Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

— Три месяца, — не скрывая своей нервозности, произнёс Виктор. — Три месяца молчания. Может, они просто забыли про нас?

— Не забыли, — достаточно твёрдо ответил Артур. — Не могут забыть. Мы сделали то, чего никто здесь, да и не только здесь, не делал. Если нам дадут достойное финансирование, то мы сможем закончить цикл измерений. Если же нет…

Керин не договорил. Общее молчание товарищей гнетуще повисло между чашками и тарелками. За соседним столом кто-то громко обсуждал новый кинофильм, поступивший в прокат; кто-то смеялся... Здесь же стояла тишина: научная, вязкая, далеко не всем вообще понятная.

— Сегодня на первой паре, — возобновил беседу Николай, будто специально разрезая паузу на части, чтобы она отступила куда-то подальше от их столика, — один мой подопечный спросил: «А зачем нам линейные пространства, если реальная жизнь — это сплошные кривые?». Поначалу я хотел от него отмахнуться, но потом, всё-таки, счёл нужным ответить: «Затем, чтобы по ним твёрдо идти, а не падать».

Правильно ли я высказался или нет — честно говоря, сам не знаю. Тем не менее, тот перестал ёрзать и начал слушать меня внимательно.

— У меня второкурсники, — добавил Виктор, — спрашивали про «взрывной» распад: «А нельзя ли побольше?». Я их парирую: «Нельзя. У нас приборы, а не салюты». Ребята смеялись, но смысл поняли.

— А ко мне в столовой подбежали, — кивнул Артур, — про «хрупкое время» спрашивали. Забавно: иной раз студенты задают такие вопросы, которые держат тебя на плаву гораздо лучше, чем подписи в министерстве.

— Вопросы — это воздух, — резюмировал Плотников. — Даже если они неудобные.

Затем он помолчал, перевёл взгляд на Артура, и его голос стал более напряжённым и сухим:

— Я, может быть, скажу вещь неприятную, но нужную. Артур, ты знаешь, как в нашем деле: иногда побеждают не идеи, а люди. Ты готов к этому? Что твоя идея может попасть к тем, у кого руки длиннее, а голоса громче?

Виктор, словно чувствуя запах опасности, инстинктивно напрягся, твёрдо положил свою мощную руку на стол:

— Серёжа …

— Я не нагнетаю, — Плотников поднял ладони словно в знак примирения, хотя никто из них и не ссорился. — Просто констатирую факты, касающиеся устройства современного общества.

Артур сделал глоток — медленный, как мысль хронически не высыпающегося студента:

— Готов, — отчётливо произнёс он. — В смысле: прекрасно знаю, что такое бывает. Тем не менее, я не готов считать это нормой. Если придётся, то буду громче. Если не получится так, то буду хитрее. Однако, сначала попробую честно.

— «Сначала честно» — это слоган наивных, — проворчал Николай, но при этом улыбнулся. — Ладно. Я всё равно за тебя.

Тишина вернулась, но уже не колола иголками тревожности, а грела словно шерстяной свитер, который чешется,

но без него вообще холодно. Артур поймал себя на мысли о том, что его дыхание стало ровнее.

— Слушай, Николай, — спросил он, — ты все свои билеты отпечатал к сессии?

— Да, все отпечатал, — кивнул тот. — Разумеется, оставил место и для рубрики «Не по теме». Всегда найдётся тот, кто спросит «не по теме». Однако, я считаю, что «не по теме» — это тоже тема, просто специфическая. Просто не сразу и не всем она видна и понятна.

— Вот бы и в нашем деле «не по теме» оказалось тем самым, — тихо, но несколько оживившись, произнёс Виктор. — Чтобы где-то внизу подписей, печатей и резолюций нашлась строчка для глагола «Разрешить».

— На самом деле, «разрешить» — это далеко не самое трудное слово, — несколько въедчиво заметил Плотников. — Труднее потом не запретить. И не забыть. Тем не менее, сейчас важно одно: дожить без лишних нервов до завтра.

Артур взглянул на свои записи в блокноте; его интересовал список задач на неделю, в каждой из которых каждое «сделать» уже давно упиралось в чей-то чужой ответ. Он перелистнул страницу и пустил по полю тонкую линию карандашом — от «Подтвердить графики» к «Получить код доступа в лабораторию». С одной стороны, эта линия выглядела со стороны смешной, но, с другой стороны, чувства и выводы от неё проистекали вполне ясные: когда не можешь влиять на исход действиями, приводи в порядок мысли, информацию и самочувствие.

К столику неожиданно подошла студентка с подносом — несколько робкая, в непомерно большом белом халате для практики.

— Артур Евгеньевич, — тихо, вполголоса обратилась она к доценту, — можно вас на минуту? По отчёту. У нас обозначен пункт про «сохранение когерентности», а я не поняла, надо ли отмечать такие действия, как «исключить наблюдателя» или «минимизировать вмешательство наблюдателя».

— Пишите лучше: «Минимизировать», — ответил Артур. — «Исключить» — слово, несомненно, по-своему красивое, но в реальной жизни практически не работает. Помимо этого, добавьте: «Наблюдатель — это не шум, если он понимает, что делает».

— Спасибо, — девушка кивнула, прижала поднос к своему животу, чтобы с него ничего не слетело, и покинула компанию преподавателей, просачиваясь между столов.

— Вот ведь, — вдруг изрёк Николай, — студенты у нас эффективнее министерства. Подходят — спрашивают. Уходят — делают.

— Студенты просто отчётливо знают, что такое «завтра», — снова вмешался со своими философскими интерпретациями Плотников. — Министерства же существуют в состоянии «вчера», а иногда — даже в статусе «никогда».

Артур почувствовал, как эта поддержка — простецкая, товарищеская, соседская — словно подсунула под него снизу ещё одну невидимую, но дающую дополнительную устойчивость табуретку. Сидеть за столом стало твёрже и спокойнее. Он улыбнулся, причём не той мимикой, которую люди привыкли нарочито демонстрировать на фотографиях, а каким-то естественным внутренним побуждением, благодаря которому углы губ становятся по-настоящему мягче и добрее.

— Мне сейчас хочется сказать глупость, — произнёс он. — «Мы это заслужили». Однако, это не так. Или не совсем так. Такие слова произносят тогда, когда хотят убаюкать себя, утешить себя иллюзиями. На самом же деле, никто ничего не «заслуживает» заранее. Есть то, что ты уже реально сделал; и, возможно, будет то, что ты ещё успеешь сделать, если не остановишься. — Он пристально посмотрел на Виктора. — И если будешь рядом в случае не только успеха, но и отказа.

— Буду, — без единой тени сомнения откликнулся Виктор. — Хотя тебя, Артур, иногда и заносит на поворотах, как в гололёд.

— Зато ты, Витя, — будто песок под колёсами, — ответил Артур. — Нужный, вовремя тормозящий.

Товарищи подняли свои стаканы с чаем, будто собирались отметить проникновенное мгновение тостом за науку, за терпение, за то, что ещё вообще можно надеяться. Чай был крепким и терпким, а лимон плавал в нём, упираясь в стекло, как солнечный круг. В этот миг Артуру казалось, что в столовой стало тише; хотя, возможно, это у него внутри стало тише. Как минимум, улеглись почти все лишние мысли.

— После обеда зайду к Громову, — обозначил свой план действий Виктор. — Секретарша обещала позвонить «вовремя». Слово, несомненно, хорошее, но редкое. Если что, то собираемся у ректора в кабинете.

— Собираемся, — подтверждающе кивнул Артур. — И если телетайп зазвенит, то будем рядом. Не хочется, чтобы этот момент застал нас в разных местах.

— Тогда — по парам, — подытожил доверительный полилог Николай, взглянув на свои часы. — У меня сейчас алгебра с третьекурсниками. Сегодня разбираем «Ядро и образ». Давно не было настолько красивых слов. Их произносишь, и будто во Вселенский Порядок веришь.

— А у нас — лабораторка, — продолжил Виктор. — Попробуем на старом термосе хотя бы воспроизвести вчерашние цифры. Я лучше надзор устрою, чем буду искать новый.

— А мне надо дописать раздел для «человеческого» варианта, — поделился «сокровенным» Артур. — Про «хрупкое время». Елена подсказала хорошую формулировку. Пожалуй, возьму её себе с разрешения автора.

Товарищи встали со своих мест практически синхронно. Металлические ножки стульев скрипнули по старенькому столовскому линолеуму. Каждый забрал свой поднос словно «на автопилоте», такова выручающая в жизни привычка: оставлять за собой чистоту, даже если всё вокруг ещё не определилось. На выходе из столовой Артур притормозил и оглянулся: гранёные стаканы, ещё одна тёмная котлета в лотке, слегка мерцающие лампы под потолком, окно с серым небом... Он постарался запомнить это, как запоминают исходные координаты в корректно ставящемся эксперименте.

— До вечера, — спокойно сказал Виктор.

— До вечера, — также без лишних эмоций повторили почти в унисон Щербаков и Плотников.

Артур вышел в коридор и ощутил, что воздух стал прохладнее, пропитался запахом мела и старой бумаги. Он шёл к своей кафедре и впервые за долгое время ожидания ощущал не только притихнувшую после трапезы тревогу, но и некоторое спокойствие — как перед экзаменом, к которому ты выучил всё, что мог. Соответственно, всё остальное дальше зависит уже не от тебя. Значит, и любые «трепыхания» абсолютно бессмысленны.

* * *

На кухне было прохладно. Оконная занавеска из ситца подрагивала от сквозняка: старые рамы пропускали ветер, и даже плитка на подоконнике чуть посерела от инея.

Артур стоял у плиты, в пижаме и рубашке нараспашку. Движениями, отточенными годами, он разбил два куриных яйца и плюхнул их содержимое на уже нагретую поверхность чугунной сковороды. Тут же зашипело масло, и запах поджариваемой пищи мгновенно наполнил кухню. Обычно завтрак готовила Лена — чаще всего яичницу с поджаренным хлебом и сладкий чай. Однако, сегодня она была в Азово, навещала своих родителей.

Квартира без её шагов и голоса казалась вымершей, словно все активные звуки в этом пространстве затаились

до её возвращения. Керин положил вилку с хлебом на стол, поставил рядом тарелку с наложенной на неё яичницей. Съел достаточно быстро, но без особого аппетита, поскольку бóльшая часть внимания всё также была занята темой того, что ему и его команде ответят из министерства. Практически все мысли доцента крутились только вокруг этой темы.

Пламя под сковородой всё ещё что-то тихо нашёптывало, оставшаяся капля масла потрескивала в её центре. Артур машинально потянулся к вентилю, и в этот момент зазвонил телефон.

Аппарат связи, висящий на одной из стен, раздался звуком настолько резко и неожиданно, что Керин чуть не пролил чай из чашки. Взяв себя в руки, он не менее резко подскочил и схватил рукой трубку.

— Алло?

— Артур Евгеньевич? Это — приёмная Дмитрия Павловича. — Голос секретарши был вежливо официальным. — Дмитрий Павлович просил вас с Виктором Петровичем зайти к нему сегодня в одиннадцать. Ответ по вашему проекту пришёл.

Артур почувствовал, как воздух вокруг него стал как будто бы тяжелее.

— Ответ... — повторил он глухо вслед за помощницей ректора. — Понял. Мы будем.

— Он просил не опаздывать.

— Хорошо.

— Всего доброго!

— Всего хорошего.

В трубке щёлкнуло разомкнутым соединением. Керин застыл у своего телефона, вслушиваясь в оглушительную тишину вокруг. Четыре месяца более или менее напряжённого ожидания, N-ого количества писем, звонков, бессонных ночей…, и вот оно — желанное слово «пришёл».

Артур вернулся на кухню, и тотчас из окна подул сильный ветер — створка оконной рамы с диким грохотом ударилась о ближайшую стену, пламя на плите дрогнуло и погасло.

* * *

Омск встретил Артура порывистым ветром. Небо над головой было низкое и мутно серое. По обледенелым тротуарам семенили женщины с авоськами, редкие автомобили с трудом ползли по заснеженным улицам.

Артур шёл вперёд очень интенсивным шагом, прижимая свой портфель к боку. Мысленно он сам себе непрерывно повторял: «Спокойно…, спокойно…». На улице Тарской ветер забивался Керину за воротник, щипал ему шею, а гдето вдали городской автобус напрягал свой мотор далеко не первой свежести... При этом его не покидало ощущение, что он о чём-то запамятовал, но о чём именно — сообразить никак не удавалось; какой-то не совсем очевидный факт словно ускользал от его мысленного взора.

Артур стремительно пересёк двор университета. Его здание казалось угрюмым: серый невзрачный камень в облицовке, облупившаяся краска на рамах, да ещё и тусклое освещение в придачу. Внутри вузовского корпуса пахло обильным слоем пыли, мелом и старыми книгами.

В гардеробе вечно хмурый Иван Иванович кивнул навстречу:

— Опять спешите, Артур Евгеньевич?

* * *

Первая пара занятий прошла как будто в тумане. Керин стоял у доски и держал в своей руке мел, но лихорадочно пляшущие мысли не слушались его.

— Итак, товарищи, — произнёс он, пытаясь повысить голос до менторского баса, как минимум, для того, чтобы отвлечь самого себя от того, что мешало ему сейчас работать, а отнюдь не с целью устрашения студентов, в каждом из которых, несмотря на всю их специфику, он, всё-таки, видел и уважал личность, — если принять, что измерение не разрушает волновую функцию, а лишь замедляет её коллапс, то… — Он оборвал сам себя. — Кудрявцев, повтори, в чём принцип суперпозиции!

Молодой студент поднял на него свои глаза:

— Данный принцип отображает состояние, при котором система находится во всех возможных состояниях сразу, пока мы его не измерим.

— Верно. — Артур улыбнулся. — А теперь представь, что мир представляет собою именно такую систему. Иначе говоря, пока никто не «измерил» твоё будущее, ты, по большому счёту, можешь быть кем угодно: отличником, двоечником, учёным, дворником... — Керин постучал по доске крошащимся мелом. — Получается, что всё решает наблюдение.

Он поймал себя на мысли о том, что говорит слишком эмоционально. Несколько голов поднялись от своих конспектов. Кто-то продолжал внимательно слушать и записывать дальше.

— Однако, — добавил Артур уже спокойнее, взяв себя в руки, — ни в коем случае не путайте данный принцип с фантазией. Это — не магия, а Вероятность. В отличие от первой, вероятность — это очень упрямая штука, которая как раз таки ИЗМЕРЯЕТСЯ.

* * *

Виктор уже ждал его в лаборатории: сидел на табурете и старался спокойно пить чай из алюминиевого стакана.

— Ну что, — произнёс он безо всяких прелюдий, — пришёл?

— Конечно, пришёл, — утвердительно кивнул Артур. — Громов ждёт к одиннадцати.

— Чувствуешь? — Виктор выразительно приподнял одну из своих бровей.

— Что?

— Как пахнет пылью. Она всегда так отчётливо пахнет перед приближающимися переменами.

Артур криво усмехнулся:

— У тебя даже пыль поэтична.

Потом они вместе шли по коридору, стены которого были выкрашены в тусклый жёлтый цвет; на подоконниках топорщились засохшие фикусы и также не вызывали никакого оптимизма. В коридоре висел свежий портрет Горбачёва, под которым расположилась табличка с лозунгом: «Перестройку в работе начинай с себя!».

Артур скользнул взглядом по лозунгу.

— Вот видишь, — отметил Виктор. — Даже лозунги переживают за нас.

Товарищи синхронно остановились у двери с табличкой «Ректор Громов Д.П.». Из-за неё доносились чьи-то выразительные голоса. Артур поправил свой слегка помятый галстук — скорее для того, чтобы успокоить свои напряжённые нервы, чем для наведения порядка в одежде.

— Готов? — спросил Виктор.

— Готов, — ответил Керин, хотя сердце его билось где-то высоко в горле.

Артур постучал, и дверь распахнулась.

* * *

Пивная «Политех» гудела, как трансформаторная будка: ровно, убаюкивающе, с редкими тресками смеха. В желтоватом свете повисшей лампы стекло в окнах казалось мутным льдом, на котором кто-то левой рукой вывел пальцем

«Зима — это надолго». На столах теснились тарелки с селёдкой и жареной картошкой, тёмный хлеб, валялись крошки, отблёскивало пролитое пиво. Пол был покрыт песком, перемешанным со снегом. Висевшие в углу настенные часы с чёрными цифрами тикали слишком громко, будто дразнили: время уходит, время уходит, время уходит...

— «Не соответствует направлениям приоритетного финансирования», — повторил Виктор так, словно пробовал слово на жёсткость. — И ещё: «В текущей пятилетке нецелесообразно». Как будто мы просили их построить второй «Байконур», но в Омске!

— И «с учётом концентрации ресурсов». — Добавил Николай и машинально потянулся к кильке в томатном соусе. Вилка звякнула о край тарелки. — Это я особенно люблю. Концентрация — где-то далеко, у других. А у нас — разведение.

Плотников сидел боком, покачивая ногой. На его столе стояла пузатая бутылка без этикетки — в бумажном пакете, словно она чем-то дискредитировала или даже срамила его. Несмотря на то, что Николай не особенно прицеливался своим глазомером, он наливал спиртное аккуратно, как хирург, не проливая ни капли мимо.

— С формальной стороны всё, вроде бы, красиво, — продолжил он. — Список сомнений, экспертные подписи, резолюция. На практике же, судя по всему, кто-то кому-то другому пообещал... Громов честно попытался, но когда сверху уже сложили картинку, снизу можно было только кивнуть.

Артур слушал, но словно через какое-то незримое стекло. Слова доходили до его восприятия с некоторой задержкой, как радиосигнал из космоса: человек уже ответил, а звук от него ещё идёт... Он держал свою кружку двумя руками, чтобы те не дрожали, и думал о том, как смешно устроена память: ты прекрасно помнишь каждый шорох утра — как лопнуло яйцо в сковороде, как чайник вздохнул перед свистком, как лифт скрежетнул дверями… и совсем не помнишь, что говорил Громов. Артур прокручивал в своём воображении только ректорские губы и орденскую планку,

а слова начальника расползались вокруг будто влажные чернила.

Тридцать два. В голове всплыло это число, как пробка от шампанского, которую кто-то держал пальцем, а потом отпустил. Тридцать два — ещё не старость и уже не юность, тот самый возраст, когда спрашиваешь себя: «Ну?». Менделеев в этих годах уже держал в руках свою таблицу как икону. Эйнштейн к тридцати двум уже успел поссориться со всем научным миром, но, несмотря на это, влиться в него. А он, Артур Керин… Он объясняет «хрупкое время» второкурсникам, которые зевают, и пишет заявки, которые уходят в какую-то чёрную бюрократическую дыру.

— Я не хочу произносить банальщину наподобие «всё к лучшему», — произнёс Николай, словно прочитал мысль. — Ненавижу эту фразу. Она что-то отнимает. Какой-то искренний яростный запал к необходимой борьбе. Давайте говорить по-настоящему, по-мужски. Мы получили результат. Он неприятный, но чистый. Вышло «нет». Значит, есть варианты «как». Публикации, семинар в Академгородке... Узкий коллоквиум в формате «только свои». Шум через «письма» — коротко, но ёмко. Мы продолжаем играть, пусть и без скрипки Страдивари.

— В Академгородок — да, — одобрительно кивнул Виктор. — На следующей неделе у них там семинар по низким температурам. Если пробьёмся в программу, то отлично. Если нет, то поедем просто так, поприсутствовать и пообщаться в кулуарах. Там решается даже больше.

Артур сделал очередной глоток. Пиво было тёплым и словно плоским — как вода из-под батареи. Он поставил кружку на стол и сам удивился звуку: будто поставил не стекло на твёрдую поверхность, а точку в конце длинного и уже поднадоевшего предложения.

«Сколько пунктов в моём списке “если”? — подумал он. — Если дадут, если пустят, если прочитают, если услышат, если… Я живу в условном наклонении. Не в настоящем, не в будущем. В условном».

— Ещё одно «если», — произнёс Плотников, как будто отчётливо прочитал мысли Керина. — Если мы не будем прятаться. Артур, то это твоё. Встань и говори. Ты умеешь. Ты делаешь так, что сложное не становится глупым. Дай людям повод думать вместе, а не вместо.

Артур хотел ответить «да», но накатила другая волна. Вспомнился школьный коридор с белёными стенами, где Данил Семёнов стоял, прижав к шкафу другого. Вспомнился секретный дневник и то, как он — миниатюрный ученик — аккуратно, буква к букве, перерисовал двойку, чтобы «справедливость» нашла путь через чужие руки. Сколько лет прошло? Двадцать? А ощущение одно и то же: ты делаешь всё, что можешь, а результат приходит не через тебя. Через кого-то.

— За «условия среды»! — воскликнул Виктор, разливая очередную порцию горячительного. — Чтобы они когда-нибудь поменялись! В лучшую для нас сторону, разумеется.

Товарищи выпили. Водка вошла внутрь горячо, и на секунду стало ясно: вот сейчас, может быть, станет легче. Однако, не стало. Лёгкий жар смылся ровным туманом, как если бы кто-то побрызгал тёплой водой на замёрзшее стекло — вроде бы, и оттаяло, а для просмотра всё равно мутновато.

— Громов старался, — тихо констатировал Виктор, глядя в стол. — Я видел. Он не врал. Он устал сегодня. И так сказал, что мне его стало жалко.

— А мне не жалко, — отозвался Плотников. — По большому счёту, он — просто часть механизма. Делает, что может. А может он чуть больше, чем ничего. Однако, это — точно не наша боль. Наша — в том, чтобы не выдохнуться.

Артур кивнул, хотя не был уверен, кому именно из ребят. «Не выдохнуться», — смешное словосочетание. Ты — словно мех, который обслуживает кузнеца, и твоя задача — дуть и дуть, пока огонь разгорится. А если огонь — и не твой вовсе? Если это — вообще не кузница, а мыльный пузырь?

Гул за столиком справа стал громче: другие посетители «Политеха» спорили про магнитофон «Электроника», кто-то

хвастался, что смог его достать через знакомого. «Через знакомого», «по списку», «по блату», — эти слова стояли рядом с понятиями «талант», «социальное благо» и подобными им — как тени рядом с человеком. Никуда их не денешь и так просто не выкинешь.

— Артур, — Николай положил ладонь ему на рукав, тёплую, сухую, — ты слышишь меня?! Мы живы. Мы не на кладбище идей. Это — всего лишь отказ, пусть и очередной по счёту. Это как призывная комиссия: ты можешь быть «не годен к строевой», но зато вполне пригоден к другим подвигам.

Керин хотел улыбнуться в ответ, но получилось что-то корявое, кривое.

— Я слышу, — наконец, произнёс Артур вслух. — Я просто… — Он поискал слово и не нашёл. — Устал. Слишком много думал, слишком мало получал в ответ. Как будто разговариваешь с океаном: ты кричишь — он дышит, но не отвечает.

— Он отвечает, — упрямо возразил Виктор. — Только позже. И не всегда так и тем, чего ты хочешь.

Плотников налил водки ещё. Артур не стал отказываться. Он употребил её так легко, как воду. Потом ещё. Слова перестали цепляться; мысли текли, как густой сироп: медленно, липко... Где-то внутри ждал голос Елены — «Артур, ты здесь? Как прошёл день?» — но он отодвинул его, как дверь шкафчика, которую уже нет сил закрыть так, как следует: пускай будет приоткрытой.

— Ладно, мужики, — Николай посмотрел на часы. — Мне утром к третьему курсу. Когда встаю в таком состоянии, ненавижу себя. Лучше поеду я…

— Я тоже, — Виктор поднялся следом за Щербаковым. — Артур, идём?

— Я ещё посижу, — задумчиво отозвался Керин, при этом сам удивился тому, насколько ровно звучит голос. — Немного. Хочу побыть один.

Виктор замялся:

— Тогда я оставлю тебе жареной картошки. И воды. — Он пододвинул тарелку поближе к своему товарищу. — И обещай, что домой поедешь на такси. Не геройствуй.

— Обещаю, — утвердительно, но как-то вяло кивнул Артур.

Ребята ушли — сначала в курилку, потом за дверь, и звяканье колокольчика над входом отозвалось в пивной словно ловушка для тишины. Стало непривычно спокойно. Бармен протирал стойку, двери, ведущие на кухню, хлопали как створки мехов. Часы тикали громче, чем раньше.

Артур налил себе остатки спиртного. Положил локти на стол и спрятал своё лицо в ладони. «Сколько нас таких?» — подумал он. — «Кто сделал всё, что мог, и ждёт, что мир улыбнётся и скажет: «Ну ладно, проходи». А мир пожимает плечами: «Я занят».

Керин мысленно увидел себя со стороны — как в мутном зеркале: сутулые плечи, красные глаза. Преподаватель, доцент. Хороший, говорят, лектор; «умеет объяснять». Смешно. Он хотел быть не только тем, кто объясняет чужим детям чужие открытия. Он хотел оставлять следы — не крошки на столе, а линии на карте мира.

Артур поднялся со своего места и расплатился, даже толком не пересчитывая деньги. Бармен, приняв оплату, одобрительно кивнул в ответ. На улице ветер вонзился в лицо как иголки. Снег был мелкий и сухой, противно прилипал к воротнику. Артур шёл вперёд и считал свои шаги: до угла — сорок, до остановки — ещё тридцать, до дома — сколько? Он не помнит. Дворник махал своей лопатой, оставляя какие-то замысловатые узоры на снегу. Кто-то матерился в подворотне. Город звучал глухо, как большой барабан, который прикрыли одеялом.