Преодоление. История взросления

Глава 4

6 утра.

— Рота, подъём. Подъём! — гремел голос дневального, разрывая тишину утренней казармы. Кто-то из недовольных вежливо попросил его закрыть рот.

С не выспавшимися лицами, как зомби, срочники выстроились в две шеренги, готовые к утреннему ритуалу. Дежурный по роте, с таким же усталым лицом, начал считать солдат. Первую половину он отправил умываться, а вторую — собирать постели. Затем приказал им поменяться местами. Уборщикам, находящимся в кубриках, он отдал соответствующий приказ.

Пётр лениво оделся, словно каждое движение требовало огромных усилий. Сон длился меньше часа и совсем не хотелось вставать.

Собрав постель с неохотой, Пётр потянулся к умывальнику. Перед ним выстроилась длинная очередь — раковин на всех не хватало. К счастью, туалетные кабинки были свободны. Сделав свои дела, Пётр вернулся к умывальнику и втиснулся между двумя сослуживцами, которые оживлённо обсуждали вчерашний случай с Колей.

Пётр взглянул на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел чужой, измождённый человек: тёмные круги под глазами, щетина, которую он раньше никогда не носил, и эти противные усики, которые успели подрасти, пока он трясся в поезде. Пётр раздражённо провёл ладонью по верхней губе, будто мог стереть их одним движением.

Почистив зубы, Пётр почувствовал, как свежесть мятной пасты ненадолго пробилась сквозь усталость. Холодная вода, стекающаяся по лицу, на секунду взбодрила его — но только тело, не мысли. Внутри он по-прежнему ощущал тяжесть, будто на плечах лежал невидимый груз. Он не был готов к этой жизни.

Около семи утра выспавшийся лейтенант Петренко собрал всех у казармы, распорядившись выстроиться в колонну по три.

— Как думаете, с какой стороны внутрь войдём? — с любопытством спросил один из парней, глядя на товарищей.

Ему ответил Рагин, которого тут прозвали Шприцом:

— Я думаю, с левой стороны. Петренко всегда заводит с левой.

Пётр, не понимая, о чём идёт речь, занял место в последней шеренге посередине, стараясь не привлекать к себе внимания. Он всё ещё чувствовал себя разбитым: тело ныло после короткого сна, а в голове словно гудел назойливый комар — не давая сосредоточиться.

— Шагом марш! — скомандовал Петренко.

Все дружно двинулись в сторону столовой. Дорога казалась бесконечной, а ноги из-за неудобных берец, будто налились свинцом. Когда солдаты подошли и выровнялись перед входом, лейтенант первым вошёл внутрь. Петренко доложил дежурному по части, сколько человек прибыло для приёма пищи.

— Рота, головные уборы снять! — скомандовал он. — Слева по одному — шагом марш!

Теперь Пётр понял, о чём говорили Рагин с тем парнем. Если встать в правильном месте, существовала надежда одним из первых войти в помещение, где так приятно было бы посидеть за столом и согреться.

В холле, где висели бушлаты, стоял охранник — его руки были скрещены на груди, взгляд отстранённый, будто происходящее в столовой его совсем не касалось.

Столовая была полна людей: шум, суета, звон ложек о тарелки — но в воздухе всё равно висело некое напряжение.

Взгляд Петра остановился на одном из столиков. Там сидел срочник — понурый, с повисшей головой. Несколько старослужащих парней кавказской национальности смеялись и подшучивали над ним, их голоса звучали слишком громко, слишком издевательски.

— Ну же, Стёпка, давай за мамку, за папку! — выкрикнул один из них.

Стёпа молчал. Его глаза были полны страха и безнадёжности, плечи подрагивали — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от бессильной злости.

Внутри Петра что-то вскипело. Мысли проносились у него в голове. Что это такое? Бьют. Оскорбляют. Берут на службу с заболеваниями. Больше переживают за то, что их могут уволить, чем за то, что кому-то реально может стать плохо.

Пётр не мог отвести взгляд от этой сцены, и сердце сжималось от жалости и злости одновременно. Ему хотелось шагнуть в их сторону, сказать что-то резкое, но ноги будто приросли к полу.

Впереди двое других срочников негромко переговаривались, стараясь, чтобы их не услышали:

— Опять этого пацана не оставляют в покое. Куда только сержанты смотрят?

— Да, жалко его. Надеюсь, нас так трогать не будут… А он, интересно, из какой роты?

— Из третьей, кажется.

— Да уж, а я думал, в первой роте жесть.

— Так там старшина зверь, и рота показательная. А тут, как видишь… Я слышал, что он ещё в караул ходит. Ну, в наряд…

— Да, понял я. Интересно, он хоть оружие в руках нормально держать может?

Пётр слушал разговор и чувствовал, как надежда ускользает. В душе разливалась тягучая, давящая пустота.

Он глядел на Стёпу — и вдруг будто увидел себя: тот же согнутый силуэт, тот же потухший взгляд, в котором нет ни вызова, ни надежды. Мысль эта ударила под дых: он и сам может оказаться на месте Стёпы — таким же одиноким, беспомощным, раздавленным этой неумолимой машиной, где слабые становятся мишенью.

Подошла очередь Петра. Ему положили на поднос кашу, яйцо и конфету. Каша бесформенной серой массой прилипла к тарелке, будто намертво в неё вцепилась.

Конфета оказалась такой твёрдой, что казалось, зубы сломаются, если попытаться её надкусить. Варёное яйцо, по крайней мере, выглядело прилично — единственная маленькая радость среди этого унылого завтрака.

Внезапно раздался резкий, властный голос лейтенанта:

— Рота, окончить приём пищи! Встать! Одеться и ждать меня на улице!

Для Петра это было полной неожиданностью. Хоть еда и не шла ни в какое сравнение с домашней, кушать хотелось невыносимо.

В животе заурчало от голода, напомнив о себе, но спорить было бесполезно. Пришлось подчиниться. Он торопливо проглотил половинку яйца, собрал поднос и отнёс его к стойке.

На выходе он заметил, как Петренко остался за столом и о чём-то оживлённо говорил с незнакомым офицером. Видимо, разговор был очень важный.

На улице холодный ветер хлестнул по лицу, резко напомнив о реальности, но сердце всё ещё отзывалось на гнетущую атмосферу столовой. Ребята собирались вокруг, смеясь и обсуждая свои дела, а Пётр чувствовал себя отстранённым, словно между ним и остальными выросла невидимая стена.

Он с трудом осознавал: это не просто потерянный завтрак — это часть жизни, где и ему может выпасть роль того несчастного парнишки, над которым смеются. Мысли о будущем становились тяжелее — с каждым мгновением они давили сильнее, будто прижимали к земле невидимой тяжестью.

— Кто взял мою шапку? — прокричал один из солдат, озираясь по сторонам.

— Ты что, шапку проебал? — ухмыляясь, спросил другой. Его смех звонко разрезал холодный воздух.

— Не смешно, — ответил первый. Его голос звучал явно встревожено.

— Ладно, пацаны, верните шапку, — вмешался третий, пытаясь навести порядок в этой суматохе. — Чего вы угораете? Вы же знаете, что будет…

В этой перепалке они и не заметили, как вышел лейтенант Петренко. Его присутствие мгновенно изменило атмосферу: смех оборвался на полуслове, разговоры стихли, будто кто-то выключил звук.

— Что здесь случилось? — голос лейтенанта был непривычно грозным.

— Товарищ лейтенант, — солдат пытался подобрать подходящие слова, — я кажется, шапку потерял.

— Новую значит, роди, — с насмешкой ответил лейтенант.

— А где же, товари…

— Не моя проблема, — отрезал Петренко. — Если до обеда не найдёшь, будете отвечать все. Вы же знаете правила. Все меня поняли?

Так точно, товарищ лейтенант! — хором ответили солдаты, но в их голосах звучала паника, словно они уже чувствовали тяжесть грядущего наказания.

— А сейчас — шагом марш! Пермским нужно ещё личные дела заполнить.

У Петренко зазвонил телефон, и он, бросив короткий взгляд на экран, отступил в сторону, погружаясь в разговор. В это же время в столовую вбежал срочник, потерявший шапку. Через минуту он вышел, но уже с головным убором. На его лице расплылась самодовольная улыбка.

Пётр удивлённо прищурился, глядя на него. Как он так быстро нашёл свой головной убор? Или украл? Мысль неприятно кольнула. Если украл, то у кого? Получается, теперь за пропажу будут отвечать парни из другой роты? А кто же в таком случае украл шапку у первого? Неужели тот, у кого тоже её украли?

Мысли о том, как в этой замкнутой системе всё переплетено, напоминали Петру о том, как в армии даже мелочи могут обернуться серьёзными последствиями. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, словно пружина, которую сжимают всё сильнее. И с пугающей ясностью осознавал: каждый лишний шаг здесь может привести к неожиданным последствиям — и не всегда ты сам выбираешь, куда эта дорога тебя приведёт.

Приказ лейтенанта Петренко мгновенно выстроил солдат на центральном проходе.

Всех срочников, кроме новоприбывших, он отправил на важное боевое задание — чистить снег на территории. Командир полка был недоволен тем, сколько снега намело за ночь.

К оставшимся же солдатам Петренко обратился с просьбой рассказать об их умениях. Это весьма тонкий момент в судьбе каждого срочника. Показать, что ты отлично разбираешься в электрике или сантехнике, — всё равно, что подписать смертный приговор.

В армии для любого навыка тут же находилась работа: «специалист» месяцами чинил проводку или копался в моторе, пока более хитрые и ленивые сослуживцы беззаботно дремали в укромных уголках. Это неписанное правило знали все старослужащие — но новички о нём ещё не догадывались.

Однако, как это часто бывает, не все новички осознают, что инициатива — это не всегда благо, и порой она жестоко наказывает инициатора. Многие из них, полагая, что, поделившись своими способностями, они заслужат лёгкую службу, охотно рассказывали о своих талантах, не подозревая о возможных последствиях.

Пётр, однако, не располагал особыми талантами. Когда лейтенант спросил, кто умеет пользоваться компьютером, он уже был готов поднять руку — в конце концов, сидеть за монитором куда приятнее, чем месить снег или возиться с машинами.

Но в этот момент его опередил другой солдат. Лейтенант коротко кивнул, что-то отметил в блокноте, и парень расплылся в довольной улыбке, не подозревая, что теперь его дни будут проходить в пыльном кабинете за устаревшим ноутбуком, выполняя бесконечные поручения начальства.

После разговора с Петренко новоприбывшие срочники были направлены в комнату досуга, а Петру доверили ответственное задание — заполнить личные дела новобранцев.

Разложив перед собой папки, Пётр принялся за работу. Сначала всё шло механически: фамилия, имя, год рождения, место призыва.

Но постепенно рутина отступила перед чем-то более тревожным. С каждой новой страницей перед ним разворачивались маленькие драмы, спрятанные за сухими строками анкет. Пётр с неприятным удивлением отметил, что у большинства из них — двадцати четырёх человек — не было отца или его роль исполнял отчим, что далеко не всегда воспринималось положительно.

Из личных дел становилось ясно, что судьбы этих молодых людей порой были весьма непростыми. Пятеро воспитывались отчимами — по едва заметным пометкам в примечаниях Пётр догадывался, что отношения в семьях складывались непростые. У троих отцы ушли из жизни из-за пагубной привычки курения — словно медленная, удушающая смерть, растянутая на годы. Коронавирус унёс из жизни двоих. У одного из них отец погиб в результате ДТП, находясь в состоянии алкогольного опьянения. Остальных же парней их отцы по тем или иным причинам просто бросили.

В своём же личном деле Пётр в графе «Отчество» после короткого раздумья поставил прочерк, словно подчёркивая свою уникальность и непростую историю.

Заполнение личных дел заняло целую половину дня. Когда последняя папка была аккуратно сложена в стопку, наступило время обеда.

* * *

Обед, как и ожидалось, не сильно отличался по качеству от завтрака. Разве что гороховое пюре оказалось на удивление неплохим — оно хотя бы держало форму и не расползалось по тарелке серой жижей. Остальное, по сути, не имело смысла упоминать: кусок серого мяса, будто лишённый вкуса и запаха, водянистый суп, на котором плавали редкие островки зелени и чай, отдававший металлом.

Снег без боя не сдавался. После обеда к работе подключили пермских новобранцев. Из «оружия» выдали лопаты и скребки — причём только малая часть этого арсенала отличалась хорошим качеством. Большинство лопат имели погнутые лезвия или расшатанные черенки, а скребки выглядели так, будто пережили не одну зиму.

Некоторым солдатам скребков не хватало, и тогда они нашли оригинальное решение: ложились на снег, раскинув руки в стороны, поднимали ноги вверх, а другие, ухватив их за голени, тянули по снегу, создавая импровизированные скребки. Чего только не сделаешь ради победы!

Битва со снегом продолжалась до ужина. К концу работы все были мокрыми от пота, несмотря на мороз: бушлаты промокли, воротники покрылись инеем, а пальцы, даже в перчатках, немели от холода.

В итоге победу одержать всё-такие удалось: дорожки расчистили, сугробы утрамбовали, и снег, казалось, отступил. Хотя все понимали — это лишь временная передышка: ночью снова пойдёт метель, и завтра придётся начинать сначала.

Тем временем сержанта Круглова, дежурившего на посту КМБ, сменил сержант Копышев.

Уставшие, солдаты отправились на ужин, надеясь хоть на каплю разнообразия в меню. На этот раз им предложили рис с рыбой.

Представьте себе: огромная кастрюля, наполненная сухим, комковатым рисом, в котором плавали куски резиновой рыбы с костями. Это «блюдо» томилось целых пять часов, прежде чем попасть в тарелки к солдатам.

Запах, стоявший в воздухе, был настолько специфическим, что даже самые голодные невольно морщились.

— Товарищ сержант, у меня рыба какая-то резиновая, — не выдержав, произнёс Весёлый, не скрывая недовольства.

— Баба у тебя дома резиновая, а это еда! Служил бы ты в моё время, тебя бы научили, что в армии не до капризов. Мы ели то, что давали, и не жаловались!

Пётр почти не вслушивался в этот обмен репликами. Его мысли витали где-то далеко — там, где еда имела вкус, а вечера не заканчивались тупой усталостью. Важно было побыстрее покончить с ужином: Пётр слишком хорошо помнил, чем закончился его завтрак. Он механически отправлял в рот куски резиновой рыбы, стараясь не чувствовать её неприятный привкус.

После ужина солдаты двинулись в сторону казармы строевым маршем. Ну, если это вообще можно было назвать маршем — новобранцы больше напоминали слонят, еле переставляя ноги под смех сержанта и подколы более опытных срочников. Кто-то из них даже подыгрывал, изображая неуклюжие движения, что заставляло остальных хохотать ещё громче.

В самой казарме, сбросив бушлаты в сушилку, парни с облегчением отправились в так называемое свободное время. Здесь, вдали от строгих команд и непривычного меню, они могли позволить себе расслабиться, обменяться шутками и просто пообщаться. Эта непринуждённая атмосфера помогала забыть о суровой реальности военной жизни — хоть и на короткое время.

После тяжёлого дня Пётр решил искупаться. Душевые кабинки находились в правой части туалетной комнаты. Перед Петром стояли аккуратные, ухоженные кабинки, каждая из которых, будто, ждала своего часа, чтобы стать пристанищем для усталых солдат. Не всё так плохо, как казалось, — решил он. Пётр удивился, что никого не было в очереди.

В такие моменты он особенно ценил возможность побыть наедине с собой: шум казармы отступал, строгие распорядки словно теряли власть над ним. Пётр шагнул вперёд, уже предвкушая тёплую воду и короткую передышку, но тут его остановил дневальный, который только вышел с туалета:

— В этих кабинках купаться запрещено.

— Почему? — удивился Пётр: неужели и купаться здесь запрещено?

— Вот, примешь присягу, поставят тебя дневальным в какой-нибудь казарме — и будешь убирать душевые за срочниками. Поймёшь, о чём я говорю, — дневальный вздохнул, будто груз всей армейской службы лёг ему на плечи. — Душевые-то — ладно. Вот очки4[4] — это жесть. Некоторые не могут нормально в дырку попасть. Вот и приходится убирать чужое дерьмо.

Пётр почувствовал, как холодок пробежал по спине от этой откровенности. Мысли о возможной службе дневальным заставили его задуматься: что значит быть частью этой системы — где одни вечно убирают за другими, где усталость и раздражение передаются, как эстафета. Он представил себя с ведром и тряпкой, стоящим посреди мокрой плитки, и от этой картины стало ещё тоскливее.

— Да уж, — пробормотал Пётр, отводя взгляд, чтобы скрыть неловкость. — Надеюсь, до этого не дойдёт. А где же тогда можно купаться? Не в очках же?

— Купаться можно вот в тех кабинках, — ответил дневальный и указал пальцем в узкий проход, где тускло горела одинокая лампа.

Пётр посмотрел в ту сторону: проход казался тёмным и зловещим, словно вёл не в душ, а в какое-то подземелье.

— Такие вот дела. Кстати, не снимай тапочки, когда в кабинку заходишь. На всякий случай, — добавил дневальный, цокнув языком, как будто это было самым важным правилом их суровой жизни.

Отстояв немного в очереди (он был последним), Пётр наконец вошёл в одну из кабинок. Внутри царила настоящая неразбериха: на полу темнели пятна грязи и потёки, а воздух был пропитан странными запахами — смесью дешёвого мыла и чего-то затхлого. Совет дневального «не снимать тапочки» оказался весьма кстати, и Пётр мысленно поблагодарил его за это предупреждение.

Вглядевшись, он заметил около слива комки волос. Мысль о том, откуда они могли взяться, вызывала у Петра содрогание.

Пётр быстро решил, что не станет здесь мыться. В углу стояла ещё одна кабинка — он поспешил туда. Вторая выглядела ненамного лучше, но, благо, волос там не оказалось, что уже ощущалась настоящим успехом.

Не снимая тапочек, Пётр вошёл внутрь и аккуратно закрыл шторку. После долгого рабочего дня ему отчаянно хотелось смыть с себя усталость, грязь и тягостные мысли. Сняв с себя всё лишнее, Пётр на мгновение замер, будто проверяя, действительно ли никто не видит и не слышит. Перед ним предстал образ Ксении — настойчивый, живой, как будто она стояла совсем рядом.

Он закрыл глаза, позволяя этим образам оформиться: её походка, голос, губы. Воображение дорисовывало детали, делало их теплее, ближе, почти осязаемыми. Пётр погружался в это состояние всё глубже, отгораживаясь от холодных стен, от чужого пространства, от самой реальности. Постепенно он находил ритм, цеплялся за образы, удерживал их, не давая рассыпаться. И когда напряжение достигло предела, его наконец отпустило — коротко, почти бесшумно. Пётр открыл глаза, и вместе с этим ощущением вернулась реальность: холодная, неподвижная, лишённая той теплоты, которую он только что сам себе выдумал.

Отпустив напряжение, Пётр решил принять душ. Только теперь он заметил, что дужка смесителя сломана. Повернув краник с горячей водой, он с удовольствием предвкушал, как сейчас будет стоять под тёплыми струями. В ответ из лейки ударила холодная вода — резкая, без предупреждения.

Сейчас пойдёт горячая, — подумал он, ожидая перемен.

Прошла минута, но вода оставалась ледяной. Пётр попробовал покрутить другой краник — безрезультатно. Иллюзия выбора исчезла так же быстро, как и надежда на комфорт.

Пётр шагнул под струю. Холод обжёг кожу, будто тонкие иглы впились в тело; дыхание сбилось, плечи непроизвольно сжались. Он быстро намылился, стараясь не задерживаться под струями дольше необходимого, и стиснул зубы, доводя дело до конца.

Когда всё закончилось, он вышел, дрожа, с кожей, покрытой мурашками. Маленькое полотенце почти не грело, но он торопливо растирался, пока не почувствовал, как тепло начинает возвращаться.

Пётр вошёл в комнату досуга. Там парень по фамилии Попов увлечённо играл в шахматы, сосредоточенно обдумывая свой следующий ход: пальцы его замерли над конём, брови сошлись на переносице — будто от этого хода зависела судьба полка.

Весёлый уютно устроился перед телевизором, погружаясь в мир детективного сюжета. На экране появился харизматичный герой с помятым плащом, сигарой в уголке рта и усталым, цепким взглядом. Петру вдруг показалось, что с одним глазом у героя было что-то неладное — это добавляло загадочности образу сыщика.

Рядом парни обсуждали свою жизнь на гражданке и армейскую службу. Пётр устроился рядом с Весёлым и невольно подслушал разговор:

— Слыхали о старшине с первой роты? — спросил первый, глядя по сторонам.

— Этот, который срочника убил? Воробьёв, по-моему, — подхватил второй.

— Не Воробьёв, а Воронов, — поправил его первый, понизив голос.

— Я не думаю, что он убил, — сомневался третий, — глупости всё это.

— Ага. А чего тогда про него слухи-то ходят? — недовольно промычал второй. — Слухи на пустом месте не рождаются.

— Да, — согласился первый, оглядываясь, будто кто-то мог услышать. — Говорят, он в полигоне его задушил. Но никто не знает, что там на самом деле произошло.

Третий скрестил руки на груди, его лицо стало серьёзным:

— А чем же тогда военно-следственный отдел5[5] занимался?

Первый пожал плечами, будто вопрос его не касался:

— Я-то откуда знаю? Замяли, наверное, дело. Им же самим не выгодно, чтобы срочники в армии умирали. Закроют часть и всё тут.

Второй поднял брови, заинтересованный:

— А как срочника-то звали?

— Не знаю, говорю же. Меня там не было. И надеюсь, никогда там не будет. В жопу эту первую роту. Лучше спокойно служить в другой роте, мыть полы и закончить службу по быстрее.