Скользкая лестница жизни

Констебль несколько растерялся, но не преминул приняться за обыск обшлага, из которого Джин, делая вид, будто она положила пять фунтов в это вместилище, на самом деле извлекла добычу — ту самую банкноту, которую спрятала туда в минуту своего задержания в ночь кражи и которую он целых два дня носил при себе, совершенно не подозревая о драгоценном вложении.

Полицейский мог сколько угодно ругаться, когда в гневе обшаривал обшлаг и ничего не находил, но разгадать обман не мог, и я не думаю, чтобы он когда-либо узнал, какую штуку с ним проделали, ибо всё выяснилось много позже, когда Джин уже была в безопасности и в одном из приступов хвастовства рассказала, как провела власти.

Это не случаи из моего собственного опыта, и я не могу поручиться за их достоверность; но, как я уже сказал, я охотно оказался бы тем человеком, который держал свечу, укреплённую в гнезде столь ценной бумажкой; и должен прибавить, что мне также хотелось бы оказаться тем, кто носил мундир с глубоким обшлагом.

Довольно о подобных рассказах, ходящих среди нас. Но я имел достаточно собственного опыта общения с Джин, чтобы утверждать, что она была самым «прирождённым вором» моего времени. До такой степени сама её натура была воровской, что я сомневаюсь, оказало ли бы на неё заметное действие обучение в школе для бедных детей. Дом, который она занимала на Джеймс-сквер, был настоящим «меновым банком», надлежащим образом оборудованным для дела. В углу дверной филёнки каждой спальни имелось маленькое отверстие, аккуратно закрытое деревянной пробкой, чтобы оно оставалось незаметным. Затем нижние филёнки были сделаны раздвижными, так что, подсмотрев через отверстие, когда погаснет свет, она могла через открывшуюся филёнку бесшумно вползти на четвереньках и взять часы с прикроватного столика или обшарить карманы одежды несчастного постояльца. Порою ей доставалась крупная добыча: однажды она «обработала» кого-то на четыреста фунтов; но в конце концов её саму «обработали» из-за ничтожной суммы в семь шиллингов шесть пенсов. Я слышал, что она до сих пор жива в Австралии и замужем, быть может, гоняет, словно пастушка из Аркадии, «овечек по пригоркам».

ПОМЕРАНЦЕВЫЕ ЦВЕТЫ

С каким бы усердием я ни исполнял свои обязанности, я никогда не думал, что совершаю то добро, которого ожидает от нас начальство, останавливая тех, кто скользит по скользкой шкале преступного падения. Они лишь начинают всё снова, а когда окончательно соскальзывают с неё, на их место приходят другие, чтобы пройти тот же путь. Если я и приписывал себе заслугу в уменьшении их числа, то подозреваю, что доктор Гатри сделал для этого больше меня. Иногда меня мучили угрызения совести от сознания, что я был суров со многими людьми, которых едва ли можно было считать ответственными за свои поступки. Без сомнения, я часто бывал незваным гостем на весёлых сборищах и пирушках, но в мою защиту можно сказать, что весельчаки эти развлекались за чужой счёт. Что ж, «вы срывали свадьбы, на которых одна из сторон была невиновна». Верно, но невиновную сторону привлекал блеск краденого золота, и почему жених, принимающий краденое, должен избегнуть убытка в большей степени, чем ростовщик, принимающий краденые вещи в залог? Нарядная воровка с крадеными померанцевыми цветами может казаться прекрасным зрелищем влюблённому простаку, но для меня она остаётся всего лишь воровкой, и если я обязан вырвать её из его объятий, то нахожу некоторое удовлетворение в том, что передаю её в объятия правосудия, которое прижмёт её к себе гораздо крепче.

В 1842 году наше управление было завалено жалобами на проникновения в дома с помощью поддельных ключей. За шесть недель таких случаев произошло не менее шестнадцати, и ни малейшего следа обнаружить не удалось.

— Послушайте, Маклеви, — сказал мне однажды лейтенант, — мы потеряем всякое уважение. Абердин станет над нами насмехаться, а Берик будет показывать на нас пальцем. Что же делать?

— Есть тут одна трудность, — ответил я. — Во-первых, я убеждён, что вор всего один; во-вторых, место, куда сбывается добыча, тоже одно; в-третьих, я всего лишь один человек; и, в-четвёртых, я не ангел. И всё же, несмотря на это, у меня есть надежда.

— На чём она основана?

— На вот этом маленьком образчике, — ответил я, показав ему лоскуток набивной ткани, величиной не больше двух монет по кроне.

— Почему вы возлагаете столько надежд на такую тряпицу?

— Я получил его, — ответил я, — от миссис ———, хозяйки дома на Ричмонд-стрит, последнего из ограбленных, а миссис Тик, старьёвщица с Каугейта, полагает, что сумеет подобрать к нему подходящую ткань.

— Это кое-что обещает.

— Кажется, я уже определил и пол преступника, — сказал я, намереваясь пошутить.

— Мужчина или женщина?

— Женщина, — ответил я.

— О, значит, нечто сугубо женское, — сказал он. — Надеюсь, речь не о предмете, имеющем отношение к зелени?

— Нет, о том, что предшествует этому и бывает прежде. Не можете догадаться?

— Нет... да... постойте... померанцевые цветы?

— Именно, померанцевые цветы, — сказал я. — Воровка собирается замуж. Приданым она обзавелась в том самом доме на Ричмонд-стрит, а под конец прихватила и свадебное украшение невесты.

Наша беседа закончилась смехом, поскольку, в сущности, мы едва ли говорили всерьёз, и я отправился к миссис Тик, прекрасной представительнице своего ремесла, которая скорее отдала бы весь свой товар, стоивший сотни фунтов, чем положила бы себе в карман хоть пенни за краденые вещи. По дороге я продолжал прежние размышления об этой удивительной череде ограблений. Как я уже сказал, у меня почти не было сомнений в том, что все они совершены одной рукой; но, принимая во внимание короткий промежуток времени, трудность выслеживания и ограбления хотя бы одного дома, многочисленные возможности быть замеченным, препятствия в виде замков, случайности, столь частые при сдаче вещей в залог или их продаже, множество расспросов и расследований, уже предпринятых людьми проницательными, я не мог не восхищаться ловкостью, какой прежде не встречал за всю свою службу. А если моя причудливая догадка относительно пола была верна, то каким удивительным созданием должна была быть эта женщина!

— Во всяком случае, она меня достойна, — сказал я себе; а поскольку мы, люди необразованные, любим каламбуры, то прибавил исключительно для собственных ушей: — Я поймаю её, хоть через толстое, хоть через тонкое.

Но не сердитесь на моё остроумие; оно лучше, чем вы думаете, ибо разве вы не помните человека по фамилии Тин, над дверью которого висят три шара?

И, не оставшись равнодушным к впечатлению от этой одинокой попытки блеснуть умом вне моей обычной сферы, я вошёл в лавку старьёвщицы.

— Ну, миссис Тик, — сказал я, — удалось ли вам подобрать ткань к моему образчику?

— Право же, думаю, удалось, — ответила добрая женщина, хотя знала, что по всей вероятности дорого поплатится за свою честность. — Вот платье, — и, взяв образчик из моих рук, она продолжала: — Видите, оно самое; да, точь-в-точь та же ткань. Где же вы на всём белом свете раздобыли этот лоскуток? Видно, связываться с вами не к добру, вы страшный человек; но, знаете ли, я всё-таки никак не могу поверить, что это платье было краденым.

— Я и не говорил, что оно краденое, миссис Тик.

— Да, но когда фермер бежит за лисой, перепрыгнувшей через ворота, это верный знак, что куры уже передохли.

— И я не говорил, что оно не краденое, — ответил я, ибо у меня были причины соблюдать осторожность.

— Что ж, если говорить по совести, мистер Маклеви, я и вправду не думаю, что оно краденое.

— А почему?

— Да просто потому, что принесла мне его такая трудолюбивая особа, как Лиззи Горман.

— Та самая хорошенькая разносчица, как её называют молодые парни? — спросил я.

— Она самая.

— Отчего же вы так верите Элизабет?

— Да потому, что знаю её много лет; никто не может взглянуть на её хорошенькое, такое простое и милое лицо и не убедиться, что она честная девушка. К тому же она так давно ходит по Эдинбургу со своим товаром, что, будь она нечестной, её давно бы разоблачили.

— Что ж, она и в самом деле выглядит честной девушкой, — сказал я. — Много ли других вещей, помимо платья, вы от неё получили?

— Целую кучу, — ответила она. — А знаете что, мистер Маклеви?

— Если бы я знал, что именно, то, пожалуй, мог бы и ответить, — сказал я, поддерживая доброе расположение моей собеседницы.

— Сегодня у Элизабет свадьба, — прошептала она мне на ухо.

— Померанцевые цветы! — пробормотал я.

— Да, померанцевые цветы, — повторила миссис Тик; — Лиззи уже и до них добралась.

Я вовсе не хотел, чтобы миссис Тик услышала моё бормотание, но её ответ убедил меня, что пробормотал я недаром.

— А кто же этот счастливец? — спросил я, хотя за веточку померанцевых цветов я не дал бы и гроша в сравнении с другим молодчиком.

— Всего-навсего сапожник, — ответила она; — зато у Элизабет есть деньги и полный дом добра, всё добыто собственным трудом, и она говорит, что поможет ему открыть своё дело.

— Что ж, дело представляется многообещающим, — сказал я и, немного подумав, добавил: — Если только свинья ему не помешает.

— О, теперь для свиньи уже слишком поздно; вы ведь не шотландец и, может быть, не знаете старого стишка:

Долго ухаживать, а после венчаться —

Вот верный способ неудачи дождаться;

Сперва пожениться, потом ухаживать —

Вот как надёжнее свинью не подпускать.

Да, эта скотина редко является в самый день свадьбы, чтобы раскидать ленты и померанцевые цветы.

— Не уверен, — рассеянно сказал я. — Но оставим в стороне свадьбу этой чрезвычайно трудолюбивой девушки: у меня есть к вам просьба. Не могли бы вы сберечь это платье и все прочие вещи, которые принесла вам Элизабет?

— Сберегу, — ответила она; — только Господь знает, как мне собрать их все вместе. Их на целую телегу наберётся, но я нисколько не опасаюсь, что они добыты нечестно.

— Надеюсь, что так, — сказал я, покидая лавку с намерением вернуться в управление за перечнем имущества, похищенного из шестнадцати домов, а затем, пожалуй, наведаться и к хорошенькой невесте.

Продолжая путь, я стал собирать воедино обрывки своих прежних сведений об этой хорошенькой разносчице. Её довольно хорошо знали благодаря нескольким особенностям. У неё было цыганское лицо, со свойственной этому народу сдержанностью, смешанной с простодушием, которого он редко выказывает, а в одежде её, почти квакерски простой, проявлялось всё то щегольство, какое чрезвычайная заботливость и превосходный вкус способны придать самым незатейливым вещам. Она резко отличалась от толпы городских торговок, стоя гораздо выше их корзин и тюков с товаром. Мы видим их каждый день. Одни скрываются под горой блестящих жестяных изделий; другие окружены целым лесом плетёных вещей в виде корзин и сумочек; третьи радуются куче чёрных жестяных совков; многие посвящают себя кухням, где показывают служанкам белые чепцы из корзины, аккуратно прикрытой белым полотенцем; торговцы яблоками и апельсинами встречаются повсюду, а торговки копчёной сельдью, вероятно, занимают самую нижнюю ступень этой иерархии. Презирая всё это, Элизабет редко бывала обременена чем-либо большим, чем аккуратный свёрток в бумаге. Часто у неё не было даже его, и, более того, я нередко слышал замечания, что никто не знает, чем именно она торгует. И всё же поразительно было, с какой готовностью её впускали в дома с довольно высокими дверями, а попав внутрь, она без труда продавала тайный товар, вероятно извлечённый из-под платья, и, несомненно, по выгодной для себя цене — благодаря обаянию жалобного простодушия, которому помогал всегда наготове рассказ о трогательной сироте. Немного поразмыслив над всем этим, я вскоре пришёл к заключению, что только такая мастерица, основательно знакомая с внутренним устройством столь многих домов благодаря дерзкому глазу и чуткому уху, могла совершить все шестнадцать проникновений за шесть недель. И не было бы преувеличением утверждать, что померанцевые цветы попали сюда не случайно, если она заранее знала о них в доме, где готовилась свадьба, и получила эти сведения во время одного из прежних посещений.

Теперь моя хорошенькая разносчица всерьёз меня заинтересовала. Её движение по шкале теперь шло вверх. Редко случается, чтобы воры скользили вверх, к чертогу Гименея; и даже если бы у меня не было иной побудительной причины, кроме желания увидеть молодую женщину, способную творить подобные чудеса, я прошёл бы двадцать миль, чтобы взглянуть на неё в свадебном наряде, с померанцевыми цветами и всем остальным. Вскоре я закончил свой список; по правде сказать, я уже несколько торопился. Апатия, в которой упрекал меня лейтенант, сменилась воодушевлением. Странная извращённость человеческого сердца! Я почувствовал ревность к сапожнику. Он был недостоин такого совершенства. Невеста должна была достаться мне во что бы то ни стало, даже если бы мне пришлось уступить мою красавицу более высоким притязаниям министра колоний.

Получив свой список, я снова направился на Каугейт и, проходя мимо лестницы, ведущей к жилью жениха, увидел первые признаки толпы, которая должна была почтить это сочетание сына Криспина и дочери, несомненно, той знаменитой богини, что получила от Вулкана отмычки за поцелуй. Толпой я займусь позже и, возможно, доставлю ей куда больше удовольствия, чем диковинное зрелище, поглазеть на которое она собралась. Пока же мне нужна была миссис Тик, и, снова застав её на прежнем месте, я как можно быстрее просмотрел вместе с ней длинный список и окончательно убедился, что её оценка в целую телегу была не так уж далека от истины.

— Теперь я полагаюсь на ваше честное слово, — сказал я ей. — Вы должны позаботиться о том, чтобы сохранить все эти вещи ещё час или около того, ибо с сожалением вынужден сообщить, что мне придётся забрать их у вас.

— Да возможно ли это! — воскликнула она, несомненно имея в виду виновность своей трудолюбивой протеже, а затем, смягчившись до подобия улыбки, продолжала: — Уж не собираетесь ли вы, в самом деле, уподобиться тому животному, о котором мы говорили? Невеста уже одета, жених поднялся, священника ждут с минуты на минуту, а толпа стоит у дверей. Бедная Лиззи, бедная Лиззи, могла ли я когда-нибудь такое о тебе подумать!

— Что ж, признаюсь, я во всяком случае намерен побывать на свадьбе, — сказал я. — Они не проявили любезности пригласить меня, но мне нередко приходится не замечать обид, нанесённых друзьями.

И, оставив мою честную старьёвщицу на самой вершине её изумления — если не с воздетыми руками и раскрытым ртом, — я направился к дому торжества, на которое, как и на все подобные торжества, ложится тень того тихого приличия, если не торжественности, какую чёрный сюртук и белый галстук умеют набрасывать на трепещущие сердца и окрылённые надежды. Толпа к тому времени увеличилась, и среди прочих там находился мой помощник, поджидавший меня, хотя с виду он был занят только усмирением шумного сборища. Преобладали ирландские парни и девушки; они выкрикивали свои возгласы, среди которых крики «Сапожник и разносчица, ура!» едва ли могли показаться наверху почестью. Говоря об ирландских парнях и девушках, я включаю сюда и шестидесятилетних людей, суровых и сморщенных во всём, кроме сердца, которое всегда остаётся таким же молодым и свежим, как у мальчишки. И кто же не испытывает интереса к вечнозелёному дереву супружества, хотя его красные ягоды нередко полны горечи и смерти? Молодые смотрят на него в будущее, а старые — назад, одни со смехом, другие со вздохом, но интерес всегда один и тот же. Более того, я не уверен, что даже во вздохе не таится немного надежды вплоть до последней песчинки, когда уже всякое иное «удовольствие перестало радовать». Простите меня: мне нечасто приходится проповедовать о браке, кроме браков между законом и пороком, где ярмо неприятно, а между тем, быть может, менее неприятно, чем во многих союзах, начинающихся с любви с одной стороны и привязанности с другой. Но вот я снова сыщик.

— Констебли готовы? — шепнул я помощнику.

— Да, они у подножия лестницы за мучной лавкой, на другой стороне.

— Тогда оставайся на месте и поглядывай на окно.

— Не полетят ли оттуда полупенсовики? — со смехом спросил он.

— Боюсь только, как бы мне не уменьшить их счастье, — ответил я, не желая уступать ирландцу в остроумии по случаю свадьбы, как бы плохо оно мне ни давалось.

И, пробираясь сквозь шумную толпу, которая теперь кричала: «Маклеви!», «Он собирается увести невесту!», «Сапожник украл его лакированные сапоги!», «Невеста будет спать в полицейской камере!» и тому подобное, я поднялся по лестнице, пока не достиг зала, где должна была состояться свадьба. Хотя меня не приглашали, при входе я, как говорится, не стал церемониться, но открыл дверь и встал среди самых почётных гостей. Пожалуй, столь таинственный гость не появлялся ни на одной свадьбе со времён знаменитого посетителя в Джедборо, где танцевал король; однако мне было не до выражений изумления. Само зрелище представляло достаточный интерес для всякого. Моё внимание было прежде всего обращено на голову невесты, где должны были находиться померанцевые цветы, и там они действительно красовались, как и следовало, в обрамлении зелёного мирта. Я был настолько занят этим, что не могу сказать, будто именно тогда рассмотрел платье Элизабет — превосходный шёлк цвета лаванды с глянцевой поверхностью, украшенный столькими бантами, что их хватило бы связать шёлковыми узами всех влюблённых в комнате; кружевные воротник и рукава, какой именно работы, мне неизвестно; серые башмачки, ожерелье и браслеты; белые лайковые перчатки, под которыми, несомненно, скрывалось немало колец. Всё это я заметил скорее впоследствии, тогда как мой практический взгляд, пока собравшиеся пребывали в полном молчании, обегал комнату, где, если мне не изменяла память о моём списке, я увидел настоящую груду всевозможных вещей, собранных из шестнадцати вскрытых домов, в которые столь трудолюбиво проникала хорошенькая невеста.

Мой осмотр занял всего несколько быстрых взглядов, после чего я снова обратился к присутствующим. Изумление достигло высшей точки, и всё же, как ни странно, единственной, кто стоял неподвижно, не обнаруживая никакого внутреннего волнения, кроме опущенных глаз, затенённых длинными ресницами, была Элизабет Горман. Я нисколько не сомневался, что она понимала цель моего посещения, и не удивлялся тому, что существо с такими крепкими нервами, способное на совершённое ею, стояло передо мной среди всех своих друзей и в присутствии будущего мужа неподвижно, словно глыба белого мрамора, — без малейшей прибавки к бледности, без дрожания губ, без безумных взглядов, вызванных страхом.

— А вы кто такой? — воскликнул наконец будущий сапожник; — вас не приглашали.

— Нет, я позволил себе явиться без приглашения, — ответил я, окидывая взглядом молодого сапожника, одетого с безукоризненным совершенством, от блестящего галстука до сияющих сапог, столь опрятного и нарядного, что вкус Элизабет наверняка участвовал в его приготовлениях. И он не был совершенно лишён права на подобную роскошь, если судить по числу домов, с которых была собрана дань для приданого, предназначавшегося ему и с помощью которого он собирался стать хозяином собственного дела.

Тут поднялся настоящий вавилонский гвалт голосов: «Не имеет права!», «Маклеви не имеет права здесь находиться!», «Выгоните его!». На всё это я обращал мало внимания: меня больше заинтересовало движение Элизабет, чья правая рука, казалось, шарила у кармана. Карман в свадебном платье! — да, именно так. Элизабет Горман была невестой особого рода: даже в её свадебном наряде имелся карман, и лежало в нём нечто большее, чем батистовый носовой платок.

— Я помогу вам достать платочек, Элизабет, — сказал я.

И, опустив руку в это священное хранилище, вытащил два поддельных ключа.

Этими двумя ключами она отперла (я забегаю вперёд) все шестнадцать домов. Я произвёл это движение таким образом, что, полагаю, никто, кроме самой Элизабет, не мог узнать, что именно я извлёк; она же, казалось, заботилась об этом открытии не больше, чем до тех пор заботилась о любой части происходившей церемонии.

— А ещё померанцевые цветы, — сказал я, — и на них я тоже положил глаз, — прибавил я, когда, надеюсь, очень осторожно снял венок и, несмотря на неизбежное смятие столь выразительного символа блаженства, положил его к себе в карман.

Теперь шум стал всеобщим, а Криспин, решив, что задета его честь, пустился в высокопарные речи. Он даже принял боевую стойку и начал размахивать кулаками со всей отвагой джентльмена, призванного защищать оскорблённую невинность. Ни Доузабель, ни Дульсинея, ни какая-либо другая героиня романа никогда не имели столь грозного защитника; однако мне вовсе не хотелось принимать вызов сапожника. Я удовольствовался тем, что протиснулся между несколькими гостями к окну, постучал два или три раза и затем занял место рядом с Элизабет. Дверь отворилась, и вошёл мой помощник.

— Я намерен предъявить права на эту молодую женщину как на свою невесту, — сказал я, внутренне посмеиваясь. — Её имуществом распоряжусь я, а пока все вы покиньте комнату. Очистите помещение, офицер, — добавил я, когда гости стали медлить и роптать.

Разумеется, мой помощник, желая побыстрее освободить комнату, выпроводил их, причём последним замешкался сапожник, взгляд которого, обращённый к Элизабет, заключал в себе столько того, что называют чувством, что мог бы тронуть даже её, однако она встретила этот призыв с тем же холодным равнодушием, какое выказывала на протяжении всей странной сцены. Я не утверждаю, что она ничего не чувствовала. Едва ли возможно предположить, чтобы молодая женщина, наряженная к свадьбе и оказавшаяся в руках полиции, с изгнанием впереди и позором позади, оставалась невозмутимой; однако душевный склад таких созданий столь своеобразен, что они не подают никаких естественных знаков, и мы совершенно не способны их понять. Мы не можем сомневаться, что в их душе что-то происходит, глубоко и далеко за пределами даже наших догадок; но что именно — никогда не было известно и никогда известно не будет, ибо у них самих нет ни слов, ни знаков, которыми они могли бы это выразить. Когда мы таким образом остались одни, можно было ожидать, что она подаст мне какой-нибудь знак, что она человек, но нет: она стояла во всём своём великолепном наряде, невозмутимая и недвижная, её цыганское лицо было спокойно, если не безмятежно, взгляд твёрд, и она не произносила ни единого слова. — А теперь, Элизабет, — сказал я, — смею думать, что вам известна причина этого вторжения: вас обвиняют в проникновении не менее чем в шестнадцать жилых домов и похищении из них многочисленных ценностей, и я должен вас арестовать.

— Очень хорошо.

— Есть ли у вас ещё ключи, кроме тех, которые я нашёл?

— Больше нет.

— И только ими вы пользовались?

— Это вы можете выяснить сами; я ни в чём не признаюсь.

— Тогда приготовьтесь идти со мной; возьмите шаль и шляпку.

И, не выказывая больше никаких признаков того, что её хоть сколько-нибудь затронуло раскаяние или стыд, она спокойно принялась надевать эти предметы одежды.

— Я готова.

«Уж слишком всё серьёзно», — подумал я, посмотрев на стоявший сбоку столик и увидев вино и пирог. Мне захотелось придать происходящему более весёлый вид.

Разве когда-нибудь невесту уводили, не предложив ей прощального бокала, хотя бы стакана её собственного вина?

Однако нет, ничего не получилось. Элизабет не желала ни принимать, ни предлагать, и потому мне тоже пришлось обойтись без своего стакана.

— Оставайтесь в доме, — сказал я помощнику, — пока я не вернусь. Я поставлю констеблей у подножия лестницы.

И, взяв Элизабет под руку, я вышел среди такого шума, от которого всколыхнулся весь Каугейт; да и немудрено, ибо подобной сцены там, быть может, никогда прежде не видели и уж, конечно, не видели с тех пор. Когда мы проходили мимо, миссис Тик всплеснула руками; не меньше удивлялись и прочие соседи, считавшие Элизабет образцом трудолюбия и строгого поведения.

Доставив мою невесту куда следовало, я распорядился вывезти из дома краденое имущество. Оттуда вынесли всё, кроме стола, стульев и остова кровати, и даже нескольких страниц не хватило бы, чтобы перечислить плоды трудолюбия этой молодой женщины. Но возвращение вещей от миссис Тик оказалось совсем иным делом. Я не спал до четырёх часов утра, извлекая и опознавая многочисленные предметы самого разного рода, хранившиеся у неё в помещении.

Впоследствии моя невеста предстала перед Высоким судом; и здесь мне будет позволено заметить кое-что о кажущейся бесчувственности людей её склада. Мне часто приходилось замечать, что эти немые, непроницаемые жертвы в конце концов скорее готовы уступить, чем ваши многоречивые защитники собственной невиновности. Я принимаю эту особенность за доказательство того, что они истекают кровью внутри, и что, пока мы сердимся на них за то, что называем противоестественностью, они расплачиваются за всё иным способом. Эта необыкновенная девушка, после всего своего молчания и кажущегося равнодушия, признала себя виновной в десяти отдельных случаях проникновения в дома, причём все они были совершены с помощью тех двух ключей, которые я достал из её кармана на месте предполагавшейся свадьбы. Наказанием ей стала четырнадцать лет ссылки в колонию, и она выслушала приговор без вздоха и без слезы.