и некоторые мои осведомители утверждали, что страна населена не одними несторианами, но отчасти и курдами и мусульманами, подразумевая шиитов, или персов.

Эти люди, по рассказам, живут в большом достатке, богаты, и страна их изобилует всевозможными произведениями растительного и минерального происхождения, обладая рудниками свинца, сурьмы, мышьяка и других металлов. Они особенно ревниво берегут свободу и весьма способны защищать её, ибо отличаются большой храбростью и решительностью, имеют двенадцать тысяч превосходных туфангчи, или стрелков с ружьями, и чрезвычайно удобную для обороны страну, представляющую собой скопление высоких гор, прорезанных глубокими оврагами и страшными ущельями, по дну которых несутся быстрые потоки. Через эти пропасти перекинуто по одному дереву, которое по желанию можно убрать или опустить с любого конца, совершенно преграждая таким образом выход или вход. Я отчасти описал эту страну в моём «Путешествии по берегам Каспийского моря» и сделал её местом действия повести «Мурад и Элизабет», которую вы, возможно, помните. Судите же, каким интересным местом должен быть этот край для исследований любителя древностей, и особенно богослова, и судите, как неохотно я отвернул свои стопы от этой интересной, но опасной, почти недоступной страны.