Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

Когда последний студент вышел за дверь, Керин остался на минуту в тишине. Снизу, через открытое окно, взбадривающе тянуло морозом; где-то в коридоре щёлкнуло радио: кто-то ловил «Маяк». На доске оставалась тонкая белая кайма от терминов формулы «СУПЕРПОЗИЦИЯ ВОЛНОВОЙ ФУНКЦИИ ψ(x,t)». Артур стёр её костяшками пальцев, и на мгновение ему представилось, что эта пыль — пожалуй, единственное, что удерживает сегодня мир от распада на варианты.

* * *

Вечер в Омске оказался тягуче долгим и тяжёлым, словно само время пыталось замедлиться вместе с коллегами по проекту. За окнами лаборатории серый свет уходил куда-то в ночь, по стеклу окон скользили редкие снежинки. Внутри же было сыро и одновременно душно: пахло нагретым текстолитом, пылью и чуть-чуть — горелой канифолью. На столах стояли старые приборы, лежали разлинованные тетради и аккуратно подписанные папки с черновиками. Эти папки были для Артура и Виктора почти реликвиями — продуктами долгих лет работы, многочисленных измерений, нервных срывов, а также всё новых и новых надежд.

Керин сидел у доски и тщательно выводил мелом формулы. Его движения были сосредоточенными и чёткими — в аккурат, как у человека, который умеет скрупулёзно работать с конкретными цифрами, а не с бесплотными мечтами. Он написал: «Нестабильные состояния. Временные корреляции. Когерентность». Затем, слегка помедлив, доцент подчеркнул слово «когерентность». В глазах у него светилось не воодушевление, а упорство, словно он держался за последний рубеж.

— Артур, — осторожно произнёс Белов, заглянув в таблицу подсчётов. — Опять эта кривая... Она выглядит почти так же, как и год назад. Ты уверен, что мы, действительно, вытащим что-то новое?

Керин обернулся. В его взгляде не было раздражения — только усталость человека, который сто раз отвечал на один и тот же вопрос.

— Виктор, мы этим живём уже больше пяти лет подряд, — сказал он спокойно. — Я не могу позволить себе думать, что всё это зря. Если не покажем результат, — он постучал мелом по доске, — то вся наша работа, все ночи здесь, весь наш шанс хоть немного приблизиться к Москве пойдут прахом.

Виктор пожал плечами. Он был неплохим физиком, но рядом с Артуром казался скорее надёжным подмастерьем, чем генератором идей. Белов умел починить прибор, настроить канал, подкрутить задержку. Однако, инновационная теория, досконально выверяемые модели, смелый поиск ранее неизвестных закономерностей, — всё это исходило именно от Керина.

— Ладно, — продолжил Виктор. — Ты прав. Давай ещё раз. — Он наклонился, проверяя кабель на схеме совпадений. — Только я, всё же, не понимаю: зачем нам столько сил тратить на эту «структуру последовательности»? Разве нельзя ограничиться обычными измерениями распада?

— Нельзя! По той причине, что «обычные измерения» уже никому не нужны, — резко парировал Артур. Затем, смягчив свой голос, добавил: — В Москве это никого не впечатлит. Если же мы продемонстрируем тонкие корреляции, временные отклонения, то это будет новым шагом в Науке, а не просто повторением того, что уже было сделано другими специалистами в Дубне или в Ленинграде. — Он на мгновение выдержал паузу, посмотрел на доску. — Это может быть нашим билетом в Новую Жизнь.

Керин снова повернулся к формуле, объясняя товарищу уже как учитель, — терпеливо и строго:

— Если у нас есть каскадный переход: уровень А → В → → С, то распад идёт через два гамма-кванта. Время между ними распределено совершенно не случайно. На коротких промежутках проявляются отклонения, если есть остаточная когерентность. Вот здесь, — он начертил «плечо» на графике, — и здесь. Соответственно, мы можем их зарегистрировать. Однако, только в том случае, если у нас будет на руках адекватный таймер совпадений и кристаллы получше, чем этот музейный «NaI».

Виктор усмехнулся, глядя на мутный цилиндр сцинтиллятора:

— Да, этот, наверное, видел ещё войну.

— Именно, — сухо подтвердил Артур. — Мы же пытаемся доказать им, что Омск всё ещё жив, что мы тоже можем работать на высоком уровне. Не мечтами о параллельных мирах, не философией мы достигнем успеха. — Он решительно и твёрдо повернулся к Виктору. — Только цифрами. Графиками. Всё остальное — просто фантазии. Я не хочу, чтобы меня воспринимали как сказочника.

Он снова включил схему, зелёный луч осциллографа ожил. Щёлкнули реле, зашипела линия. Друзья ждали, пока прибор наберёт статистику. На экране медленно выползала экспонента — ровная, как дорога в никуда. Неожиданно на правом «плече» показался крошечный зубец. Виктор сразу наклонился ближе, оживился.

— Видишь? — воскликнул он. — Может, это и есть оно?

Артур наблюдал абсолютно спокойно. Он прекрасно знал цену поспешным радостям.

— Подожди, — сказал он. — Это может быть перекрытие каналов или дрейф задержки. Давай сделаем холостой прогон.

Коллеги проверили «пустой канал», и зубец исчез. Виктор выдохнул разочарованно; однако, Артур только слегка кивнул, будто ожидал такого результата от опыта.

— Вот так и будет всегда, пока у нас не появится достойное оборудование, — констатировал он. — Мы можем ночами сидеть, ловить фантомы, но без государственной поддержки всё это останется на уровне надежд. — Керин провёл ладонью по лбу, устало выдохнул. — А я не хочу ещё раз похоронить ценную работу; не хочу быть человеком, который всю жизнь просто пишет статьи и получает отказы.

Виктор промолчал. Он знал: Артур не только умный, но и одержимый. Однако, в отличие от различных импульсивных фантазёров, Керин был жёстким реалистом. Он верил только в факты и графики. Вся эта история с «многомировыми интерпретациями», о которых временами спорили

их коллеги на кухнях, его не интересовала. Артур не верил в «сказки». Он хотел реального признания, а не пустых, хоть и по-своему интересных, разговоров.

Коллеги молча продолжили работу: проверяли контакты, меняли окна, фиксировали значения. На стене висели портреты Ландау и Эйнштейна, под ними красовался старый стенд с надписью «Физика — наука будущего». Артур на несколько секунд задержал взгляд на этой надписи. «Будущего…» — повторил он про себя. Для него это будущее висело на волоске. Если завтра ректор не одобрит заявку, а Москва не даст финансирования, то всё закончится. Годы ночных смен, многочисленные черновики статей, воодушевляющие надежды, — всё это пойдёт прахом.

Керин выключил осциллограф, и свет зелёной линии погас. Лабораторная комната погрузилась в полумрак.

* * *

Керин открыл дверь своей квартиры ключом настолько тихо, насколько умел; однако, тугая пружина всё равно хрипло вздохнула, и темень прихожей дрогнула жёлтым прямоугольником: из кухни тянулся электрический свет. В коридоре пахло зимними пальто, порошком «Лотос» и чемто тёплым, домашним — похожим на отваренную гречку. На коврике стояли стоптанные валенки Артура, рядом находились Еленины тёплые тапки с оторванным помпоном.

— Поздно, — произнесла Елена из-за двери кухни. В её голосе не ощущалось укора, а чувствовалась констатация объективного факта.

Артур повесил пальто, аккуратно шапку — на шапку, шарф — на шарф, будто порядок на вешалках мог искупить не всегда упорядоченные и предсказуемые растраты времени. Затем он снял ботинки и на секунду замер —

для того, чтобы овладеть своим дыханием, а заодно спрятать накопившуюся усталость — и, наконец-то, после всех этих манипуляций вошёл в кухню.

Помещение встретило его жёлтой лампочкой, висевшей под абажуром, и паром, вылетавшим из эмалированного чайника. На столе его уже ждали хлеб в полотенце, солонкагрибок, а также тарелка с остывшей гречкой и котлетой. Елена сидела за столом сбоку на табурете, облачённая в синий халат с белым кантом, её волосы были собраны лентой; на коленях же у неё покоилась нотная тетрадь. На крышке этого музыкального документа виднелись отпечатки маленьких детских пальцев: судя по всему, сегодня школьный хор разучивал «Солнечный круг».

— Я полагал, что ты уже спишь, — Керин улыбнулся краями губ, стараясь, чтобы это выглядело не виновато, а уютно по-домашнему.

— Мне хотелось тебя дождаться, — произнесла Елена и пододвинула к нему тарелку. — Разогреть?

— Не надо, — Артур присел на табурет рядом и обнял своими ладонями стакан с чаем, словно грел ими не свои руки, а весь прожитый день. — Спасибо.

Он справлялся со своей трапезой молча и быстро, как будто находился в неудобных дорожных условиях. Вилка приглушённо постукивала о край домашней тарелки. Елена смотрела не на Керина целиком, а конкретно на его плечи и затылок, на мягко сутулящиеся движения, направляемые мужем словно сверху вниз. Спустя некоторое время женщина подняла свои глаза выше:

— Артур, — начала она очень мягко, — завтра вечером мы идём к твоим. День рождения у мамы. Помнишь?

Керин поднял свой взгляд сразу, как будто его окликнули на кафедре.

— У мамы… да. Конечно.

Он на несколько секунд прикрыл свои глаза, вспоминая детали позавчерашнего диалога. Её голос в трубке напоминал: «Сынок, не забудь, ладно? Мы ничего грандиозного,

по-домашнему». Затем, кивая в знак утверждения, Артур добавил вопросительно:

— В семь?

— Она говорила, что к шести. Я после уроков зайду в гастроном, возьму торт «Прага», если будет, и прихвачу конфеты для ребятишек соседских — они, кажется, должны заглянуть в гости. Ты сможешь вовремя? Не как обычно — в девять с хвостиком?

Керин положил вилку на стол, покатал её между своих пальцев.

— Смогу. — Однако, обнаружив своим взглядом, что жена его словам как будто не доверяет, добавил жёстче: — Обещаю. Я договорюсь с Виктором и уйду раньше, чем «обычно». Мы и так сегодня… — он поискал в памяти вербальную форму, не содержащую ни жалоб, ни лишнего пафоса, — сделали то, что могли.

— Ты всегда так говоришь, — тихо изрекла Елена. В этой короткой фразе отнюдь не было какого-либо упрёка, а проявилась только накопившаяся усталость. — Я знаю, что это важно. Просто… — она улыбнулась уголком слегка сомкнутых губ совершенно не весело, а с некоторой бережностью по отношению к мужу и их взаимоотношениям, — мне хотелось бы хотя бы иногда тоже быть «важной».

Артур подтверждающе кивнул и опустил глаза. Пар из чайника закончил сочиться, лампочка под абажуром начала чуть потрескивать: в подъезде кто-то включил освещение, и «просела» вся сеть. В соседней комнате не менее напряжённо молчало пианино «Беларусь»: крышка его была закрыта, а сверху на ней были водружены кружевная салфетка и вазочка с веточками рябины. Керину неожиданно, но при этом отчётливо представилось, как его жена сегодня после уроков сидела за этим инструментом и неспешно перебирала по-своему меланхоличные аккорды, глядя при этом в окно, откуда нечто тягучее и безрадостное доносилось ранним зимним сумраком. Далее игра воображения подсветила, как в это же самое время сам Артур, согнувшись, лихорадочно записывает

различные цифры на невзрачной серой бумаге и помышляет только о том, чтобы таймер совпадений не «дребезжал».

— Лена, ты… — он снова подыскал слово, которое казалось ему по-своему нужным и важным, — ты у меня не второй план. — Сказал очень просто, без эстетично оформленной риторики, потому что иначе могло бы прозвучать фальшиво. — Я знаю, как это всё выглядит со стороны. Именно по этой причине завтра я точно буду вовремя; и да — я куплю маме цветы. Настоящие, хорошие, а не гвоздики из хозяйственного.

Его жена улыбнулась уже теплее.

— Гвоздики из хозяйственного — это на похороны, — пошутила она, насколько могла; и оба супруга, не сговариваясь, усмехнулись. — Возьми хризантемы на рынке; и крем для рук ей, она же всегда стесняется просить.

— Возьму, — кивнул Артур. — Заодно и «Красный мак» для отца: он его любит.

— Он любит, когда ты приходишь, — без каких-либо сомнений по-своему твёрдо произнесла Елена. — «Красный мак» же — это просто повод встретиться.

Керин доел свой ужин и отодвинул тарелку. Его жена поднялась, сняла с плиты чайник и залила в чашку свежего кипятка; по квартире раздался запах мокрого металла и немного — жжёного сахара от старой спирали прибора. Затем она поставила чай перед Артуром, ненавязчиво коснулась его плеча ладонью: почти мимоходом, однако ладонь задержалась на секунду на месте.

— Как сегодня? — спросила она уже мягче. — Только по-настоящему.

Керин задумался буквально на несколько секунд. Сформулировать «по-настоящему» означало не вдаваться в подробности насчёт того, как обстоят дела на его кафедре.

— Как дорога в тумане, — наконец изрёк молодой, но при этом «набивший немало шишек» доцент. — Видишь полтора метра впереди и надеешься, что мост не закончится. Мы… идём. Однако, без адекватного «железа» дальше точно уже не продвинуться.

— Завтра же вы пойдёте к моей свекрови, — отзеркалила его жена с ироничной усмешкой. — И это «железо, кажется», можно купить.

Артур тоже улыбнулся, и усталость немного отпустила его из своих стальных лап.

— Знаешь, — попросил он, вставая, — сыграй мне что-нибудь, если не совсем поздно. Хочу воспринимать перед сном звук, а не цифры.

— Соседи, — кивнула Елена в сторону тонкой стены.

— Тихо, — попросил Керин. — Как ты умеешь.

Супруга подняла крышку «Беларуси», сдвинула салфетку, позвенела тихо педалью. Села, положив руки на инструмент, и зазвучало едва слышно: простая гармония, плавные, как дыхание, аккорды. Может быть, Глинка; а, возможно, что-то из её собственного творчества, сплетённого на основе фрагментов школьных пьес. Музыка казалась почти шёпотом, но в кухне стало как будто светлее.

Муж облокотился на косяк двери и внимательно слушал. В этом шёпоте не было упрёка. Там было нечто иное — как если бы дом сам дышал ровно, пока он, Артур, будет завтра снова торговаться со временем.

Когда Елена закрыла крышку инструмента, Керин подошёл в ней ближе, бережно коснулся её волос своей ладонью.

— Спасибо, — вкрадчиво произнёс он, чтобы не нарушать домашних тишины и уюта лишними звенящими эмоциями. — За музыку. За напоминание. За «к шести».

— За «к шести» — это главное, — вполне серьёзно ответила Артуру супруга и, уже уходя к раковине, добавила через плечо:

— Поставь, пожалуйста, будильник на пять. Ты ведь начнёшь завтра раньше, чтобы закончить раньше. Я тебя знаю.

— Поставлю, — утвердительно произнёс Керин.

В коридоре часы тикали громче ночи. Артур убрал вымытую посуду, потушил лампу на кухне, и вместе с Еленой они вместе на цыпочках прошли в комнату, будто берегли не только сон соседей, но и завтрашний вечер — загадывая, чтобы он, наконец, случился вовремя.

* * *

Артур, действительно, завёл свой будильник на пять часов, аккуратно повернув стрелку, и вернул часы на тумбочку. Металлический корпус щёлкнул, словно зафиксировав его обещание. Елена уже дышала рядом ровно, укрывшись тёплым одеялом.

Однако, сон не приходил к учёному. В потолке виднелась едва заметная трещина, и он пристально смотрел на неё, будто это была формула, смысл и применение которой необходимо было разгадать во что бы то ни стало. Мысли вертелись в голове не только применительно к событиям завтрашнего вечера, но и вокруг утра. Сознание подсвечивало целый сонм различных вопросов: «Как они будут с Виктором демонстрировать Громову графики? Каким именно образом убедить начальника, что это — не очередная пустая экспонента? Что именно в этой работе есть шанс “прорваться”, быть замеченными со стороны экспертных сообществ и конкретных специалистов, важных для дальнейшего продвижения проекта?».

У Керина была твёрдая уверенность: именно завтра всё решится. По этой причине его сердце билось чаще, чем в другие дни до этого, и даже тихое тиканье будильника не убаюкивало настойчивого доцента, а словно отсчитывало время до какого-то судебного заседания.

* * *

Кабинет ректора Дмитрия Павловича Громова находился на третьем этаже главного корпуса. Тяжёлые дубовые двери скрипнули, когда Артур и Виктор вошли внутрь. Там пахло полированной мебелью, бумажными страницами и табаком. На стене висели портрет Михаила Горбачёва и репродукция с изображением Владимира Ленина в Кремле; под ними блестела лакированная столешница.

Высокий и широкоплечий Громов — мужчина с седыми, зачёсанными назад волосами и орденской планкой на пиджаке — перевёл взгляд от бумаг, аккуратно заполнявших его рабочий стол, на своих визитёров. Голос у него был глухой и командный:

— Ну что, коллеги, докладывайте.

Виктор развернул папку с графиками; Артур же не шевелился, а стоял рядом со старшим соратником — собранный, сдержанный, готовый к необходимым решительным аргументам.

— Дмитрий Павлович, — начал Виктор, — мы подготовили окончательный вариант Проекта. Работа по нестабильным состояниям завершена. Наши данные демонстрируют, что когерентность теперь удаётся удерживать дольше, чем считалось изначально…

— Дольше? — бесцеремонно перебил Громов. — Давайте конкретнее. Самое важное: зачем это нужно Стране?

Артур слегка придвинулся к столу, положив на него лист с набросанной схемой.

— Если коротко и по сути, — парировал он нарочитую грубость начальника достаточно спокойно, — мы изучаем распад возбуждённых квантовых систем на примерах очень коротких времён. В стандартных учебниках такой распад описан всего лишь как простая экспонента: чем дальше по времени, тем меньше вероятность «дожить». Тем не менее, на самых первых долях наносекунды поведение НЕ экспоненциальное: там проявляются сугубо квантовые эффекты, так называемая когерентность. Она может либо тормозить распад (так называемый «квантовый Зенон»), либо, при других условиях, слегка его ускорять («анти-Зенон»).

Керин повернул лист таким образом, чтобы ректор более отчётливо увидел график: гладкая кривая экспоненты и рядом с нею крошечные «плечи» на коротких временах...

— Мы берём каскадный переход: уровень А → В → С. Система испускает два гамма-кванта подряд. Если максимально просто считать, согласно классическим измерениям,

то распределение интервалов будет экспоненциальным. Однако, с другой стороны, если когерентность сохраняется дольше, то распределение изменяется; и это вполне возможно зафиксировать. Нам необходимы детекторы, способные регистрировать данные интервалы с точностью до наносекунды. С нынешними старыми приборами мы наблюдаем только шум, а не физику таковой, какая она есть. С новыми инструментами мы сможем продемонстрировать то, что раньше считалось недоступным и даже для кого-то немыслимым.

Артур утвердительно постучал длинной авторучкой по второму графику, на котором пунктиром была отмечена «целевая» кривая.

— Для Страны это означает следующее: советские учёные смогут точнее прогнозировать поведение нестабильных ядер и изотопов. По сути дела, речь идёт о прогрессе энергетики — подборе и контроле стратегически важного топлива. Помимо этого, дело касается медицины (дозировки и прогноза поведения терапевтических изотопов), а также вопросов обороны (надёжности материалов и их диагностики). Наконец, данный Проект посвящён развитию приборостроения: если Омск покажет субнаносекундную регистрацию, то именно сюда многие заинтересованные организации и конкретные влиятельные лица будут приезжать для того, чтобы воочию наблюдать, как именно мы это сделали.

Виктор также оживился, добавив:

— На самом деле, нужно немного: два качественных кристалла, быстрые ФЭУ, таймер совпадений с окном для измерения и фиксации наносекунд, а также адекватная стойка питания. Всё это, разумеется, заложено в нашу заявку.

Громов откинулся в кресле, прищурился, перевёл взгляд с графиков на Артура. Неожиданно его громкий и отчётливый голос стал мягче:

— Что ж, говорите вы внятно. Слышу то, что надо: конкретику, применение. Партия поддерживает всё, что даёт пользу: энергетику, медицину, оборону, приборостроение.

Горбачёв сказал ясно: «научно-технический прогресс — двигатель Перестройки». Значит, у нас имеется необходимый ветер в спину.

Ректор поднялся со своего рабочего места и подошёл к окну. За стеклом серый омский снег плавно ложился на улицы...

— Я буду продвигать вашу заявку, адресованную Москве, лично. Через министерство. Аргументы подобраны правильные, нужные цифры присутствуют. Полагаю, что в этот раз результат будет положительным.

Эти слова повисли в воздухе словно печать. Виктор просиял; Артур же стоял ровно, но чувствовал, как у него в груди снова загорается давно угасшая надежда.

— Дмитрий Павлович, — достаточно осторожно спросил он, не забывая предыдущих неудач, — что по срокам?

— Готовьте пояснительную записку, — резко выпалил Громов, под стать собственной фамилии. — Два абзаца нормальным простым языком: какая будет польза для энергетики, медицины, обороны… Чтоб замминистра понял с первого взгляда! Без философии. Наш Университет должен выглядеть достойно. Поняли?

— Так точно, — громко ответил Артур, с одной стороны, подыгрывая начальству; с другой стороны, осознавая свою ответственность.

— Идите, работайте! — махнул ректор рукой и усилил акцент. — Сделайте так, чтобы я не выглядел дураком перед министерством.

Друзья вышли в коридор. Виктор зашептал Артуру, едва сдерживая восторг:

— Ты видел? Он сказал: «В этот раз». Значит, будет!

Керин поддерживающее кивнул. Надежда снова появилась — как тонкая линия на графике. Доцент прижал папку к груди, и в этот момент его воображению как-то по-настоящему убедительно представилось, что Омск, действительно, можно поставить на научную карту, если собрать требуемую установку и не утонуть в лишнем шуме.

* * *

15 января мороз кололся то ли ежовыми иголками, то ли йоговскими гвóздиками; из-за его неутомимого стояния на улице дыхание людей проявлялось в воздухе как дымок из печных труб, а их шарфы буквально звенели изза инея. Сугробы, раскинувшиеся вдоль проспекта Маркса, были утрамбованы вплоть до белых парапетов; и редкие троллейбусы, мощно обдуваемые снежным ветром, с трудом выбирались из колеи. Артур и Елена шли от остановки быстрым шагом: у Анны Кериной сегодня день рождения, и опаздывать было, как минимум, неудобно, а, помимо этого, оба соскучились по родителям предприимчивого доцента, поскольку бывали у них нечасто. Елена аккуратно придерживала картонную коробку с «Прагою», Артур же нёс сетку с «Советским шампанским», «Жигулёвским», «Красным маком» и запакованный букет хризантем. Оба искренне надеялись на то, что эти красивые цветы смогут пережить короткую, но очень морозную встряску для того, чтобы порадовать именинницу.

Подъезд «хрущёвки» традиционно встретил гостей богатым симбиозом запахов: мокрых валенок, угольной пыли, домашних щей, жареного лука и выкуренной махорки. Лампочка под матовым плафоном моргала, как усталый глаз, ступени дружно поскрипывали, перила были отполированы тысячами ладоней.

На втором этаже показалась знакомая дверь с облупившейся коричневой эмалью. Артур постучал костяшками: три коротких, один длинный.

Открывал, как всегда, отец.

— Ну наконец-то! — воскликнул Евгений Керин своим глухим басоватым голосом и тут же поторопился снять с Елены пальто. — Мороз собак как угорелых гоняет, а вы так долго добираетесь! Заходите.

Прихожая встретила гостей теплом и сухим светом бра, висевшего над зеркалом. Под подолом занавески из ситца,

на маленькой полочке, как обычно стояла иконка: Анна всегда прикрывала её, когда приходили «чужие», но сегодня та виднелась во всей своей красе.

На вешалке висели серая куртка отца и его фетровая шляпа «на выход», а также Еленин пуховый шарф, на полу терпеливо ждали своего часа две пары домашних тапок из войлока. В кухне что-то булькало, шкворчало, и надо всем пространством вился вкусный пар от жареной курицы.

Анна выглянула из кухни в синем платье и фартуке, с волосами, собранными в гладкий пучок; щёки её были покрыты румянцем от тепла плиты:

— Артурчик! Леночка! Слава Богу, что дошли. Проходите, руки мойте, садитесь. Сейчас всё вынесу.

Гостиная была укомплектована как сцена: на стене висел ковёр с виннобордовыми завитками, под ним располагался диван с клетчатым покрывалом; в углу на тонких металлических ножках стоял телевизор «Рубин»; рядом с ним находился радиоприёмник «Маяк», тихо бубнящий частотным шипением и ловящий эфиры между советскими новостями и «Песней года». Сервант сверкал хрусталём, а в его нижнем отделении виднелись аккуратные стопки тарелок из сервиза «Мадонна». На стол была накрыта белая крахмальная скатерть, вилки-ложки лежали парадные, своими морковными блёстками отсвечивала хрустальная ваза «Оливье». Помимо этого, неподдельный аппетит вызывали овальная форма «Селёдки под шубой», тарелки с колбасой и сыром, банки с солёными огурцами и опятами, миска пареной картошки с укропом, блюдо с жареной курицей на подложке из лавров и лука. По левому краю «дежурили» две тёмные бутылки «Жигулёвского» и пузатая бутылка шампанского, украшенного золотой фольгой.