Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том I

Непосредственные соседи этих несториан, а именно курды Хаккяри, нисколько не менее опасны для честного исследователя. Их страна, подобно стране несториан, представляет собой скопление суровых оврагов, покрытых зарослями, но кое-где перемежаемых плодородными равнинами, щедро вознаграждающими труд земледельца и дающими пастбища многочисленным стадам. Подобно несторианам, они подозревают и не любят всех чужеземцев, которых считают шпионами и незваными пришельцами. Они повинуются только своим собственным вождям, зато не столь разборчивы в занятиях грабежом и разбоем, ибо без различия обирают всех, кого поймают. Даже другие курдские племена, если они недостаточно могущественны, чтобы их нельзя было тронуть, не всегда находятся в безопасности. Это та страна, которую, как говорят, никогда и никому не удавалось покорить, и, конечно, окружающие державы не выглядят способными выполнить эту задачу, хотя, насколько мне известно, эмир-и-низам действительно проник с войском до Джуламерика, укреплённого места в горах, где живёт их вождь Нур-Аллах-хан; тот же вождь согласился принять халат, или почётное одеяние, от нынешнего наследника престола и повиноваться его приказам, как курды обыкновенно повинуются.

То, что они столь же вероломны, сколь негостеприимны, роковым образом доказало их обращение с несчастным путешественником Шульцем, немецким учёным, отправленным в эту страну, кажется, Французским институтом для изучения её литературных чудес. Он провёл весьма интересные исследования в окрестностях озера Ван и на месте древней Артемиты и собрал множество материалов, относящихся к одному из важнейших нерешённых вопросов востоковедения — прочтению стрелообразных знаков, встречающихся на древних памятниках этих стран, а также Вавилона, Персеполя и прочих мест*. Ему даже удалось благополучно пройти столь далеко по стране христиан-несториан, где его с видимым гостеприимством принимал их халифа Мар-Шимун, и получить от него несколько рукописей и бумаг, с которыми он направлялся в Тебриз в сопровождении охраны из людей Джуламерикского хана, также, по рассказам, принявшего его с таким же внешним гостеприимством, как вдруг неподалёку от границы они заманили его в узкое ущелье под предлогом показать какие-то древние развалины. Дорога представляла собой лишь овечью тропу, и его, к несчастью, убедили оставить кафилу, или отряд, с которым он, по-видимому, путешествовал, чтобы осмотреть это место; однако не успел он далеко отойти, как один из тех самых стражников застрелил его и убил одного или двух его слуг. Другому слуге, однако, удалось бежать на хорошей лошади, пока убийцы убирали тела с дороги, и, добравшись до Тебриза, он рассказал историю, а это всё, что известно о смерти бедного Шульца.

* Для всех, кому интересен этот любопытнейший предмет, должно быть отрадно, что благодаря трудам и уму майора Роулинсона из службы Почтенной Ост-Индской компании эта задача в значительной степени решена: он уже прочёл несколько надписей, выполненных стрелообразным письмом.

Эта страна действительно кишит дикими племенами, единственное сдерживающее обстоятельство для которых — их сравнительная слабость. Бильбасы, некогда многочисленное и могущественное племя, ныне сильно ослабленное, обитают на холмах и равнинах Балика и Лахиджана, не очень далеко отсюда, и время от времени развлекают соседние области Сулдуз, Сердешт и даже Сауджбулаг чапаулом, или набегом, подобно тому как шотландские горцы некогда спускались со своих высот в низины Морея, «где каждый джентльмен имел право развлечься», согласно их вере. Есть ещё раваны, харки, ноучаи и, осмелюсь предположить, пятьдесят других племён, у всех из которых имеется желание, а у некоторых и сила таким способом «развлекаться». К счастью, на западе возникла власть, которая, хотя и самого грубого рода, по крайней мере принесла пользу тем, что усмирила некоторых из этих свирепых разбойников и привела их к полезному и необходимому, хотя и тираническому повиновению, благодаря чему часть страны стала проходимой и безопасной при определённых условиях.

Мехмет-паша, ныне более известный как «мир Ревандуза», всего несколько лет назад, подобно большинству прочих курдских вождей, был повелителем небольшого округа и предводителем воинов собственного племени, не имевшего другого названия, кроме Ревандуз. Он начал своё поприще с того, что отстранил собственного отца как неспособного руководить делами племени в тревожные времена. Некоторые говорят, что старик, отличавшийся мирным и благочестивым нравом, сделался суфием, или святым, отрёкся от мира и его суеты и поставил сына на своё место; ради чести мира мне хотелось бы, чтобы такая версия оказалась истинной, однако это по меньшей мере сомнительно. Подобным же образом он избавился от нескольких братьев, опасаюсь, не только самовластным путём, и наконец прочно утвердил своё единоличное господство в родном округе Ревандуз. Затем он принялся укреплять власть и собирать сторонников, готовясь к будущей борьбе. Но начало его подлинного возвышения относится ко времени войны Персии с Россией, когда наследный принц, уже сделавший некоторые приготовления для сокрушения мира, вынужден был отвести войска, чтобы сосредоточить их против более грозных противников. Мир воспользовался случаем и не только возвратил все земли, которых его лишил принц, но с таким успехом распространил свои завоевания к западу и северу, что ныне владеет значительной частью Верхней Месопотамии, не считая округов к востоку от Тигра, простирающихся от Эрбиля, или Арбелы, до Киркука включительно.

Утверждают, что под его началом пятьдесят тысяч человек, из которых большая половина получает правильное жалованье и постоянно занята работами, поскольку он и теперь деятельно покоряет соседние округа, неспособные ему сопротивляться, и таким образом быстро увеличивает свои владения. Но самая необыкновенная сторона всей этой истории состоит в великой нравственной перемене, которую он произвёл в покорённых областях, ибо там, где прежде обитал народ, вернее народы разбойников, неспособных увидеть проезжающего путешественника, не попытавшись задержать и ограбить его, и готовых, по их собственным словам, перерезать человеку горло ради яйца в его руке, теперь в стране нет ни вора, ни воровства. Всё ремесло и обычай грабежа пресечены кратким порядком: всякий, кого поймают с чужим добром, наказывается на месте или безжалостно предаётся смерти. За первое преступление, смотря по обстоятельствам, наказанием бывает лишение глаза, руки или иногда носа; за второе назначают иное, более тяжёлое увечье; третье же преступление неизменно карается смертью.

Это не просто brutum fulmen, грозный, но недействующий закон, суровость которого присяжные могут по своему желанию смягчить или свести на нет, притупив его чрезмерную жестокость; это закон, острота которого продиктована обстоятельствами и состоянием общества, которое он призван удерживать, закон разбойничьего вождя, вынужденного обуздывать своих свирепых бандитов и бесстрашно, не щадя никого, приводимого в исполнение; люди знают, что на его приговор нет жалобы, а в его правосудии нет милосердия, и потому трепещут и повинуются, ибо всё менее кровавое и непреклонное при существующих обстоятельствах оказалось бы бесполезным; и он доказал такую действенность, что, как меня уверяют, если бы кто-нибудь во владениях, где власть мира прочно установлена, увидел на дороге кошель с золотом, он не посмел бы его тронуть, но сообщил бы об этом старшине ближайшей деревни, который обязан был бы послать за кошелём, сохранить его до законного требования и одновременно донести о случившемся самому миру.

О нём рассказывают, что, узнав, будто один из его братьев, к тому же довольно любимый, проезжая мимо сада бедняка, протянул руку и сорвал гранат, не спросив позволения у владельца, он велел привести брата и предъявил ему обвинение, которое тот не отрицал. «Которую руку ты протянул, чтобы это сделать?» Молодой человек показал её. «А каким пальцем сорвал плод?» «Вот этим», — последовал ответ. «Так немедленно отрубите этот палец», — сказал мир, и приговор был приведён в исполнение тут же. Ходит и другая история, напоминающая похожую, рассказываемую о Надир-шахе, с которым мир, по-видимому, имеет немало общего в свирепой неумолимости характера. Возле большой дороги, неподалёку от нескольких деревень, нашли тело человека, изувеченное волками и шакалами. Известие дошло до мира, который велел провести все обычные расследования, но убийц обнаружить не удалось. Допрашиваемые сельчане свалили вину на волков из соседних зарослей, уже пожравших значительную часть тела. «Тогда приведите мне этих волков», — последовал приказ в ответ на такое оправдание, и вся деревня, зная, что последует в случае неудачи, засуетилась, ловя волков. Некоторых поймали и привели к великому человеку, который подверг их одного за другим медленной смерти среди страшных пыток, вид которых, как утверждают, так напугал деревенских жителей, что они приложили все усилия, чтобы обнаружить и выдать настоящих убийц правосудию, спасая себя от ужасной участи, которую судьба несчастных волков, по-видимому, предвещала и им. Рассказ не слишком правдоподобен, но показывает, как люди представляют себе действия этого вождя.

Чтобы помочь описанию вождя, которому, кажется, суждено оказывать важное влияние на обширную часть этой чрезвычайно интересной страны, я склонен воспользоваться некоторыми выдержками из журнала доктора Росса, врача при британском резиденте в Багдаде, которому выпала необыкновенная удача совершить путешествие по этой опасной стране по приглашению самого мира. Оказывается, что мир Мустафа, отец вождя, слеп и что в надежде вернуть ему зрение он обратился к полковнику Тейлору с просьбой прислать английского врача, который испытал бы своё искусство. Полковник Тейлор с готовностью воспользовался случаем установить отношения с этим необыкновенным человеком, и доктор Росс, получив это интересное поручение, отправился в страну мира под охраной его дяди Баязид-бека, посланного с этой миссией в Багдад к британскому резиденту.

Но сначала необходимо сообщить вам, что сверх всех завоеваний в Месопотамии и низменных частях Ассирии мир в то время обратил своё оружие против обширной и плодородной, хотя и гористой и труднодоступной страны Амадии, лежащей к северо-западу от Ревандуза и к северу от Мосула. Об этой области, вернее пашалыке, ибо её вождь был пашой, все говорят с величайшими похвалами за плодородие, красоту и многочисленность населения. Несколько людей весьма достойных доверия единодушно утверждали мне, будто там находится двенадцать тысяч деревень, притом не крошечных селений, а состоящих каждая из двухсот или трёхсот семейств, или домов. Такое утверждение должно быть необычайно далеко от истины, ибо, если положить в каждой деревне всего сто пятьдесят домов и в каждом доме по пять человек, общая численность составила бы девять миллионов, то есть намного превзошла бы население всей Персии; следовательно, эти слова следует понимать лишь в том смысле, что Амадия очень густо населена.

Ею правил паша, потомок курдского рода, получавший утверждение в должности от Порты, но дурное управление, ревность и семейные распри привели к его падению. Страна распалась на множество мелких владений, главы которых совершенно не считались с правящим пашой, человеком слабым и глупым, утратившим всякую власть и запершимся в собственном замке Амадии, уверенный в его мнимой неприступности, пока мир опустошал страну и одного за другим подчинял всех этих мелких самозваных вождей. Наконец он осадил саму Амадию и, воспользовавшись семейными раздорами и изменой, подкупом проложил себе дорогу внутрь этой важной крепости, откуда с ещё большей энергией направил усилия на покорение остальных укреплений края. Однако ко времени путешествия доктора Росса Амадия ещё не пала, и мир осаждал Акру, или Аккра, чрезвычайно сильную крепость на Забе, приблизительно в четырнадцати часах пути к северу и северо-северо-западу от Эрбиля.

Это было примерно в середине мая 1833 года, когда доктор Росс выехал из Багдада, и среди первых его замечаний было большое различие, наблюдаемое в отношении обработки земли и населения между турецкими и курдскими владениями. В первых все деревни были покинуты: жители бежали, спасаясь от правительственных податей. Каждый оставшийся жаловался во весь голос на Али-пашу Багдадского, и стоило только появиться человеку, принадлежащему к правительству, как все бросались прятаться. Напротив, едва отряд достиг Алтун-Кёпрю, как все жители сбежались навстречу Баязид-беку с цветами на головах, словно в праздник, протискивались вперёд, чтобы поцеловать ему руку, кричали и приветствовали его, когда он проезжал мимо.

От Алтун-Кёпрю до Эрбиля равнина была покрыта цветами среди богатейшей зелени, и страна была весьма густо населена. Приём, оказанный Баязид-беку в последнем городе, доктор Росс описывает как в высшей степени живописное и прекрасное зрелище благодаря и богатству одежд, и сердечному воодушевлению, оживлявшему всю картину.

19 мая доктор Росс покинул Эрбиль и направился к Ревандузу, возле которого жил старый Мустафа-бек, составлявший цель врачебной части его путешествия, и, проехав горную, но весьма плодородную страну, покрытую во многих местах низкими дубами и диким миндалём, и преодолев несколько крутых перевалов, они достигли Думдума, жилища старика, откуда могли видеть долину и крепость Ревандуза, причём последняя находилась не более чем в часе верховой езды. Думдум представляет собой небольшой форт на обрывистом скальном выступе высотой сто футов, отделённый поперечной стеной через перешеек и господствующий над маленьким городком из сотни бедных домов среди настоящих зарослей садов, полных всевозможных плодовых деревьев. Отсюда город Ревандуз казался состоящим приблизительно из двух тысяч бедных домов с каким-то укреплением, стоявшим в котловине между горами на южном берегу Большого Заба, через который был переброшен мост из брёвен, опирающихся на два каменных устоя и покрытых ветками и землёй. Река была узкой, стремительной, бурной и глубокой, но в восьми часах пути ниже по течению по ней могли проходить келлеки, или плоты на надутых шкурах. Доктору не позволили посетить Ревандуз и много разъезжать по стране, но среди прочих интересных предметов, о которых он слышал, упоминается один особенно: мраморная колонна, стоящая на четырёхугольном основании, общая высота которой равняется приблизительно трём копьям, или тридцати — тридцати пяти футам, и вся она покрыта надписями*. Несколько европейцев в разные времена выражали желание осмотреть её, но разрешение им неизменно отказывались дать. Говорили, что она находится в двух днях пути от Думдума, и предполагали, что это столп, воздвигнутый Семирамидой.

* Далее окажется, что я также слышал об этой колонне.

О Думдуме и его жителях доктор Росс отзывается без особенной похвалы. О последних он говорит: «Кажется, эти люди мало знают о хороших вещах этого мира. Знатные особы одеты самым жалким образом, а их дома — просто свинарники. Это угрюмые дикари, которые не дадут даже глотка молока без ворчания, а всё сверх того приходится почти силой вырывать из них. Когда я давал им лекарства, они роптали, что я не снабжаю их пузырьками для них». Одежда самых состоятельных людей здесь такая же, как у багдадцев. Бедняки носят короткую куртку, широкие штаны из камлота и войлочный безрукавный камзол, хлопчатобумажные башмаки и шерстяные чулки, а на голове особенную курдскую чалму. Женщины носят синюю рубашку с широкими штанами, завязанными у щиколоток, и четырёхугольный плащ, скреплённый двумя углами и свисающий за спиной. На голове у них круглая серебряная пластина, от которой вокруг головы и шеи свешиваются крупные подвески, к каждой из которых прикреплена монета, либо всё украшение состоит из серебряных монет. Способ приветствия любопытен: каждый берёт другого за правое запястье и целует предплечье. Каждый вечер шесть или восемь сельчан обедали «ниже солонки» в доме мира, равно как и несколько старых воинов, друзей его юности. Доктор заметил, что воспаление глаз здесь встречается часто.

Его пациент, старый мир Мустафа, оказался безнадёжно слепым. Причиной, по его собственным словам, стало воспаление глаз, вызванное тем, что однажды, сильно разгорячившись при подъёме на гору, он нашёл на вершине снег и положил его себе на голову. По слухам, его будто бы ослепили по приказу сына милем, или раскалённым железным стержнем, либо горячей железной чашей, но доктор Росс уверенно объявляет этот рассказ ложным. Причина же его отречения в пользу сына менее достоверна. Некоторые утверждают, что отстранение было принудительным, другие — что он добровольно передал власть сыну, убедившись, что тот способен стать более великим человеком, чем он сам.

У мира, или, вернее, паши Мохаммеда, живы четыре брата. Двое из них, Тимур-хан и Сулейман-бек, содержатся в оковах в крепости в пяти часах пути от Ревандуза. Другой, Ахмед-бек, был правителем Эрбиля, а четвёртый, Расул-бек, находился при войске. У мира три жены, но нет детей и, поскольку ему сорок пять лет, едва ли они будут, и в таком случае его наследником считают Расул-бека.

Доктора, по-видимому, в Думдуме принимали довольно скверно, и оттуда он возвратился в Эрбиль ожидать приказаний мира. По дороге он видел, как жители деревни приносили своих детей к очень старой женщине, случайно проходившей мимо, которая выдыхала или бормотала над ними молитву и давала им кусочки старых лоскутков и монеты, также ею благословлённые, которые прикрепляли к шапочкам малышей как обереги от зла. Доктор нашёл, что курды, подобно всем горцам, весьма суеверны: «У каждого холма и каждого оврага есть собственный дух, а возле Ревандуза находится пещера, полная таких духов». Оттуда в 1831 году слышали грохот пушек, доносившийся со стороны города, и вскоре за ним последовала чума. Грохот продолжался месяц или два, после чего и он, и болезнь внезапно прекратились одновременно. Многие весьма уважаемые люди утверждали, что это правда.

Внимание, которое доктор Росс встречал как по дороге в Эрбиль, так и некоторое время после прибытия туда, было далеко не такого свойства, чтобы внушить ему благоприятное мнение о курдском гостеприимстве. Выясняется, что с той минуты, как его первый мехмандар, Баязид-бек, снял с себя заботу о нём в Думдуме, в отношении к доктору произошла заметная и весьма неблагоприятная перемена, поскольку некому стало заставлять грубиянов вести себя прилично. «Довольно приятные люди, — говорит доктор Росс, — пока им не приходится тратиться, а тогда наружу выступает их угрюмый нрав: у них нет ни подлинного великодушия, ни гостеприимства, совсем не то, что у арабских племён, которые отдавали то, что имели, с доброй охотой и даже наперебой торопились предложить свои подарки»; и всё же, если бы они не переходили от стойбища к стойбищу как друзья шейха, те самые люди, которые так любезно с ними обращались, первыми ограбили бы их и обобрали догола.

В Эрбиле доктор Росс много наблюдал курдов и курдские нравы и весьма решительно говорит об их свирепом и буйном характере. «Стихия курда, — говорит он, — война. Его воспитывают для неё с колыбели, и он не бывает счастлив нигде, кроме стычек и сражений; я видел мальчиков двенадцати и пятнадцати лет, страдавших от самых тяжёлых ран, полученных в недавних боях. Насколько я понимаю, их сражения отличаются большим кровопролитием. Они начинают с ружей, но вскоре по-настоящему пускают в дело кинжалы. Никакого арабского хвастовства — одна суровая настоящая битва, и число убитых и раненых обычно бывает чрезвычайно велико. К багдадскому правительству и его войскам они питают самое полное презрение и говорят, что, если бы город представлял для них какую-нибудь пользу, турки не смогли бы воспрепятствовать им ни одного дня. Эрбиль и Кёпрю им понадобились, и потому они их взяли, причём первый за один час. Они не зависят ни от какой страны, кроме собственной, в удовлетворении всех своих нужд. Всё необходимое производится у них дома, и, тогда как горы образуют неприступную защиту от чужеземных завоевателей, их суровые склоны и долины при малом усилии дают в изобилии всё, что только пожелают возделывать, и обеспечивают неистощимые запасы леса, воды и пастбищ».

Страна вокруг Эрбиля отдаётся пашой шейхам отдельными округами на манер феодальной системы. Арабы тайи, или таи, подчиняются паше и поставляют многочисленный отряд в его войско, стоявшее тогда у Акры. Пашу, по-видимому, весьма любили, или, вернее, боялись, возможно, вследствие строгости его правления. О краже и разбое почти никогда не слышно, и ни одну дверь не запирают на ночь; тем не менее смертная казнь применяется редко: за воровство отрубают руку, за дезертирство ступню, а за другие преступления достаточным считается лишение одного или обоих глаз. Иногда, впрочем, прибегают к суровому и поразительному примеру. Шейх арабского племени тайи, все члены которого слыли известными грабителями, будучи вытеснен за Тигр более сильным племенем джерба, нашёл убежище во владениях мира, где некоторое время жил мирно и спокойно, согласно правилам и установлениям этого вождя. Но, утомившись бездеятельностью, он не смог устоять перед соблазном, когда небольшой караван прошёл возле его лагеря, и ограбил его, присвоив содержавшиеся в нём товары. Однако прежде, чем наступил вечер второго дня, прежде чем он успел как следует подсчитать неправедную добычу, явились полдюжины курдов, подъехали к его шатру и без всяких церемоний или объяснений отрубили ему голову у входа, после чего столь же спокойно удалились.

Во время пребывания в Эрбиле, где его учтиво принимал Ахмед-бек, брат мира и правитель города, и где его посетил Султан-бек, вождь, прибывший из лагеря, доктор узнал, что войско состояло из пятнадцати — двадцати тысяч человек, которые бездействовали в лагере, поскольку Акра была взята некоторое время назад. Эта крепость, оказывается, расположена на вершине почти отвесной скалы, куда можно подняться лишь по единственной настолько узкой тропе, что двоим людям едва удаётся идти рядом. Местные жители полагали, что никакая земная сила не сможет её взять, да и сам паша не ожидал столь скорого падения, но случилось так, что во время разведки он лично подвергся нападению из засады и едва не попал в плен, и это настолько разъярило его людей, что на следующее утро он повёл их на крепость, которая действительно была взята за три часа при потере с его стороны всего ста пятидесяти человек. Курды Амадии были настолько поражены этим внезапным ударом, что предполагали, будто они сдадут свой город без дальнейшего сопротивления.

30 мая от паши получили письмо с приказанием правителю оставить доктора Росса в Эрбиле до особого вызова и обращаться с ним с величайшим уважением; распоряжение это весьма заметно улучшило удобства его положения. 6 июня поступили сведения, что дела в Амадии улажены, прежний паша Сейид бежал, и вместо него поставлен Муса-паша; Селим-паша был назначен в Акру, и вся страна, подчинившись ревандузскому правительству, находилась в совершенном спокойствии. Однако лишь 3 июля, после многочисленных представлений и неоднократных задержек, вызванных ложными заверениями о скором прибытии паши в Эрбиль, от его высочества поступил приказ отправить доктора в лагерь. Этот человек, оказывается, окружает свои передвижения глубочайшей тайной: никто никогда не может угадать, когда и куда он отправится, и даже до самой посадки на лошадей нельзя знать, какое направление изберут войска.

Доктор Росс переправился через Заб на келлеке, или плоту из надутых шкур, покрытых хворостом, который, по его описанию, напоминал изображение колесницы Нептуна, и переправу совершили с помощью двух лошадей, которых сначала загнали в воду, а затем люди на плоту понуждали плыть к другому берегу, крепко держась за их хвосты. Отряд достиг Акры дорогой в четырнадцать часов, или пятьдесят шесть миль, к северу и северо-северо-западу, и доктор Росс полагает, что как Эрбиль, так и Акра лежат почти точно на север от Багдада.

Паша принял его хорошо, но тайком прислал просить извинения за то, что не встал ему навстречу: подобная честь, как он сознавал, причиталась слуге английского короля, но, будучи окружён недавно покорёнными людьми, он желал избежать этого проявления, означавшего бы признание равенства, которого ему, возможно, было бы неблагоразумно публично допускать. Доктор увидел в паше человека около сорока пяти лет, с доброжелательной, приятной наружностью, светлокожего, с отметинами оспы и слепого на один глаз, запавший и мутный. Его борода была около двенадцати дюймов длиной, светло-коричневого цвета, причём нижняя половина оставалась нерасчёсанной и совершенно свалявшейся, однако во всём остальном одет он был довольно опрятно. Он хромал на одну ногу от удара лошади и говорил слабым голосом. Он не раз вступал с доктором Россом в продолжительные разговоры, главным образом на общие темы: расспрашивал об устройстве образования в Англии, о религии Индии и Китая, причём последнюю страну считал столь же нашей, как и первую. Он также желал узнать, в каких мы отношениях с Персией и Россией. В другой раз он много расспрашивал об употреблении и действии лекарств, о состоянии пульса при болезнях, о чуме, холере и прочем, после чего переходил к более воинственным темам и говорил о ружьях и пистолетах, показывая старое английское двуствольное ружьё и винтовку, которые вместе с саблей, подзорной трубой, зонтом, деревянной кроватью и несколькими коврами составляли большую часть обстановки его шатра. Рядом с его собственным шатром стоял большой двустолбовый, где он устраивал дурбар, или приём, перед полуднем и ночью. Он никогда не ложился раньше рассвета и спал до девяти или десяти утра. За четверть часа до последней молитвы начинал играть шумный оркестр, а в час молитвы производили пушечный выстрел.