Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

За стол сели по-простому, без лишних церемоний, но при этом по-советски правильно: Евгений — во главе стола; Анна — у кухни, дабы не терять быстрой связи с кулинарным пополнением; Артур — слева от отца, Елена — напротив мужа.

Евгений аккуратно откупорил шампанское, но пробка всё равно хлопнула, как маленький салют, дабы подчеркнуть важность Момента, и из горлышка побежала пена. Хозяин дома разлил этот напиток по фужерам для дам, а затем и «Столичную» по рюмкам для мужчин.

— За именинницу, — поднял свою рюмку Евгений. — Анна — это наш двигатель и котёл центрального отопления, — он хмыкнул, — пусть работает без аварий, а мы будем вовремя подкидывать угля. С днём рождения!

Чокнулись. Анна, смущённая, перекрестилась коротко, по-домашнему, отпила глоток и ненадолго зажмурилась: шампанское разлилось по телу приятным теплом, но дали о себе знать и «фирменные» пузырьки. Артур сдержанно поцеловал мать в щёку; Елена пододвинула имениннице салфетку с вышивкой ромашек для того, чтобы начать трапезу.

Начавшийся тёплый вечер насыщался достаточно эффектными узорами действий и образов: «Оливье» выкладывали на тарелки цветные холмики; селёдка с влажным блеском устроилась на чёрном хлебе, на неё легла щепотка ярко зелёного лука; картошка раскололась вилкой и выпустила пар, масло растаяло янтарной лужицей...

Елена, набравшаяся мастерства на хоровых репетициях, резала курицу отточенными движениями. Анна подкладывала каждому «по-свойски»: сыну — побольше, невестке — поэстетичней.

— Ну, рассказывайте, — стала входить в общее настроение Анна, спрятав ладони под край стола. — Как у вас дела в университете? К ректору ходили? Говорят, что теперь всё по-новому — научно-технический прогресс, — это слово она выговорила с мягким недоверием, — и финансирование улучшают.

Артур провёл пальцем по краю тарелки, собирая каплю масла, и ответил достаточно ровно, как привык это делать в аудиториях перед студентами:

— Ходили. Ректор слушал внимательно. Просил переделать пояснительную записку для того, чтобы она была

составлена «по-человечески». Он сказал, что отправит нашу заявку наверх, в министерство. Если проекту будет дан «зелёный свет», то нам обеспечат комплект оборудования и отпускные деньги на командировки.

— Отпускные — это хорошо, — со знанием дела заметил Евгений. — Оборудование — тоже замечательно. Только вот с бумагами, ребята, аккуратнее. Бумага ведь любит грамотных и терпеливых.

— Женя, — с лёгкой укоризной в тоне вздохнула Анна, — перестань. Дай человеку порадоваться. — Она снова повернулась к сыну:

— Артурчик, ты кушай, кушай. Худой стал. Всё работаешь. Я же знаю.

— Работаю, — кивнул он. В его голосе промелькнул юркий огонёк азарта. — Важно, что и студентам тоже интересно. Сегодня один парень после лекции подошёл, спросил про «многомировую». Я ему отвечаю: «Это, мол, просто интерпретация такая, математика та же самая». Он смеётся: «Значит, где-то в соседней вселенной у меня “пятёрка”?» — «Вполне возможно, — поддержал я его, — но на сессии отвечать ты будешь всё равно здесь».

— Вот и правильно, — обрадовалась Анна. — Чтоб здесь отвечали. А то нынче с этой «Перестройкой»: каждый шутит, а работать некому!

Евгений, отрезая хлеб длинным ножом, утвердительно кивнул:

— Про работу верно сказано. Однако, и шутить тоже надо уметь. — Он глянул на Артура. — Помнишь, как ты с работой справился в восьмом классе? С Данилом Семёновым?

Елена повернула голову:

— Данил Семёнов? Это кто?

Анна оживилась, как будто щёлкнули тумблер «истории»:

— Ох, Леночка, это была гроза школы. Большой, тяжёлый, плечистый. Любил кого-нибудь шлёпнуть по затылку, портфель вырвать, толкнуть. Артура моего пару раз об стенку приложил — я думала, что у меня сердце от вида

таких здоровенных синяков разорвётся. А учителя… ну, что учителя — «разберёмся», «без конфликтов». И вот однажды приходит Артур домой тихий-тихий, глаза узкие, как у отца, когда тот чертёж читает. Я спрашиваю: «Что задумал?» А он: «Ничего, мам». Ну а наутро — тишина в школе, Семёнов сам уже ходит с синяком и никого не трогает.

— Мам, — смутился Артур, но улыбнулся краем губ. — Ну, было.

— А как было! — Анна подалась корпусом вперёд, упёрла локти в стол и зашуршала фартуком. — Слушай, Леночка. У Данила отец был страшен, сотрудник ОБХСС. За «четвёрку» по математике — ремень. За «тройку» — чуть ли не смерть на месте. Так Данил из-за этого завёл два дневника: один — настоящий, в портфеле, чтобы учителя ставили как есть; другой — «для отца», беленький, аккуратный, куда переписывал «хорошие» оценки. Однако, твой муж — у нас ведь голова, — подгадал перемену, остался «дежурить», открыл тайком портфель, нашёл «парадный» дневник и — тихо так, мирно — перерисовал туда свежую двойку. Строчку в строчку, пастой той же, линию положил, как чертёжник. Данил вечером принёс отцу «свою гордость», а там — как в снегу кирпич. Ну, а дальше ты понимаешь… Наутро явился аккуратный, тихий, как после стоградусной бани. Артур подошёл к нему и сказал: «Ещё раз тронешь — расскажу учителям про второй дневник, а они — твоему отцу». И всё на этом, хотя Даня мог бы озлобиться и мстить. Видать понял, с кем связался. Друзьями они, разумеется, не стали, но желаемый Артуру нейтралитет был налажен.

Елена, выслушав всё это, закрыла ладонью рот — то ли от смеха, то ли от удивления:

— Жестоко… но справедливо. И весьма хитроумно.

— Ум — тоже сила, — резюмировал Евгений. — Иной раз гораздо лучший эффект даёт, чем твёрдый кулак. Только применяй свои умения, сын, к хорошему Делу, а не к мести. Понимаю, что ты уже не в том возрасте, когда нужны нотации и разъяснения, но напомнить об этом считаю нелишним.

Где-то наверху хлопнула дверь, в эфире радио «Маяк» пробежали воспринимаемые фоном новости: очередная речь Горбачёва, юбилей какого-то завода, прогноз погоды («морозно, осадки в виде снежной крупы»)... Евгений подлил Елене шампанского, а мать положила на тарелку Артура ещё одно куриное крылышко. Затем отец выразительно поправил вилкой «шубу».

— А торт-то откуда? — спросил он, кивая на коробку «Праги» под сервантом. — Опять «по блату»?

— Очередь, — улыбнулась Елена. — И случай. Тётка из подсобки вынесла ещё два. Я взяла один. Не могла же без торта к маме прийти.

— Вот видишь, — с твёрдой уверенностью в голосе изрекла Анна. — Когда для серьёзного дела, то Всевышний всегда помогает. — Однако, после секундной паузы добавила, как всегда, тихо и с тревожно-напряжёнными нотками в голосе:

— И не для дела помогает, а по мирским пустякам; если просить по-людски.

* * *

— Ладно, — произнёс Евгений, взяв маленькую паузу и чуть откашлявшись, словно перед какой-то ответственной речью. — Раз уж разговор зашёл о памяти... Лен, принесла?

Его сноха внимательным взглядом спросила без лишних слов «точно?», на что Керин-старший кивнул утвердительно. Елена беспрекословно поднялась со своего места, вышла в прихожую и вернулась оттуда с полотняным свёртком, перевязанным бечёвкой. Она положила предмет на тот край стола, который не был заставлен праздничными блюдами. От принесённой ткани пахло старым шкафом, машинным маслом и словно веяло каким-то теплом.

Евгений аккуратно развязал узел бечёвки и без лишней спешки развернул полотно — в пространство вечернего

квартирного освещения выкатился так, словно выехал на незримых колёсиках, хромированный револьвер. Новый объект внимания блестел холодно, будто лёд, освещённый зимним фонарём. Длинный ствол, высокий курок, тёмная деревянная рукоять, отполированная множеством чьих-то ладоней… Анна инстинктивно потянулась своим правым запястьем ко лбу для того, чтобы перекреститься; затем задержала жест, но в итоге, всё-таки, перекрестилась.

— «Миротворец», — с некими нотками гордости изрёк Евгений. — «Colt». — Он переложил револьвер на сложенную салфетку, будто икону на антиминс. — Твой дед, Артур, получил его в те времена, когда мужчины были моложе, чем доставшиеся им шинели. По его рассказам, собранным из обрывков сведений бывших владельцев, этот «инструмент» ведёт свою родословную аж с 1886 года. Много где путешествовал, каким-то чудом очутился и в Бельгии, прибыв туда из нейтралитетных Нидерландов во время Первой мировой. На Западном фронте, куда были переброшены и наши войска, тогда грязь стояла выше сапог, и артиллерия раздавалась, как гром надо всем облачным небом.

Генерала вражеского полка угораздило попасть под такой мощный обстрел, что его кони взбесились и безудержно понесли упряжку, не слушаясь и сами не зная куда. Твой дед с двумя своими бойцами под огнём смог перехватить повод, схватил и укрыл эту трофейную «шишку», вывез немецкого офицера с поля боя. Тот выжил и уже в госпитале поблагодарил моего отца, любезную бумагу написал, а при расставании отстегнул револьвер и сказал: «Забери. Пусть будет твоим». При этом он подчеркнул: «Не для бахвальства о почётном трофее, а для того дня, когда оружие поможет вам вернуться домой».

Анна слушала всё это внимательно, как будто впервые, хотя данную историю знала давно. Её ладони лежали одна на другой, а большой палец поглаживал указательный: тихий счётчик старых тревог.

— Потом началась другая, ещё более разрушительная война, — серьёзно и не отвлекаясь от темы, продолжил Евгений,

но теперь его голос стал ровнее, как у инженера на совещании. — Советско-немецкая. Ваш дед говаривал временами: «Эта железяка — больше подарок, чем инструмент, но иногда, всё же, инструмент». Он и вправду редко стрелял: берёг. Помимо прочего, неоднократно подчёркивал: «Пистолет — не для гордости. Он для того, чтобы мальчишки вернулись с войны». Общие знакомые утверждали позже, что в Берлине мой отец ещё раз повстречал того самого, «трофейного» генерала, причём тогда, когда «ППШ» был уже разряжен. Времени на перезарядку точно не было, а немецкий офицер явно был намерен биться в этот раз до последнего, не попадая в плен в своей родной стране. Когда в голове у твоего деда, Артур, щёлкнуло, что жизнь разыгрывается на секунды, какое-то внутреннее чутьё, инстинкт помогли ему выхватить из кобуры этот самый дарёный револьвер. Вот так и получилось, что одному и тому же человеку из вражеской армии мой батя сначала спас жизнь, а спустя время её же отнял.

Отец взглянул на Артура. Его взгляд был длинным, как мерная линейка, и в то же самое время тёплым, как лампа под абажуром. — Когда твой дед умирал, он позвал тебя. Ты был маленький и забавный в тот момент, с крошками от сухарей, облепившими нос, но он очень серьёзно произнёс: «Артур, дарю его тебе, но обещай: если стране грозит беда, этот “Миротворец” обязательно встанет на сторону русского фронта, — всё в твоих руках». Помнишь ведь?

— Помню, — нетипично тихо и задумчиво ответил Артур и протянул пальцы вперёд, едва коснулся холодного металла. — Он пах маслом и железом, а ещё больницей.

— Вот и хорошо, что помнишь, — резюмировал Евгений и снова накрыл старый, но мощный «Кольт» полотном. — Это не игрушка, сынок. Это память. Это обещание. Возможно даже, что Ключ. — Он сделал короткую, но глубокую паузу. — Куда именно — не знаю. Но ключ точно.

Анна, наблюдая всё это, глубоко вздохнула, отпила из рюмки крошечный глоток, словно там находилось лекарство, успокаивающее нервы:

* * *

Тишину разбил приглушённый бытовой гул: на кухне зашипел поставленный чайник, в телевизоре тонко задребезжала заставка программы «Время», из подъезда донёсся далёкий детский смех — кто-то из местной ребятни на неровном картонном листе летел с горки.

— Давайте, — предложила Елена, — пока чайник греется, расскажу, как мы школьный хор готовим к 8-ому Марта. У нас Варька, семиклассница, поёт громко и мимо, но так старается, что весь класс, «прикрывая» её, заходит на нужную ноту. А мальчишка один, Костя, переводит глазами по нотам, как по карте. Говорю им: «Музыка — это не только правильно, это вместе».

— Правильно, — оживилась Анна. — В нашей жизни всё вместе надо. И правильно — хорошо, и вместе — хорошо. — Она пододвинула Елене тарелку с пирожками:

— Вот, Леночка, с капустой, горячие ещё!

Евгений снова разлил горячительные жидкости по задействованным ёмкостям, и разговор в очередной раз перетёк к делам. Он рассказывал про станок, «как часы», что пришёл из Чехословакии, но требует «нашего напильника». Про цеховика Гришина, который уехал в Афган, а теперь письма пишет, что «жарко, как в мартене». Про то, как план дружно обнял премию и ушёл с нею восвояси, а люди остались, «несолоно хлебавши».

— В Афгане…, — Анна тихо перекрестилась. — Боженька, сохрани всех наших мальчиков.

— Анекдот слышали? — неожиданно улыбнулся Евгений, оглядываясь вокруг для понимания, что никого не обидит. — В гастрономе покупатель спрашивает: «А где у вас колбаса?» — «В мясном». — «А мясо?». — «В колбасном». — «А правда?» — «Правды нет, есть только отдел печати». — Тут же отец сам себя осадил:

— Ладно, не смейтесь громко, а то и у стен уши растут.

Несмотря на это, смех всё равно прокатился вдоль стола тихой волной. Именно смех в этом доме всегда выручал в трудные минуты, как одеяло, которое укрывает от холода, но при этом не давит.

Когда вынули «Прагу», нож вошёл в шоколадный верх мягко, крошка посыпалась сладкой пылью, и на подготовленные тарелки, стоявшие рядом, были выложены влажные слои крема. Анна взяла тонкий кусочек, «чтоб не жалеть потом»; Евгений же выбрал себе весомую, как аргумент, порцию. Елена поставила сахарницу, варенье, чашки с золотым кантиком, и крепкий чай вдохнул в комнату пар свежей жизни.

— Артур, — неожиданно произнесла Анна, внимательно глядя сыну в глаза, — ты только, пожалуйста, не заигрывайся со своими интерпретациями. Живи Здесь. Здесь — жена, мы, твои студенты. Не вся жизнь — это формулы. Есть ещё Всевышний.

— Я здесь, мам, — подтверждающе ответил он. Действительно, в эти моменты почувствовал: здесь, и нигде больше. Как будто комната стала точкой координат, от которой можно отложить оси и строить график любой сложности.

— И помни, — добавил Евгений, вставая со своего места для того, чтобы налить ещё чаю, — успеешь. Если не остановишься. Это не про бег. Это про жизнь: идти — это и есть успевать.

В радиоэфире утончённо шевельнулось танго из прошлого, и Анна экспромтом напела два такта, не сдержавшись. Елена подхватила, продемонстрировав своё чистое природное меццо, и комната на минуту стала залом, в котором музыка и тёплый свет очень даже хорошо дружат.

— Мам, — решил продолжить ретроспективу согревшийся душою Артур, — а помнишь, как я дома «урок химии» показывал? — Он усмехнулся. — Пробку из бутылки в потолок…

— Помню! — всплеснула руками Анна, как будто это случилось позавчера. — С тех пор я пробки держу только

в дальних уголках. Соседка в тот раз ёрничала: «У вас здесь академия наук или полигон?».

Мать залилась звонким и переливным, как птичьи трели, смехом.

Ностальгические рассказы продолжились: то про очередь за маслом, где Анна «по знакомству» взяла полкило этого продукта к Новому году; то про соседского кота, который научился открывать холодильник с дефицитными припасами; то про первую учительницу Артура, которая писала в дневнике на каллиграфический манер и ставила точку аккуратнее, чем другие ставят подписи.

Тёмное покрывало ночи мягко опускалось на окна, морозные узоры расцветали веточками и папоротниками. Гдето вдалеке стукнул трамвай о стрелку — коротко, как будто раздался кивок незримого металлического маятника. Горячий чай и душевные беседы вкупе с алкоголем разогнали все лишние мысли и сомнения, настроение у всех присутствующих стало ясным и тёплым, хотя и с привкусом лёгкой усталости — как после интенсивной поездки на лыжах.

— Мама, — проникнувшись атмосферой вечера, произнёс Артур, счищая вилкой с тарелок крошки в общую тару для уборки, — спасибо тебе. Это всё… — он поискал слово, — оркестр. Ты — дирижёр. Отец — духовые. Лена — хор. А я — скрипка, которая иногда фальшивит.

— Ничего ты не фальшивишь, — парировала Елена и положила свою ладонь на руку родному и любимому мужу. — Ты просто иногда играешь очень сложную партию.

Евгений посмотрел на них и ничего не сказал. Он умел молчать таким образом, что само молчание становилось очередным тостом.

Чуть позже втроём привели в порядок посуду: Елена мыла, Анна вытирала, Артур ставил в сервант хрусталь и всё остальное на свои места. Евгений слегка задумчиво курил у приоткрытого окна — дым уходил куда-то в морозный свет фонаря, где, как медленные искры, кружились большие и грузные снежинки.

Все вместе обменивались друг с другом обрывками фраз через соседние комнаты — про батареи, что шипят, про кран, который «надо подмотать», про письмо двоюродной тёти из Куйбышева.

Перед уходом Анна обняла сына — настолько крепко, что он почувствовал её годы и силу одновременно. — Бог тебя храни, — сказала она ему на ухо. — Ты у меня умный. Только не забывай: ум без сердца опасен.

— Не забуду, — ответил Артур и, чуть помедлив, добавил:

— Обещаю.

В прихожей Елена затянула согревающий шарф, поправила мех на своей изящной шапочке. Евгений протянул головной убор и Артуру, хлопнул того ладонью по плечу — коротким, еле уловимым движением, но достаточно крепко. — «Миротворец» пока пусть побудет у меня, — сказал он негромко. — Потом заберёшь. Не потому что мне страшно, — он улыбнулся одними глазами, — а потому что так спокойнее. В шкафу он как якорь; а якоря должны быть на причале, не мешая идти дальше.

Дверь закрылась, замок щёлкнул привычной интонацией. На площадке пахло железом и пылью. Молодые супруги спустились вниз, и снег под их ногами затянул свою хрустящую песню. Артур оглянулся на окна — четыре тёплых проёма отчётливо виднелись на втором этаже. Там остались недоеденная «Прага», хрусталь, намоленная иконка под занавеской и завёрнутый в полотно револьвер — молчаливый корень семейной истории, тяжёлый и блестящий, как будущее, которое не угадаешь.

— Тебе хорошо? — спросила Елена мужа, беря его под руку.

— Хорошо, — ответил Артур. — Очень. — При этом он подумал, что надо бы научиться почаще вспоминать такие вечера, которые врезаются в душу совершенно естественно, но при этом не менее чётко, чем отточенные годами заучивания формулы: как звенит тонко рюмка о рюмку; как пахнет печёное яблоко; как отец говорит «успеешь, если не остановишься»; как мама шепчет «Бог тебя храни». Это — границы его мира. И якоря — тоже.

* * *

На следующий день Артур и Виктор снова оказались в кабинете ректора. На этот раз они принесли ему тонкую папку с аккуратно напечатанной пояснительной запиской.

Бумага была слегка серая, машинописные буквы местами неровные, но текст выглядел вполне официально.

Громов взял папку в руки, открыл её и пробежал глазами по первым абзацам. Его губы сложились в нескрываемую полуулыбку:

— «Энергетика, медицина, оборона, приборостроение…», — он пробормотал, бегло цитируя, вслух. — Вот это правильно. Конкретика, польза, а не только формулы.

Ректор откинулся на спинку кресла и глухо хмыкнул:

— В министерстве такие слова любят. Там не будут досконально изучать ваши графики, но если чётко написано, что Омск даст стране усовершенствованное оружие и новые лекарства, то бумагу не положат под сукно.

Громов поднял глаза на Артура:

— Так и нужно работать, Евгеньевич. Ты умён, но помни: наука — это не только уравнения. Это ещё и умение сказать партийцу то, что он хочет услышать.

Начальник захлопнул папку, положил её на стол и накрыл сверху ладонью:

— Я лично, под свою ответственность направлю эту заявку в Москву. Если кто-то спросит, скажу: наш университет готовит работу уровня союзных институтов. А там уже посмотрим, что ответят «свыше».

Виктор сиял, едва удерживаясь от восторга. Артур же снова молчал, прекрасно осознавая, что в этих бумагах не только содержится их надежда, но ими же и закрепляется зависимость коллег от чужой воли.

Громов сделал финальный акцент, достаточно тяжело ударив пальцем по папке:

— Запомните: в этот раз мы должны «выстрелить». Университет не имеет права ударить в грязь лицом.

Он — уже предсказуемо по сравнению с первым визитом друзей — махнул рукой:

* * *

Плоская тёмно-коричневая котлета находилась на витрине в очевидно заветренном виде, не внушая никакого доверия и скорее отбивая аппетит у проголодавшихся советских граждан, чем провоцирующая таковой. Тем не менее, она оказалась последней, и в этом факте, по большому счёту, не было ничего удивительного. На алюминиевом подносе под котлетой расплывалась жирная тень масла, а за стеклом пищеблоковской стойки женщина в белом колпаке скучающе убирала лопаткой крошки. В соседнем лотке доживала свой недолгий век гречка — несколько суховатая, но, в принципе, терпимая; в стойке с напитками тускло поблёскивали гранёные стаканы с лимоном.

Артур пододвинул к себе поднос, взял котлету, порцию гречки и стакан чая с ломтиком лимона — роскошью по местным сибирским меркам. Пар от чая поднимался прямиком вверх ленивыми клубами, пахло натуральными варёными яйцами и подогретым сливочным маслом. Керин прошёл вдоль гулкого зала, в котором под потолком подрагивали лампы дневного света. Многочисленные студенты азартно болтали, смеялись, наперебой стучали ложками, быстро уплетая за обе щеки нехитрую снедь. На мгновение Артуру показалось, что весь этот шум — это эхо одного и того же ожидания, просто у каждого оно своё: кто-то ждёт время экзамена, кто-то — звонок из дома, а кто-то — телеграммы из Москвы…

Один из учащихся, долговязый первокурсник в свитере стиля «ёлочка», сначала немного замялся, но затем, всё-таки, остановил Керина.

— Артур Евгеньевич, можно? У нас вопрос по домашнему заданию: вы говорили, «суперпозиция не исчезает, пока есть условия». А если условия — это мы? Ну, аудитория,

шум, пара… Мы не «убиваем» суперпозицию своим существованием?

— Хороший вопрос, — ответил Артур и впервые за это утро улыбнулся. — «Мы» не являемся шумом, если не вмешиваемся. Если не скачем по состояниям, как по ступенькам, а просто аккуратно наблюдаем. Однако, в реальной жизни «просто наблюдать» временами бывает труднее всего остального. Помните: время является очень хрупким и коротким, когда система ещё не «решила, кем ей быть». Его нужно уметь не испортить.

— Иначе говоря, не опаздывать на пару, — подмигнул второй студент своему заинтересованному преподавателю и резко дёрнул приятеля-энтузиаста за рукав.

За дальним столом помещения сидели Виктор и Николай. Белов как всегда, облокотился о спинку стула, находившегося подальше от прохода, словно прикрывая свой тыл. Щербаков неторопливо ел, крошил хлеб в суп, внимательно глядя в окно, за которым в сером апрельском небе осыпалась редкая, но всё ещё не сдавшаяся наступившей весне крупа снега.

— Ну что, герой науки, — произнёс Виктор, когда Артур подошёл к их немного задумчивой компании. — Снова выбрал всё самое свежее из меню?

— Оно единственное, что не сбежало, — ответил Артур, ставя принесённый поднос на общий стол. — Хотя, если честно, то от дополнения в виде студенческой пайки я бы сейчас не отказался.

— Сегодня у меня во время третьей пары.., — начал Николай, не отрывая своего взгляда от супа в своей тарелке, — один старшекурсник заявил, что «матрицы — это для архитекторов». Пришлось объяснить, что это не так, хотя, на самом деле, иногда хочется с этим утверждением согласиться.

— А у меня, — подхватил Виктор, — лаборантка залила жидким азотом новый термос. Пояснила, что у неё была версия, согласно которой «так он лучше охладится». Теперь вот ищем очередной термос.

Смех получился коротким, но особенно необходимым в этот момент. В нём ощущалось немного усталости, немного дружбы и чуть-чуть страха перед тем, что будет завтра.

— Виктор, — Артур резко понизил свой голос, — секретарь Громова что-нибудь говорила?

— Говорила, — вмешался голос справа. К их столу подсел Сергей Плотников — мужчина с белёсыми вихрами, которые он называл «электростатикой». Он присовокупил свой поднос к опередившим его «собратьям» и приветливо кивнул всем присутствующим разом. — С утра скакал на третий этаж; оттуда передавали, что человек из министерства изрёк слово: «Завтра будет ответ». Слово, правда, не телетайп, но всё-таки.

Артур кивнул, будто это укрепляло его внутреннее равновесие. Он взял вилку, ткнул ею котлету, и та неожиданно распалась. Керин улыбнулся: весьма символично получилось. Практически всё вокруг казалось ему не менее хрупким, чем этот несвежий «деликатес».