Преодоление. История взросления
- -
- 100%
- +
— Да и про очки не забудь, — захихикал второй и достал с кармана шайбу. Внутри лежал снюс.
— Ага, забудешь про них. По ночам будут сниться. Дай мне тоже. Ты, где их достал-то? С гражданки пронёс?
— Нет, шмонали же вещи. Здесь взял. Сегодня, — он передал немного снюса своего другу.
— Будешь? — спросил он у третьего.
Тот заправил жижой свой вейп и покачал головой.
— Не, не люблю я этот мусор, — отказался он и закурил. — И смотри, особо не пались. Здесь они запрещены.
— Понятное дело, — ответил второй, наклонившись ближе к остальным и шёпотом продолжил, указывая на Петра. — А этот не проболтается, интересно?
Пётр почувствовал на себе пристальный взгляд и поспешно отвёл глаза — ему совсем не хотелось, чтобы его втягивали в разговор на подобные темы.
— Не думаю. Он и в поезде молча ехал. Ни с кем не разговаривал. Молчун, короче.
От этих рассказов Петру стало немного не по себе. Сердце начало стучать, будто умоляло вырваться наружу, на свежий воздух.
И словно «исполняющая» просьбы золотая рыбка, дневальный прокричал:
— КМБ, через пять минут построиться у входа в казарму.
Парни, словно рой пчёл, метнулись в расположение. В спешке они на ходу натягивали форму: из сушилки хватали высохшие, но всё ещё отдающие сыростью бушлаты, кое-как нахлобучивали шапки, а на ноги торопливо натягивали берцы, которые ещё не успели как следует разноситься. Зашнуровать их успел, увы, не каждый — свободные шнурки болтались, свисая неровными петлями.
И вот уже 98 парней, переглядываясь и перешёптываясь, выстроились у входа в казарму. Сержант Копышев подошёл вплотную — его тяжёлый взгляд, будто острый клинок, пронзал каждого, заставляя мгновенно собраться. Он резко выстроил их в шеренгу, и вся рота дружно зашагала в сторону плаца.
— Да, — произнёс он, почёсывая затылок, — нужно подучить вас строевому, а-то шагаете, как не знаю что. Ну, ничего, завтра будет вам строевая.
Плац, затянутый вечерней темнотой, выглядел ещё более внушительным, чем обычно. Тусклые огни фонарей едва освещали широкое пространство вокруг — их слабый свет выхватывал из мрака лишь узкие полосы земли, оставляя остальное в зыбкой полутьме. Другие роты уже заняли свои места — солдаты застыли в строгих шеренгах, их тёмные силуэты чётко выделялись на фоне ночного неба.
Пока солдаты стояли в ожидании, сержант, с лёгкой усмешкой на лице, обратился к личному составу, его голос звучал уверенно:
— Так, бойцы, скажите мне, для чего же нужен пояс для бушлата?
Среди строя раздался голос:
— Там что-то, связанное со строевым.
— Верно, — продолжал сержант, придавая своему голосу немного торжественности. — Если пояс надеть правильно, он будет оберегать ваши почки во время строевого марша. И тогда, возможно, вы не будете сикать кровью, а мне не придётся отвлекаться на ваши недомогания и тратить время на визиты в санчасть.
Лёгкая усмешка пробежала по его лицу, и, понизив голос, он добавил:
— Хотя, если в санчасти окажется Ксюшка, то, возможно, и стоит сопроводить кого-то из вас.
Смех, сдержанный, но искренний, раздался среди ребят, а сержант, наблюдая за их реакцией, продолжал:
— А, Пермяки, как там у вас? Успели уже оценить медсестричку? Задумывались о ней в душевой?
— Есть о ком думать, товарищ сержант! — выкрикнул Весёлый, не скрывая своей радости.
Сержант, наклонив голову в сторону Весёлого, с лёгким сарказмом произнёс:
— О товарище своём с соседней койки, небось, думал а, Весёлый?
— Нет, конечно, товарищ сержант! — ответил тот, смущаясь.
Копышев, улыбнулся:
— Да брось ты, знаю я вас.
Внезапно воздух разрезал резкий окрик:
— СМИРНО!
Строй словно дёрнули за невидимую нитку — спины выпрямились, движения оборвались на полжеста. Дежурный по полку окинул всех коротким, цепким взглядом. Проведя вечернюю проверку, он велел:
— В казармы. Отбой!
Уже в казарме, где тени танцевали на стенах, Копышев, задумавшись о том, как скучно просто отправляться спать, решил развеять уныние и предложил срочникам забаву. Взгляд его азартно блестел, когда он произнёс:
— Так, бойцы, сыграем в игру «Три скрипа»!
Игру эту, традиционно, начинал дневальный — он громко отдал приказ: «отбой!». В ту же секунду солдаты, словно молнии, ринулись к своим койкам, стараясь уложиться в десять секунд. Каждый изо всех сил стремился избежать скрипа — а это, как известно, дело весьма непростое: старые кровати то и дело выдавали неосторожных.
Смех и приглушённые шутки наполнили комнату, но увы, не обошлось и без предательских звуков, нарушающих тишину ночи. Два скрипа раздались, будто предостережение. На третий раз, сержант, с хитрой улыбкой на губах, воскликнул:
— Подъём! — и следом добавил. — Отбой!
Парни, взрываясь смехом, вновь резво прыгали в свои койки, словно весёлые птенцы, но, как бы они ни старались, скрипов избежать не удавалось.
Раз пять они носились туда-сюда, словно в ритме весёлого танца, пока наконец, раскрасневшиеся и чуть запыхавшиеся, не улеглись, с недоумёнными улыбками поглядывая друг на друга.
Дневальный, с лёгкой усталостью в голосе, прокричал: «отбой!» — и в одно мгновение в расположении погасили свет. Тишина окутала казарму, словно мягкий плед, укрывая усталые души. Все готовились ко сну. В воздухе витал аромат вечерних размышлений, смешанный с запахом свежего постельного белья.
Копышев, с фонарём в руках, неторопливо прошёлся по рядам коек, словно опытный пастух, проверяющий своих овечек перед сном. Он внимательно оглядывал каждый силуэт под одеялом, убеждаясь, что все на месте.
Никак не приходящий сон постепенно окунал Петра в воспоминания. Он начал вспоминать свой последний разговор с Натальей — тот самый, после которого мир будто стал чуть более серым.
— Наташ, привет, — неуверенно начал он, чувствуя, как в горле пересохло. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я долго думал об этом, и, наверное, пришло время признаться.
— О, привет, Петь, как дела? — она улыбнулась привычно, легко, будто не замечая его волнения.
— Хорошо, Наташ…
Какая-то дурацкая тревога охватила его разум. Он начал хрустеть пальцами, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, но это не помогало.
— Ты что-то хотел сказать? — она чуть наклонила голову, и на секунду ему показалось, что она обо всё догадывается.
— Да, я… я понял, что ты для меня очень важна. Я влюблён в тебя с первой встречи. Каждый день, проведённый с тобой, наполняет мою жизнь смыслом.
Пётр сделал шаг ближе, почти не осознавая этого. Наталья заметила приближение, удивлённо подняла брови и, с лёгкой улыбкой, чуть отступила назад. Их взгляды встретились. В воздухе повисло напряжение, полное неопределённости.
— Послушай, Петь, не то, чтобы я удивлена. Я давно заметила, как ты на меня смотришь. Но… пойми. Ты очень милый, но… давай останемся друзьями.
Слова прозвучали мягко, почти бережно, но от этого не становилось легче — они всё равно ранили.
Пётр замер, мысли спутались: «Останемся друзьями?» — что это значит, если они никогда не были по-настоящему близки? Неловкость окутала его, сердце тревожно ёкнуло и забилось чаще, а подходящие слова так и не находились.
Наталья прервала неловкость:
— Ладно, Петь, мне пора, обещали дождь, а я не хочу промокнуть до нитки. Пока.
Она ушла быстро, не оборачиваясь.
Дождя не было. Лишь сильный ветер играл с листвой, гнал пыль вдоль тротуара. Пётр остался один, чувствуя, как пустота внутри разрастается, заполняя всё пространство.
Почему она отвергла его? Что с ним не так? Он машинально провёл рукой по волосам, вспоминая, как она смеялась с другими — легко, звонко, — и как ему всегда казалось, что вот-вот и он станет частью этого смеха. Может, дело в его нерешительности? В том, что он слишком долго молчал? Или, наоборот, признался в любви слишком рано? Неужели он не достоин любви? Но ответ, увы, оставался вне досягаемости…
Казалось, больше всего Наталья хотела одного — избежать любой встречи с Петром, словно тень, которую нужно оставить позади. Ему и самому было мучительно стыдно видеться с ней после того разговора.
Отказ Натальи случился всего за неделю до того, как Петру пришла повестка. Кто знает, может их общее желание слилось воедино и сбылось?
И теперь Пётр лежал в нежеланной располаге, слушая чей-то храп и не в силах уснуть. Это место угнетало его: стены будто давили, воздух казался тяжёлым и чужим. Он вспоминал, как во время завтрака мучали срочника — кажется, его звали Стёпой. Интересно, за что его так? Наверное, он просто помешал кому-то или сказал что-то не то.
И тогда мысль пришла сама собой, простая и холодная: значит, нужно служить так, чтобы не трогали. Делать, что говорят. Не спрашивать лишнего. Не попадаться на глаза.
Так, наверное, будет легче…
***
Глава 5
Почти месяц прошёл с того дня, как Пётр Соколов начал свою службу. За это время новобранцам выдали форму ВКПО6[6] — и, как это часто бывает в армии, не всем одежда подошла по размеру. Что дали, то и носишь.
На Петре форма висела, словно мешок: обвисала на его тощем теле, подчёркивая худобу, рукава приходилось подворачивать, а брюки собирались в складки на ботинках.
У некоторых солдат одежда выглядела выцветшей и изношенной, на ней отчётливо проступали следы предыдущих владельцев: потёртости на локтях, едва заметные швы там, где латали дыры.
Всю первую неделю срочникам показывали фильм о дисциплинарном батальоне, или «дисбате», как его называли солдаты. Это место, хоть и внешне напоминало обычную войсковую часть, было пропитано атмосферой суровой, почти тюремной строгости: колючая проволока, вышки и злобные собаки создавали ощущение крепости, где свобода была только мечтой.
Наказание в дисбате налагалось за неуставные взаимоотношения и самовольное оставление части, а срок пребывания не входил в год службы, что пугало молодых солдат. Здесь всё происходило по уставу: военнослужащие передвигались только бегом или строевым шагом, а разучивание устава было частью рутины.
— Физподготовка у нас до седьмого пота, — рассказывал один из «охранников», — а разучивание устава должно быть таким, чтобы каждая строчка отскакивала от зубов солдата. Уборка казармы и территории — без намёка на халтуру!
Эти требования накладывали тяжелейшую нагрузку на психику, которую могли выдержать лишь единицы.
Полным ходом шла подготовка к присяге. Сержанту Копышеву выпала честь — не особо приятная ему — научить солдат ходить строевым маршем:
— Начнём с простого — держать ногу, — сказал он, демонстрируя на себе. — На «раз» поднимаете левую ногу, левую руку за спину, правую — вперёд у грудины. Держите ногу, пока я не продолжу счёт. На «два» возвращаетесь в исходное положение. И так по кругу. Потом потренируем другую ногу, а после — всё вместе.
Слабые, неподготовленные ноги большинства парней подводили их: они теряли равновесие, неловко переминались, сбивались с ритма. Это приводило сержанта в ярость. Его злость и крики давили на некоторых срочников, мешая им сосредоточиться.
Проклиная про себя сержанта, службу и необходимость выполнять, как ему казалось, глупые приказы, Пётр стискивал зубы. Весёлый, обычно беззаботный, теперь выглядел сосредоточенным и напряжённым — будто на него внезапно свалилась огромная ответственность, к которой он не был готов.
Солдаты понимали: их старания не увенчались успехом, и это добавляло напряжения в непростую армейскую жизнь. Каждый шаг, который должен был стать частью их новой реальности, казался им настоящим испытанием — не столько физическим, сколько психологическим.
Солдаты срочной службы, несмотря на строгий запрет, продолжали пользоваться смартфонами. Старые привычки трудно преодолеть, и многие прятали свои устройства от начальства, чтобы не спалиться. Пётр же не стал рисковать и предпочёл уставной старый кнопочный телефон, который в армии просто называли тапиком или кнопкой.
В один из дней Копышев поймал Весёлого и двух срочников за игрой в карты. Среди них был и Саня Носков, известный своим лёгким отношением к службе, друг Весёлого. Его беззаботный нрав и остроумие часто ставили ребят в забавные ситуации, и на этот раз их веселье привлекло нежелательное внимание Копышева.
— Я разве вам не объяснял, что игры в карты в армии запрещены? — произнёс он, надрезая карты ножиком на кусочки.
— Объясняли, товарищ сержант, — ответили они в унисон.
— А почему тогда нарушили запрет?
— Так мы думали, что вы не спалите, — бездумно ответил Саня.
За такой ответ Копышев приказал им срочно надеть ОЗК7[7], и заставил достать матрасы из 36 кроватей, чтобы играть ими в карты.
— Будете сейчас этими матрасами в карты играть. И давайте громче, а-то через противогазы вас не слышно! — закричал сержант.
— Шестёрка крести! — кричал Саня.
— Валет крести! — парировал Морозов, второй в их компашке.
— Туз! У меня туз крести, я победил! — радостно закричал Весёлый.
— Когда закончите, аккуратно соберёте ОЗК и помоете противогазы так же чисто, как кот вылизывает свои яйца. И, — обратился он к остальным, — соберёте каждый свои матрасы, когда эти разыграют партийку.
Матрас Петра тоже оказался среди тех, что использовались в игре.
В другой раз ребята решили купить шаурму — неуставной приём пищи. Организатором на этот раз был Весёлый. Всё пошло не по плану: Копышев опять застукал эту компашку. На этот раз он заставил Весёлого кричать строевой устав на всю казарму.
— Вы даже строевым ходить нормально не умеете! — ругался Копышев. — Утка, которая только что родилась, лучше вас строевым за мамкой ходит. Хотя бы слушайте. Давай, Весёлый, начинай. Громко! Чётко! С расстановкой, будто в душе поёшь!
После этого Весёлый три дня не мог говорить нормальным голосом, а все остальные лишь смеялись на его бедственным положением.
Пётр, оставшись без телефона и других развлечений, полностью погрузился в мир шахмат. Сейчас он сидел напротив лейтенанта Петренко за обшарпанным столиком в углу комнаты досуга. Лейтенант не просто объяснял правила — он превращал каждую партию в урок: делился армейской мудростью.
В этот раз, начав партию с белой королевской пешки на e4, Пётр почувствовал, что шахматы — это не просто игра, а настоящая арена для стратегического мышления.
Лейтенант, переместив ферзевую пешку на d5, начал объяснять:
— Запомни, Пётр, в тумбочках и под матрасом ничего не прячь. Всё равно найдут, так как это самые очевидные места. Понимаешь?
Пётр кивнул и забрал ферзевую пешку (e4 x d5), радуясь первому успеху. Однако Петренко, не обращая на это внимания, вывел коня на f6 и продолжил:
— Провинился один — отвечают все. Если спалился с чем-то неуставным, то из-за тебя будут качать всю роту. Тебе это надо?
— Нет, — быстро ответил Пётр, выставляя пешку на d4, желая скорее впустить ферзя в игру.
Лейтенант передвинул коня на поле d5, взял пешку Петра и, продолжая объяснять правила, напомнил, как важно быть внимательным в армии. Пётр, стараясь не терять концентрации, продолжал игру, но вскоре оказался в невыгодной позиции. Петренко продолжил:
— В армии, действительно, можно всё, главное — не спалиться. — лейтенант немного подумал и приказал, — ходи дальше.
— Но как понять, когда можно, а когда лучше не следует? — спросил Пётр, продолжая размышлять о правилах не только шахмат, но и жизни в армии.
Петренко ответил с улыбкой:
— Тут знаешь, по ситуации лучше смотреть. Помнишь, как неделю назад у вашей роты Копышев шмон устроил, потому что в тумбочке конфеты нашли? Я-то по-доброму с вами. Устраиваю шмон только в необходимых случаях. Другие с вами так не будут. Осторожнее надо быть. Если ты будешь внимателен, то сможешь избежать большинства проблем. Ходи дальше.
Пётр поставил пешку на поле c4. В свою очередь, Петренко перевёл коня на b4. Пётр, переведя своего ферзя на a4, почувствовал прилив адреналина. Он знал, что это может быть рискованным ходом, но в его голове уже возникла стратегия.
Ага попался. Во время игры нужно меньше болтать. Пётр объявил шах чёрному королю и напал на лейтенантского коня (b4).
Пётр увидел, как Петренко перевёл своего второго коня на c6, и его сердце упало. Он не ожидал такого хода (сказалась неопытность), который перекрыл путь к королю и защитил коня.
— На своём надо стоять по последнего, даже если пытаются сломать, — произнёс лейтенант, — всё равно стоять на своём! Это ещё одно местное правило. Хотя оно помогает в принципе везде.
Пётр с удовлетворением перевёл свою пешку с d4 на d5, чувствуя, что теперь у него есть возможность съесть лейтенантского коня.
— Ха! — вырвалось у него, когда он осознал, что теперь лейтенант либо потеряет своего коня, либо будет вынужден убрать его с позором. В любом случае, победа!
Однако Петренко, не теряя самообладания, просто поставил свою пешку на поле b5. Его спокойствие и уверенность лишь подстегнули Петра.
— Ну и что теперь? — спросил Пётр, не скрывая недоумения.
Пётр почувствовал, как напряжение нарастает. Теперь пешка лейтенанта угрожала его ферзю, и он не хотел рисковать. Мысли метались в голове: можно либо забрать пешку соперника, либо использовать ферзя для атаки.
— Ферзём? — пробормотал он вслух, но тут же вспомнил о возможных последствиях.
Он решил, что Петренко мог уже придумать план на случай, если Пётр сдвинет ферзя. И тут ему в голову пришла ясная мысль: если он переместит ферзя, то откроет путь для коня с поля b4 на c2, тем самым создаст вилку на ладью и короля. Это означало бы шах!
Пётр решился взять пешку пешкой (c4 x b5). Это был более безопасный и стратегически обоснованный ход. Он понимал, что время ферзя ещё не пришло, и нужно действовать осторожно, чтобы не дать лейтенанту шансов.
Теперь он ждал, что ответит лейтенант, готовясь к следующему шагу.
Пётр наблюдал, как Петренко выводит белопольного слона с c8 на f5, но это его не волновало. Он сосредоточился на своей стратегии и решительно забрал лейтенантского коня (d5 x Kc6), радуясь, что ещё немного и его план сработает.
Однако Петренко неожиданно перевёл своего слона с поля f5 на c2, угрожая ферзю Петра. Пётр понял, что ему придётся сдвинуть своего ферзя, иначе он его потеряет.
Он решил не только сделать ход, но и попытаться забрать фигуру соперника. Передвинув ферзя с a4 на b4, Пётр с удовольствием забрал коня Петренко, спасая своего ферзя.
Ещё чуть-чуть, — подумал Пётр, чувствуя, что у него всё ещё есть шансы.
Но тут произошёл неожиданный поворот событий. Петренко, не теряя времени, перевёл ферзя с поля d8 на d1 и объявил шах и мат белому королю.
Пётр сидел в полном шоке. Он осознал, что независимо от того, какой бы ход он ни сделал, он проиграл. Даже если бы он решил съесть королём лейтенантского ферзя, шах от слона всё равно означал бы неминуемую потерю.
— Я хоть и лентяй, но мозги у меня неплохо работают, а ты, Петька, по невнимательности проебал фигуру. Кстати, я вспомнил ещё одно правило: в армии главное — проебать день, — с усмешкой подытожил лейтенант. — Мне это ещё мой брат говорил, когда я срочку служил.
Это был однозначный проигрыш.
— Ты хорошо играешь. Просто опыта не хватает. Играй почаще. И последнее правило, Пётр, в армии каждый сам за себя. И не забывай следить за своими фигурами… за всеми.
Петренко посмотрел на часы.
— Оо, — произнёс он, почёсывая затылок. — Уже пора на обед. Иди, Пётр, скажи дневальному, чтобы всех позвал. Сегодня я вас сопровожу. После обеда займётесь уборкой.
— А как же товарищ сержант? — уточнил Пётр, пытаясь понять ситуацию.
— Копышеву нужно было заскочить в первую роту. Воронов его позвал, — ответил Петренко, отмахиваясь, словно это было делом второстепенным.
Старшину Воронова Пётр лично не знал, но каждый день слышал устрашающие слухи о нём. Самой знаменитой была история о срочнике Олеге, которого нашли повешенным на полигоне. Говорили, что это Воронов довёл его до такого — будто бы суровость и давление старшины сломали парня, и тот не выдержал. Ходили и куда более жуткие, почти неправдоподобные байки: мол, Воронов не просто довёл Олега до края — будто старшина сам напрямую причастен к этой трагедии.
Слухи разлетались, как искры от костра, шипели и гасли в одном углу казармы, чтобы вспыхнуть с новой силой в другом. Все боялись попасть в роту, где старшиной был Воронов. Пётр поддался этому всеобщему страху, осознавая, что за спиной у человека с такой репутацией скрывается тяжёлый груз.
— Товарищ лейтенант, у меня… ну, важная просьба… — Пётр растерянно потирал руки, пытаясь выглядеть уверенно.
— Какая? — спросил лейтенант, поднимая брови с интересом.
— После присяги вы не могли бы забрать меня к себе в третью роту? — в голове Петра слышался лёгкий трепет.
— Боишься в первую попасть? — усмехнулся Петренко, пытаясь скрыть улыбку.
— Да, — ответил Пётр, чувствуя, как краска заливает лицо. — Честно, боюсь. Там… ну… вы же сами понимаете...
— Понимаю, — сказал лейтенант, с улыбкой похлопав Петра по плечу. — Ладно. Договорюсь, чтобы тебя ко мне определили. Не переживай, всё будет хорошо.
После обеда все начали уборку в казарме — парково-хозяйственный день (ПХД). Самое любимое занятия любого срочника. Они даже шутливо гордятся тем, как хорошо научаться убирать полы, что после какой-нибудь войны они как вкопанные будут выходить со своими швабрами и мётлами грести мусор, выметая кровь с улиц. «Всё равно ничего другого не умеем», — подытоживали они.
Весёлый и Саня лежали на кроватях во время ПХД, смеялись и обсуждали, как легко можно избежать работы. Они поставили Петра на фишку: если появится Копышев, его задача: предупредить их.
Пётр, задумавшись о чём-то личном во время мытья пола, забыл о своей задаче. Вдруг дверь распахнулась, и зашёл Копышев.
— Эй, вы что тут делаете? — прорычал он, заметив солдат на кроватях.
Весёлый, увидев испуганный взгляд Петра, не удержался:
— Ох, Петя-Петя, хана тебе.
Копышев, нахмурившись ещё больше, сказал:
— Это что за беспредел? Я к вам не на прогулку пришёл! — и не дожидаясь ответа, добавил: — пора устроить шмон. Будем проверять, что тут за безделье творится!
Пётр только развёл руками, понимая, что его забывчивость привела к серьёзным последствиям. Саня лишь пожал плечами и с ухмылкой произнёс:
— Ну, Соколов, ты точно вляпался!
Копышев доложил Петренко, который был ответственным в тот день.
— Бля, пацаны, я же вас предупредил, чтобы без вот этого всего служили.
— Да они вообще тупые какие-то, — прорычал Копышев. — Те, которые до них служили, поумнее были.
— Копыш, устрой шмон. Все, кроме Соколова, быстро вошли в комнату досуга и включили телевизор. Соколову телевизор не нужен. Сокол, я тебе доверяю, помоги сержанту со шмоном.
Пётр был в замешательстве, но подчиниться пришлось. Все, кроме него закрыли в комнате досуга, как и было приказано.
Копышев и Пётр начали шмон. Они открыли тумбочки, подняли и даже снесли матрасы. В процессе нашли конфеты и печенье — кто-то устроил тайник на чёрный день. Копышев наткнулся на чей-то вейп, а Пётр обнаружил в матрасе у Сани маленькое отверстие. Помяв матрас, он почувствовал что-то твёрдое внутри. Осторожно разорвав край, он вытащил зарядку от телефона.
Пётр посмотрел на Копышева, но тот, не заметив ничего, курил вейп.
— Фу бля, какой идиот курит этот говённый вкус?!
Пётр тихо усмехнулся и незаметно закинул зарядку в карман.
Постепенно шмон закончился. Копышев, уже уставший и взъерошенный, приказал Петру постоять у двери и не двигаться, пока он докладывает лейтенанту.